Четвертый ребенок и девочка снова…
Но нет у любви материнской границ,
Была бы родная кровинка здорова,
Любила бы Бога, Россию, сестриц.
Красивая Настенька - бантиком губки,
Румяные щечки, головка в кудрях.
Мелькали в оборочках белые юбки
Как крылышки бабочки в летних садах.
Играла без устали в фанты и прятки,
Венки из ромашек сестричкам плела,
И очень любила улыбкою сладкой
Дразнить в золотых вензелях зеркала…
Но лето сменяла дождливая осень,
И грусть навевал золотой листопад,
Казалось, что вечнозеленые сосны
С ней вместе о детстве ушедшем грустят.
Да, счастье, как бабочка, не долговечно.
Не стало под небом великой страны.
Семнадцатилетним осталось навечно
Лицо озорное великой княжны.
Буланчикова Татьяна
Чиста, хрупка, свежа, как розы,
Бледна, как утренний туман.
Волос каштановая россыпь
Младой окутывает стан.
Но бледность матовую кожи
Живит румянец, как заря.
Она на ангела похожа
В одеждах цвета серебра.
В очах ее бездонных синих
Таится тихая печаль,
Как будто тронул легкий иней
Цветами вытканную даль.
Ей жить, да жить на белом свете
И собирать в букет цветы…
Но смертью дышит русский ветер
На эти милые черты.
Буланчикова Татьяна
Это цитата сообщения Bo4kaMeda Оригинальное сообщение
Портреты Натальи Николаевны Гончаровой-Пушкиной-Ланской
Это цитата сообщения Парашутов Оригинальное сообщение
ПУШКИН В ЖИВОПИСИ (К ДНЮ РОЖДЕНИЯ СОЛНЦА НАШЕЙ ПОЭЗИИ)
Вот решил отметить живописной галереей день рождения Александра Сергеевича. Когда-то я опубликовал серию постов, в которых попытался на основе книги питерского литератора и исследователя пушкинистики Александра Давидовича Гдалина (род. 1933) собрать и систематизировать все памятники поэта, которые установлены во всем мире. Тема "Пушкин в живописи" тоже огромна, даже если убрать из нее иллюстрации к произведениям поэта. Поэтому ограничусь сегодня небольшим вернисажем жанровых картин (ну, люблю я их!), посвященных жизни поэта и изображающих его. Хронологии жизни и дат, уж позвольте, придерживаться не буду, поскольку, повторюсь, картин много, и, возможно, у этого материала будет продолжение.
[показать]Борис Александрович Михайлов (род. 1959) Ура, хвала и честь поэту-камергеру! 2008 г.
Хранитель милых чувств и прошлых наслаждений,
О ты, певцу дубрав давно знакомый гений,
Воспоминание, рисуй передо мной
Волшебные места, где я живу душой,
Леса, где я любил, где чувство развивалось,
Где с первой юностью младенчество сливалось
И где, взлелеянный природой и мечтой,
Я знал поэзию, веселость и покой...
[700x525]
Веди, веди меня под липовые сени,
Всегда любезные моей свободной лени,
На берег озера, на тихий скат холмов!..
Да вновь увижу я ковры густых лугов,
И дряхлый пук дерев, и светлую долину,
И злачных берегов знакомую картину,
И в тихом озере, средь блещущих зыбей,
Станицу гордую спокойных лебедей.
А. С. Пушкин.
Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом:
Смотри, пожалуй, вздор какой!
Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор;
Я просто русский мещанин.
Понятна мне времен превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней.
Родов дряхлеющих обломок
(И, по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин.
Не торговал мой дед блинами,
Не ваксил царских сапогов,
Не пел с придворными дьячками,
В князья не прыгал из хохлов,
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудренных дружин;
Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин.
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.
Водились Пушкины с царями;
Из них был славен не один,
Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин.
Смирив крамолу и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
Мы к оной руку приложили,
Нас жаловал страдальца сын.
Бывало, нами дорожили;
Бывало... но - я мещанин.
Упрямства дух нам всем подгадил:
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им.
Его пример будь нам наукой:
Не любит споров властелин.
Счастлив князь Яков Долгорукий,
Умен покорный мещанин.
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость, в карантин.
И присмирел наш род суровый,
И я родился мещанин.
Под гербовой моей печатью
Я кипу грамот схоронил
И не якшаюсь с новой знатью,
И крови спесь угомонил.
Я грамотей и стихотворец,
Я Пушкин просто, не Мусин,
Я не богач, не царедворец,
Я сам большой: я мещанин.
