Про оккупацию Кёнигсберга. Истории - одна чудовищнее другой. И при этом каждое первое чудовище не осознаёт, какое оно чудовище.
https://meduza.io/feature/2016/04/12/zashla-nemetskaya-semya-prosili-hleba
Когда в 1947 году я пошла работать в школу, мне до нее было очень плохо добираться, ведь трамвайные пути не работали. Тогда мне и мужу дали ордер на любой дом в районе школы. Мы с Сашей очень долго выбирали, и нам наконец пришелся по вкусу домик. Там жили четыре немца. Представители домоуправления предложили им выселиться в течение 24 часов. Причем, заметьте, брать с собой вещи им не разрешили. Вернее, разрешили брать узелок весом не более двух килограмм. И только в некоторых случаях, если, допустим, многодетная семья, разрешали брать груз до семи килограмм.
Трудно передать словами, насколько нас поразила ванна. Мы понятия не имели, что это такое. Мама решила, что раз она стоит на кухне, значит, служит для хозяйственных целей. Поэтому мы клали в нее свои вещи, в том числе и кухонный инвентарь. <…> Вспоминаю, как мы удивились, впервые в жизни увидев раковину. Никто даже понятия не имел, что это такое и для чего нужно. Она поразила нас даже больше, чем ванна. Раковина была очень интересной формы: шла полукругом и примыкала к стене. Отец был самодуром, поэтому даже знать не хотел, как ею пользоваться. Долгое время мы выносили воду из дома, как и помои. Раковина же служила нам для других целей, мы сидели на ней. Позже мы, конечно, поняли ее предназначение, но по-прежнему не пользовались.
Как только приехали, мы, как и многие, посадили огород. Земля давалась по заявкам, бери сколько обработать сможешь. В 1946 году давали хлеб. Не помню точно, сколько килограмм каждому, но довольно прилично. Через месяц или два у многих он уже кончился — варили из него самогон, играли свадьбы, гуляли. Думали, что постоянно будут так давать хлеб. Когда хлеб и самогон кончились, начались разводы. В колхозе им. Калинина, где за скотиной ухаживали солдаты — там располагалась часть, — в том же 1946 году не заготовили сено на зиму. Может, думали, что и сено привезут. Не привезли. К Новому году лошади и коровы начали дохнуть от голода.
У людей в то время было отвращение ко всему немецкому. Наша семья, к примеру, ела из простой алюминиевой посуды, а красивый немецкий фарфор собирали дети и расстреливали из рогаток. Также сколачивали мебель, а оставленная немцами мебель шла на растопку. Сейчас это кажется забавным. Помню такой случай: моя мама иногда давала хлеб одной немке (она имела двух детей). Та ей подарила сервиз и пуховую перину. Сервиз мать выкинула сразу, а перину все же пожалела. Просто убрала на чердак. Так перина и осталась. Пользовались только своими вещами.
Нам говорили, что на местах этих кладбищ будут парки. Мы, молодежь, по выходным дням на этих кладбищах подходили к могилам по несколько человек, если она была небольшая, то просто брали надгробья и плиты, клали в грузовики. Если могила была большая, то сворачивали надгробья и плиты с помощью ломов. Куда все это потом девалось — нас не интересовало. В нас оставалась ненависть к немцам, да и воспитание было такое: «Раз надо — значит, надо», ведь немцы наших убивали. Мы были такие патриоты, что хотели, чтобы ничего немецкого тут не оставалось, хотели построить новый советский город.
Когда я сюда приехал, то видел профессора ботаники Кенигсбергского университета, который ходил по Ботаническому саду, вытирал слезы, прощался. Он сказал: «Всю жизнь отдал этому саду. Это один из лучших садов в мире». Это действительно было так. Сад был очень ухоженным, красивым. Там были уникальные деревья со всего мира. Наши не оценили этого сокровища. <…> Хозяина не было — и должного ухода тоже. И в итоге все культурные и природные ценности стали погибать.