Царство неразрешимого простирается, насколько хватает глаз. Однако мы испытываем при этом смешанное чувство удовлетворения. Существует ли лучшее доказательство того, что мы изначально заражены надеждой?

В неродном языке вы осознаёте слова, они существуют не внутри, а вне вас. Это расстояние между вами и средством выражения объясняет, почему трудно и даже невозможно сочинять поэзию на ином языке, кроме родного. Как извлечь сущность слов, которые не укоренились внутри вас? Новоприбывший живёт на поверхности слова, он не может передать на языке, который он выучил слишком поздно, ту скрытую агонию, из которой рождается поэзия.

На рассвете с облегчением обнаруживаешь, что бесполезно докапываться до сути чего бы то ни было.

Размышление, это состояние бодрствования, поддерживаемое неясной тревогой, одновременно и опустошительной, и благословенной.

Во всех разочаровавшись, неизбежно приходишь к разочарованию в самом себе, если только с этого не начинаешь.

Худо-бедно человек приспосабливается к любому фиаско, кроме смерти — подлинного фиаско.

Внезапно проснувшись и желая потом снова заснуть, нужно отбросить любые поползновения к раздумьям, любые намёки на мысль. Потому что именно мысль сформулированная, чёткая, злейший враг сна.

В течение двух веков Людовика XVI обвиняли в слабоумии за то, что он поставил в дневнике: "Ничего не произошло" под датой, которая отметила начало его гибели. В этом смысле мы все слабоумны: кто из нас может похвастать, что точно знает, когда покатился вниз?

Стоит нам избавиться от одного недостатка, как на смену ему уже торопится другой. Вот цена нашего равновесия.

Глаза вспыхивают одинаково внезапно как от восхищения, так и от зависти. Как же отличить одно от другого у тех, в ком нельзя быть уверенным?

В любом возрасте мы обнаруживаем, что жизнь, это заблуждение. Только в пятнадцать лет речь идет об открытии, к которому примешан холодок ужаса и капелька волшебства. Постепенно оно теряет свежесть, превращается в трюизм, и вот уже мы начинаем сожалеть о том времени, когда это открытие сулило нечто непредвиденное.

Как отвлечься от уныния...надолго закрыть глаза, чтобы позабыть свет дня и всё, что он перед нами открывает.

На вопрос, почему монахи, следующие его учению, сияют от радости, Будда ответил, это оттого, что они не думают ни о прошлом, ни о будущем. И в самом деле, человек мрачнеет, как только подумает о том или о другом, и становится совершенно мрачным, как только подумает о том и другом сразу.

"Когда птичка сна задумала свить гнёздышко в моём зрачке, она увидела ресницы и испугалась быть пойманной в сети".
Кто лучше, чем Ибн Аль-Хамара, арабский поэт из Андалусии, почувствовал непостижимую глубину бессонницы?

Не будем перегружать слова, иначе они, выбившись из сил, не смогут уже тянуть на себе бремя смысла.

Сон гораздо лучше, чем время, излечивает печали. Зато бессонница, которая раздувает малейшую неприятность и обращает её в удар судьбы, следит, чтобы наши раны не затягивались.

В Талмуде есть поразительное утверждение "Чем больше людей, тем больше образов божественного в мире".
Возможно, так оно было во времена, когда было высказано это замечание, которое ныне опровергается всем, что мы видим, и будет опровергаться ещё больше тем, что мы увидим в будущем.

Сознание, сумма всех наших переживаний, начиная с рождения и до нынешнего состояния. Те переживания исчезли, сознание осталось, но оно утратило свои истоки, оно даже не подозревает о них.

Мы добиваемся почти всего, кроме того, что мы желаем втайне. И вероятно, справедливо, что самое дорогое для нас оказывается недостижимым и что самое главное в нас самих и в пройденном нами пути остаётся нераскрытым, нереализованным. Провидение замечательно всё устроило, пусть каждый извлекает выгоду и славу из величия своей разбитой души.

Если люди знают, что твоё сердце сделано из стекла, они непременно его разобьют.