Стал умником трёхпроцентным,
На сто поглупел слегка.
За мною плетутся следом
Посконных три старика.
Один с головою чёрной,
Другой с головой, как склад,
А третий — как я, никчёмный, Процентов на пятьдесят.
Сколько ещё нам, топать,
Землю собой топтать?
Дни погружая в копоть,
Яму на дне копать?
Я скрыть не смог в себе урода.
А что поделаешь — порода!
Прости меня во сне
Из чистого упрямства.
На мятой простыне
Свернулись в ком пространство
И время. А потом
И дальше — столько света,
Что наш с тобой дурдом
Кончается на этом.
Говорит весомо: “Годен,
Хоть чуток и постарел.
Хватит жаться в переходе,
Водку жрать на пустыре.
Отпусти себя по ветру,
Как сорвавшийся листок.
И тогда в тебя поверю,
Как в себя ещё не смог".
Прочь выскребаешься из рая,
Почти выходишь из себя,
Обёртки прошлого сдирая
И свежей кожею скрипя.
Тоской вселенской не болея,
А лёгкой формой ностальжи,
Когда последний шрам белее,
Чем из керамики ножи.
День какой-то жидкий,
Ночь зато густа.
Хлопнешь стопку Шнитке
Словно бы полста.
В бреющем полёте
Словно сквозь очки:
Скрипки, вертолёты,
Серые волчки.
Чтоб в уме своём остаться,
Допалив чужой дотла,
Протекаешь сквозь пространство
От стекла и до стекла.
Где-то криво, где-то ровно,
Как мерцание блесны,
Медно и холоднокровно —
От стены и до стены.
По мимолётным травам,
Клубится синева
В мешке моём дырявом
Кончаются слова.
Почти что невесомы
Часы ночей и дней,
Что сеном да соломой
Всклокочены на дне.
Их подстелить бы гуще,
Чтоб присно не смогли
Нас тяжестью расплющить
Вдруг замершей земли.
Мы запивали тьмою свет,
И жили словно на манеже,
Где было нам так много лет,
Что и сейчас ничуть не меньше.
Когда же грим сползал с лица,
Как-будто раненый с носилок,
Мы оставляли ныть сердца
Среди оваций и опилок.
Дайте ласточку стрижу,
Приму дайте кенту,
Заплутавшему ежу —
Липку изоленту.
Дайте маршалу огня
В самом диком поле,
Дайте голому коня
И волос поболе.
Свиньям выдайте корма,
Словно божью милость.
Дайте мне сойти с ума,
Чтобы прояснилось
Это просто жизнь такая,
Не стечение причин,
Что всё глубже протекает
Время сеткою морщин.
Это просто дело к ночи
Сквозь густую круговерть.
Если капля камень точит,
То чего уж нам хотеть?
Давай, на лица не взирая,
Без жалких поисков причин,
Всех возвратившихся из рая
Сажать на строгий карантин,
Чтобы не путали нам карты,
Неся потусторонний бред,
Про то, что мы не виноваты,
Про то, что в нас таится свет,
Про то, что глубже высь, чем бездна.
Но нами пройдено уже,
Как пусто и не свято место
В непробудившейся душе.
Ну, так сколько же можно вопросами?
Как булыжники в поле разбросаны.
Не пора ли собрать урожай?
С гулькин нос лет осталось до осени.
Но душа
Ждать не может, вину ищет в истине,
И соломки пытается выстелить
Там, где вышли уже из игры,
Чтоб гулять по заброшенной пристани
До поры.
А небо краснело, как знамя,
И с ним сквозь растерянный мрак
Бежали куда мы незнамо,
Дышали неведомо как,
Теряя остатки приличья,
Хмелея от смачных идей.
А тени меняли обличья
Домов и случайных людей.
Отчего же ты чёрно так смотришь,
Даже чуть поднывает ребро?
Ну, какой тебе к чёрту я сторож?
Ну, какой ты мне названный бро?
Это я ведь отбился от стада,
Но вернулся домой поутру,
Чтоб от резкого слова и взгляда
Острый холод скользнул по ребру.
Ты безумнее поди пьяной Маргариты.
Говорила мне: "Гляди!", а глаза прикрыты.
Говорила мне: "Приди!", двери запирая,
Чтобы не срывал плоды бережного рая.
Но позорно трезвый я сном одним лишь мучим:
Как ползёт в траве змея шёпотом гремучим.
Средь сплошного человечества
И душевной болтовни
Одиночество не лечится.
Мы такие — не одни,
Нас таких — вагон с тележкою.
Но куда не ляжет шаг,
Как орлу с заветной решкою,
Нам не встретится никак.