Post scriptum
Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был куплен за бутылку рома
И в руки шкиперу попал.
Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.
Сей шкипер деду был доступен,
И сходно купленный арап
Возрос усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.
И был отец он Ганнибала,
Пред кем средь чесменских пучин
Громада кораблей вспылала
И пал впервые Наварин.
Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?... он в Мещанской дворянин.
А. С. Пушкин.
[620x492]
С Днем Рождения, Александр Сергеевич!
[360x498]
Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде
Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!» В другом конце зала раздался смех. Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел «Дон Жуан» Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!» Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков. Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя. Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли — это был инфаркт. Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Был ли возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю, которую я собираюсь рассказать?
Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиа-ды», училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг. А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов. Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая.
Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода. Тогда ее исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Действительность была абсурдна и не скрывала этого. Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, спасти. Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; ее восстановили. Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.
Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее — Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский.
Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нем квартирой № 2, но позднее я оказался в нем случайно; нам, только что поженившимся, досталась на время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире. Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоем с матерью в еще более коммунальной квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью. Сюда я приходил заниматься с Татьяной Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые, впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо.
Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом — в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной она вместе с матерью переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове. Потом, уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от нее приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки —
Это цитата сообщения Любоначалия Оригинальное сообщение
Святослав Бэлза:"Искусство помогает омыть душу от пыли повседневности"
3 июня 2014
[показать]
2012 год. Святослав Бэлза на вечере "Музыка жизни", посвященном своему 70-летию, в театре "Новая опера"
На 73-м году жизни в Мюнхене скончался музыковед и телеведущий Святослав Бэлза.
Его называют «мушкетером музыки и слова». А мушкетеры – и на самом деле его любимые герои. И он всегда старался на них походить – благородства, достоинства, воспитанности, внутренней культуры ему было не занимать. Святослав Игоревич - не просто лицо канала «Культура», но и лицо настоящего интеллигента, интеллектуала, лицо русской духовности.
[699x466]
Замела тополиная вьюга
Белый город у синей реки,
Мы давно б отыскали друг друга,
Если б не были так далеки...
И когда над Невой вырастают
Небывалые зори, звеня, —
Мне как песни тебя не хватает,
А тебе не хватает меня.
Пусть часто приходится нам расставаться:
Другие зовут города, —
А я всё равно остаюсь ленинградцем
Везде и всегда.
Надо мной голубая прохлада
Развернула лебяжьи крыла —
Это белая ночь Ленинграда
Погостить на часок забрела...
Забрела издалёка — оттуда,
Где заря окликает зарю,
И любуясь на гордое чудо,
Я как будто с тобой говорю.
Холодок над перронами горек:
Наступает пора уезжать.
Мой хороший, мой ласковый город,
Ты меня провожаешь опять...
Ожидание сердце тревожит,
Но светло улыбаешься ты —
Никакая разлука не сможет
Развести между нами мосты.
Юрий Паркаев.
[604x453]
Зелёный парк шумит, не увядая,
Минувшее не дальше, чем вчера…
Игру теней в раздумье наблюдая,
Сидит на камне вечно молодая
Лицейских муз бессмертная сестра.
Она молчит всё так же в грусти праздной,
Восторженно воспетой искони,
И вечных струй напев однообразный
Звенит, как в незапамятные дни.
И мнится мне – пред ней, пред этой тенью,
Внимая бормотанью ручейка,
Стоит Он сам в раздумье вдохновенья,
И держит боливар времён «Евгенья»
Украшенная перстнями рука.
Татьяна Гнедич.
Это цитата сообщения Bo4kaMeda Оригинальное сообщение
Елена Дмитриевна Поленова (1850—1898) — художница, сестра живописца В. Д. Поленова
Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ль во многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных,
Я предаюсь моим мечтам.
Я говорю: промчатся годы,
И сколько здесь ни видно нас,
Мы все сойдем под вечны своды -
И чей-нибудь уж близок час.
Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забвенный,
Как пережил он век отцов.
Младенца ль милого ласкаю,
Уже я думаю: прости!
Тебе я место уступаю;
Мне время тлеть, тебе цвести.
День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать,
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать.
И где мне смерть пошлет судьбина?
В бою ли, в странствии, в волнах?
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?
И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне всё б хотелось почивать.
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
1829 г.
А. С. Пушкин.
В безмолвии садов, весной, во мгле ночей,
Поет над розою восточный соловей.
Но роза милая не чувствует, не внемлет,
И под влюбленный гимн колеблется и дремлет.
Не так ли ты поешь для хладной красоты?
Опомнись, о поэт, к чему стремишься ты?
