Валерия Дмитриевна Пришвина вспоминала, как писатель говорил: "За каждую строчку моего дневника — десять лет расстрела". Он писал об ужасах коллективизации и раскулачивания, о репрессиях и падении нравов, но был уверен, что "в советской власти вечности нет".
"Я — Сталин. Каждый — Сталин. Пока мы не освободимся внутри себя, ничто не изменится", — писал Пришвин.
Очень надеялся, что от безумия и темноты "новых людей" спасет образование, и считал повсеместное открытие школ едва ли не лучшим, что сделала советская власть: "Все идут в школу, это же аргумент!"
В 1931 году он услышал от приятеля, что рабочие вечерней школы называют тургеневских девушек шмарами. И записал: "Пусть под именем шмар входят в их души эти тургеневские девушки, они будут преображать эти души незаметно для них".
Свет и гармония, к которой всем существом стремился Пришвин и которой не мог найти в окружающей действительности, пронизывала все его произведения.
Но в конце 30-х на него обрушиваются критики, обвинив в том, что "беленький Пришвин" будто не замечает военной угрозы для СССР и продолжает писать про полянки и обитателей леса.
Его новую книгу "Лесная капель" отказываются издавать. В 1943 году, правда, о ней вспомнили и все же выпустили. "Понадобилась, понадобилась людям красота!" — записал Пришвин в дневнике.
