Полюбишь меня, как Бонда,
Я пальцы твои сотру.
До самого горизонта
Иссохли слова во рту.
Остались пароли, явки,
Покуда не засекут
Свиданье в маршрутной давке
На скудные пять секунд.
И душно в темноте, и жарко,
Но мыслей кружится балет,
А память словно театралка
Глядит в заляпанный лорнет.
И хоть оркестр чуть фальшивит,
И спотыкаются тела,
Но мнятся издали большими
Порой и мелкие дела.
В детстве щёлкать любил на счётах
И заживлять обиды,
И до чёрта боялся чёрта
Из темноты забитой
Хламом. Если он под кровать
Перебирался после,
Приходилось его скрывать
От непричастных взрослых.
Покуда мир земной
Кондрашка тьмы не хватит,
Лежать с тобой в одной
Расшатанной кровати.
Когда же темнотой
Окажешься ты стёрта,
Признав тебя святой,
Заснуть, послав всё к чёрту.
Спасибо, Боже, что не дал
Застыть в одной навеки позе,
Что хоть едва тебя я знал,
Ты всё равно меня не бросил.
За то, что столько зим и лет,
Стремясь к заветному ответу,
Я принимал весь этот свет
Почти за чистую монету.
Жизнь бессмысленна без смысла.
Это вовсе не секрет:
Если нету в жизни смысла,
Значит, смысла в жизни нет!
Хоть гадали: "Что б мы выбрали?",
Но уже узнаем вряд ли,
Ведь ступать нам в эти выбоины
Также больно, как на грабли.
Словно птицы мы рассеяны,
Будто звери — в беззаконьи.
Спим, и снится нам, как сеем мы
Зубы острые, драконьи.
Там, где вера, там и ересь,
И неверия осот.
Посмотри, какая прелесть
В нашем садике растёт!
Плод сочится тёмно-красный,
Опадает в руки сам:
Самой присной, и прекрасной,
И неясной небесам.
А мы в тотальном карантине,
По нам соскучились до слёз.
И не хватает кератина
Во глубине седых волос.
И слово жалобно трясётся,
Не находя во мгле тебя.
И глаз соскучился по солнцу
В дождливой кровле сентября.
И мир внезапно замирает,
Болит предчувствием нутро.
А время руки потирает,
Как бес, похеривший ребро.
Что-то было брошено,
Что-то вдруг подобрано.
Много нехорошего
Было, как и доброго.
Душу забивали мы
Суетой наивною.
И незабываемо
Это неизбывное.
На миллион замков закрыт
Святой Пандоры ящик чёрный,
Топор войны в углу зарыт,
И, значит, больше не причём мы.
Осталось только лишь одно
Универсальное плацебо —
Или залечь скорей на дно,
Или взлететь уже на небо.
Не прекращается враньё
Самим себе. Само собою,
Что это прыткое йо-йо
Всем нам подарено судьбою.
На миг лишь стоит перестать,
Отгородившись от игрушек,
И мир, что был тебе под стать,
Почти срывается с катушек.
Порою рвано и мучительно
Терзает ночью жуткий страх,
Что всё заранее просчитано
На недоступных серверах.
И то, что близко нам и дорого,
Что окрыляет и болит,
Однажды, обратившись в облако,
Вдруг безвозвратно полетит.
Мир подёрнулся лужами,
Ни черта не пройдёшь.
Может, это и к лучшему,
Что не кончился дождь.
Отыскать и не пробую
В мутном небе звезду.
Ной, не ной — допотопную
Смыло прочь суету.
И осталось, воистину,
Лишь расслабленно течь,
Чтоб для будущей пристани
Ситных тварей сберечь.
Ослепляет нощный дальний
Оттого что вдруг близки.
А в сентябрьской читальне
Пожелтевшие листки.
Замирает шелест мокрый
За капризным ветром вслед,
Будто даже мысли смолкли
Перед тем, как сдулся свет.
Покрытый памятливой копотью
И просолившись впрок и всласть,
Бреди туда, куда ни попадя,
Чтобы на месте не пропасть.
Но если не даёт распутица
Уйти осколками дорог,
Тогда не хнычь на то, что улица
Вдруг уплывает из-под ног.
Впервые за сотню царств,
За тысячи лет впервые
Кончается вздорный фарс,
Дорожки его кривые.
Груз прошлого напрочь смыт,
Простор впереди неведом.
И голубь уже летит
За вороном чёрным следом.
Хоть ноют бессовестно рёбра,
И скулы снежком занесло,
Но вновь я спокоен и собран,
Шалтаям-болтаям назло.
И даже почти что не больно
Глядеть, от истерик устав,
Со стенки своей колокольни
В чужой монастырский устав.