Она не слушает, не чувствует поэта;
Глядишь — она цветет; взываешь — нет ответа.
А. С. Пушкин.
Лесом частым и дремучим,
По тропинкам и по мхам,
Ехал всадник, пробираясь
К светлым невским берегам.
Только вот - рыбачья хата,
У реки старик стоял,
Челн осматривал дырявый,
И бранился, и вздыхал.
Всадник подле - он не смотрит.
Всадник молвил: «Здравствуй, дед!"
А старик в сердцах чуть глянул
На приветствие в ответ.
Все ворчал себе он под нос:
«Поздоровится тут, жди!
Времена уж не такие...
Жди да у моря сиди.
Вам ведь все ничто, боярам,
А челнок для рыбака
То ж, что бабе веретена
Али конь для седока.
Шведы ль, наши ль шли тут утром,
Кто их знает - ото всех
Нынче пахнет табачищем...
Ходит в мире, ходит грех!
Чуть кого вдали завидишь -
Смотришь, в лес бы... Ведь грешно!..
Лодка, вишь, им помешала,
И давай рубить ей дно...
Да, уж стала здесь сторонка
За теперешним царем!..
Из-под Пскова ведь на лето
Промышлять сюда идем".
Всадник прочь с коня и молча
За работу принялся,
Живо дело закипело
И поспело в полчаса.
Сам топор вот так и ходит,
Так и тычет долото -
И челнок на славу вышел,
А ведь был что решето.
«Ну, старик, теперь готово,
Хоть на Ладогу ступай,
Да закинуть сеть на счастье
На Петрово попытай".-
«На Петрово! эко слово
Молвил!- думает рыбак.-
С топором гляди как ловок...
А по речи... Как же так?.."
И развел старик руками,
Шапку снял и смотрит в лес,
Смотрит долго в ту сторонку,
Где чудесный гость исчез.
Аполлон Майков.
Мой Царь! Любимый Царь народа!
Ты жертвой пал от рук врагов страны!
Ты - лучший сын блистательного рода!
Тебе сердца наши навеки отданы!
Мой Царь! Единый, Всенародный!
Ты всех простил, за всех молился Ты!
Всегда смиренный, кроткий, благородный...
Упал Ты с высшей высоты...
Упал, но не терял Ты веры,
Молился и любил Ты до конца,
Любил Ты всей душой, любил без меры,
За все благодарил Творца.
И в час последний, страшный и кровавый,
Ты кротко взял терновый свой венец,
Представ пред смертью, как и жил - святой и бравый,
И с верой встретил свой конец.
автор Ксения Бродянская
С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы -
Товарищи мои.
Под этот вальс весенним днем
Ходили мы на круг;
Под этот вальс в краю родном
Любили мы подруг;
Под этот вальс ловили мы
Очей любимых свет;
Под этот вальс грустили мы,
Когда подруги нет.
И вот он снова прозвучал
В лесу прифронтовом,
И каждый слушал и мечтал
О чем-то дорогом;
И каждый думал о своей,
Припомнив ту весну.
И каждый знал - дорога к ней
Ведет через войну.
Пусть свет и радость прежних встреч
Нам светят в трудный час.
А коль придется в землю лечь,
Так это ж только раз.
Но пусть и смерть в огне, в дыму
Бойца не устрашит,
И что положено кому -
Пусть каждый совершит.
Так что ж, друзья, коль наш черед,
Да будет сталь крепка!
Пусть наше сердце не замрет,
Не задрожит рука.
Настал черед, пришла пора, -
Идем, друзья, идем.
За все, чем жили мы вчера,
За все, что завтра ждем.
С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы -
Товарищи мои.
М. Исаковский.
Ты знаешь, ты помнишь, подруга,
Хоть память о том тяжела.
Жестока военная вьюга,
По улицам мертвым мела.
Мы горечь потерь без остатка
Испили до самого дна.
Ведь мы же с тобой ленинградки,
Мы знаем, что значит война.
Развалины старого дома,
Где мы тебя ждали всегда.
И яростный пульс метронома
Средь крови, железа и льда.
Листочки из школьной тетрадки:
"Все умерли, Таня одна...".
А мы ведь с тобой ленинградки,
Мы знаем, что значит война.
Салютов рассыпятся искры,
Свой шаг ускоряют года.
Под небом просторным и чистым
Все краше встают города.
Пусть внуки уснули в кроватках,
Ведь деткам нужна тишина.
Ведь мы же с тобой ленинградки,
Мы знаем, что значит война.
Ведь мы же с тобой ленинградки,
Мы помним, что значит война.