Нет в мире тайны - есть желанье скрыть, и если ты живёшь, как Гамлет в драме,
вопрос привычный: "Быть или не быть"... не доверяй коварной амальгаме!
Ведь в зеркале, от мутности слепом -(не оттереть на выдохе)... на вздохе
из каждой раны прорванной шипом терновым, вытекает жизнь по крохе...
Но может там, за холодом стекла, где смерть ведёт к рожденью шагом каждым,
мы вдруг с тобой увидимся однажды, коль в этой жизни ты не солгала,
в единственной из всех Гиперборей, что ищем мы давно, от века к веку -
где человек к другому человеку
в сто тысяч раз нежнее и добрей.
Ходи пешком, избегай аварий - извечный страх умереть в борьбе.
Бес компромиссов весьма коварен, он знает, что предложить тебе.
Давай без жертв: не порвутся жилы, не будет ада на входе в рай.
Бери сценарий, в котором живы, учи безропотно да играй.
Своим бессилием обольщайся, дыши спокойно, не чувствуй боль.
В твоем понятном мещанском счастье бес компромиссов – верховный бог. И что с того, что хотелось биться, любить красавиц, творить миры?
Бес компромиссов меняет лица у тех, кто выпадет из игры.
Что-то верно сломалось в мире,
Боги перевели часы.
Я живу у тебя в квартире
И встаю на твои весы.
Разговоры пусты и мелки.
Взгляды - будто удары в пах.
Я молюсь на твои тарелки
И кормлю твоих черепах.
Твои люди звонками пилят
Тишину. Иногда и в ночь.
Ты умеешь смотреть навылет.
Я смотрю на тебя точь-в-точь,
Как вслед Ною глядели звери,
Не допущенные в Ковчег.
Я останусь сидеть у двери.
Ты уедешь на саундчек...
ещё вчера, когда стелился вечер
лоскутным одеялом по аллеям,
я думал – этот август будет вечен
и мы его вдвоём переболеем.
казалось, что у бога ни спроси,
всё тотчас же как хочется случится.
и ночь звенела тонкой нотой си
горячечного пульса на ключицах.
и падала далёкая звезда
в объятия земного океана,
когда ты мне шептала тихо «да»
под наглый скрип пружинного дивана.
с рассветом небо призрачно и тонко
укутало туманами наш город.
случилась осень.
августа иконка
как ладанка легла за тёплый ворот.
Меня любят толстые юноши около сорока,
У которых пуста постель и весьма тяжела рука,
Или бледные мальчики от тридцати пяти,
Заплутавшие, издержавшиеся в пути:
Бывшие жены глядят у них с безымянных,
На шеях у них висят.
Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.
Я люблю парня, которому двадцать, максимум двадцать три.
Наглеца у него снаружи и сладкая мгла внутри;
Он не успел огрести той женщины, что читалась бы по руке,
И никто не висит у него на шее,
ну кроме крестика на шнурке.
Этот крестик мне бьется в скулу, когда он сверху, и мелко крутится на лету.
Он смеется
и зажимает его во рту.
Как всё устроено забавно!
Дни то бегут, то ходят плавно,
То снегопад, то листопад,
То чистый рай, то сущий ад,
То на седьмом витаешь небе,
То на воде сидишь и хлебе,
То - хоть с Создателем судись,
А то - хоть заново родись.
Что́ было в этом взгляде, боже мой!
Глубокая, доверчивая нежность,
Любовь, и благодарность, и покой
Блаженства, преданность и безмятежность,
И кроткий блеск веселости немой,
Усталость и стыдливая небрежность,
И томный жар, пылающий едва…
Досадно — недостаточны слова.
Мне нравится алхимия игры.
Переплавляя город по крупицам, следить, как мир становится иным,
врываться в текст, неосторожно сниться, и быть для всех,
не помня ни о ком, придумывать заветы и скрижали, и знать,
что ты меняешься легко, построчно эту нежность отражая.
Мне нравится любить свободных нас, которым нет границы и предела,
и с русской речи через пару фраз переходить на итальянский тела.
Мне нравится смотреть, как все течет - в граните дней,
в огромности сюжетов, и наконец не думать ни о чем
в преддверии пылающего лета.
Так дерзкая свобода красоты, что городу рассветом салютует,
касается сердечной темноты и высекает искру золотую .
Любовь минувших лет, сигнал из ниоткуда,
Песчинка, спящая на океанском дне,
Луч радуги в зеркальной западне...
Любовь ушедших дней, несбывшееся чудо,
Нечасто вспоминаешься ты мне.
Прерывистой морзянкою капели
Порой напомнишь об ином апреле,
Порою в чьей-то промелькнёшь строке...
Ты где-то там, на дальнем, смутном плане,
Снежинка, пролетевшая сквозь пламя
И тихо тающая на щеке.
Когда теряет равновесие
Твое сознание усталое,
Когда ступеньки этой лестницы
Уходят из под ног,
Как палуба,
Когда плюет на человечество
Твое ночное одиночество, -
Ты можешь рассуждать о вечности
И сомневаться в непорочности
Идей, гипотез, восприятия
Произведения искусства,
И кстати - самого зачатия
Мадонной
Сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
С ее глубокими могилами,
Которые потом,
За давностью,
Покажутся такими милыми.
Да, лучше поклоняться данности
С короткими ее дорогами
Которые потом до странности
Покажутся тебе широкими
Покажутся большими, пыльными,
Усеянными компромиссами,
Покажутся большими крыльями,
Покажутся большими птицами.
Да. Лучше поклонятся данности
С убогими ее мерилами,
Которые потом до крайности,
Послужат для тебя перилами,
/Хотя и не особо чистыми/
Удерживающими в равновесии
Твои хромающие истины
На этой выщербленной лестнице.
Над землёю бродят тени.
Шорох капель, дождь в окне.
Дождик первый, дождь весенний,
Дождь, омывший душу мне.
Ни начала, ни итога —
В бесконечное провал.
Дождь сказал мне очень много,
Тихим шёпотом сказал.
…И вновь из серых переулков,
из пустоты,
текут шаги, пронзая гулко
сырую стынь…
Дрожит у ног осколок лунный,
небес сквозняк…
Таинственно струится сумрак
внутри меня.
И в этих тающих потемках
– непоправим –
выходит бог с лицом ребенка –
лицом твоим,
идет меж будничных, калечных,
лишенных сил…
А космос падает на плечи –
“Неси, неси…”
говоришь сам себе, что прошла зима,
пережил то, что смог; что не смог, — оставил
так, как есть; не сошел до конца с ума,
закалился в процессе не хуже стали,
вышел в мир, осмотрелся, раскрыл ладонь -
подкормить голубей у седой скамейки,
рассказал им, что свил сам с собой гнездо
там, внутри, где прописан до самой смерти,
рассказал им, что видел плохие сны,
что на кухне пригрелся у батареи,
но зимы не растопишь ничем земным,
а земное в тебе, говоришь, стареет...
рассказал бы еще, но в ушах свистит,
и карман обмелел, и ладонь пустая...
иногда для того, чтобы всех простить,
одного воскресения не хватает.