Я вдруг осознала, что стала взрослее.
Но дело здесь вовсе не в том,
Что скоро поздравят меня с юбилеем
Аллегровским вечным хитом.

А в том, что все реже глазею на звезды
[Ведь ночь – это время для сна],
И плюшевый фонд мой давно уже роздан
Соседским смешным пацанам,

И брендовый велик не манит с витрины,
А манит реклама авто
[В подарок к авто – два комплекта резины,
Аптечка и коврики в тон],

Все меньше подруг и все больше секретов,
Все чаще пугает сквозняк,

И мама, как раньше, не прячет конфеты…

А папа

Стал прятать

Коньяк.


Лисёнкова

У милых — развод и разлад.
Теперь — «идиоты» и «дуры».
В боях «кто сильней виноват?»
Давно позабыта цензура.

Какой тут, к чертям, этикет:
Обида ослепит, задушит.
В осколках от блюдец — паркет.
В осколках от прошлого — души.

Не вспомнят ни он, ни она
Те первые встречи в апреле...
Девчонка была влюблена,
Мальчишка дышал еле-еле.

Под стук увлеченных сердец
Влюбленных когда-то венчали.

Ведь даже х%евый конец

Рожден в ох%енном

Начале.

Лисёнкова

Я доросла до пьедестала
«Переборзения» –
Я обижаться перестала
На оскорбления.

Назвали дурой? Для актрисы
Все роли годные.
Ведь дуракам закон не писан,
Пути свободные.

Давайте в душу, да без стука –
Пора прекрасная.
Мой бывший выбранил: «Вот сука!»,
А я согласная.

Подружки заняты рассказом,
Все кости мытые.
Да я, действительно, зараза –
Глаза открытые.

«Как? Почему?» – соображают,
Ведется следствие.

А я теперь не обижаюсь.

Я соответствую.

Лисёнкова

Ты мне, любимая, послана Богом,
Счастье и горе в одном.
То поднимаешь над утренним смогом,
То опускаешь на дно.

То засмеешься игриво и звонко,
То заревешь от тоски.
То, прижимаясь пушистым котенком,
Вдруг выпускаешь клыки.

Как на войне выживают, узнать бы.
Льготы мне — месяц за год.
То ли у нас непрерывная свадьба,
То ль постоянный развод.

Бесишь и бесишься, любишь и паришь:
Выдох, терпение, вдох.
То ли я самый удачливый парень,
То ли законченный лох.

Матом искрятся твои монологи,
Нежностью дышат стихи.

Ты мне, конечно же, послана Богом...

Но за какие

Грехи?!

Лисёнкова

Плеснуть бы в чарку браги
И выхлебать до дна!
Ведь у тебя, бедняги,
Хреновая жена.

Любовница ж, напротив, –
Мадонна, божество.
Терзанья слабой плоти
Оправданы с лихвой.

Жена-то – дура дурой,
Нескладна и пуста.
У этой же – фактура,
Достойная холста!

Бессонной ночью тяжко…
Мечтая и ворча,
Взамен пьянящей бражки
Завариваешь чай

С вареньицем и мятой.

А где-то спит она –

Твоя богиня… Чья-то

Хреновая жена.

Лисёнкова

Солнце нежит лучом горячим,
Птичьи слышатся переливы.
Наши чувства взаимны, значит
Я счастливее всех счастливых!

Все сомнения канут в Лету,
Пишем заново, без помарок:
Наши чувства взаимны, это
От судьбы дорогой подарок.

Отпущу у коняшки вожжи,
И вперед, с залихватской песней!
Наши чувства взаимны, вот же
То, что делает мир чудесней.

А на дыры пришью заплатки,
В этом деле я суперпрофи.

Наши чувства взаимны, сладкий —

Наконец-то мне тоже

Пофиг!

Лисёнкова

То ли это – моя беда,
То ли мудрость, давно известная:
Невозможно прощать всегда,
И не хочется, если честно-то.

Все мечты раскололись вдрызг,
И обида скопилась кучею.
Ты находишь какой-то смысл
В том, что вечно друг друга мучаем?

Лопнет нитка в моем мозгу,
Та, которой с тобою связана.

Я тебя не любить – могу.

Но себя я любить

Обязана.

Лисёнкова

В момент обиды и стыда
Реву – чего гордиться?
Но верю, слезы – не вода,
А виды инвестиций:

Однажды в жизненном пике,
Под звуки грустной песни
В моем зареванном мирке
Появится кудесник:

«А я Вам кое-что принес!
Скорей утрите сопли –
В потоке Ваших горьких слез
Все трудности утопли.

Ведь горе – это не беда,
Козлы за все заплатят!

А наревели Вы, мадам,

На триста тысяч.

Нате!»

Лисёнкова

Женщина

Натали Амар

Одна читает взахлеб Тургенева,
В ее наушниках Бах и Ария.
В ней точно есть легкий привкус гения,
Коса-растрепа и джинсы старые.

Другая мчит на такси по городу
И на водителя давит имиджем.
Крутые туфли, коньяк без повода -
Все атрибуты от стервы выжженой.

У третьей бант на макушке клетчатый
Измазан грязью. И гольфы с кружевом.
Она девченка совсем. И вечером
В постель ложится с медведем плюшевым.

Но эти трое судьбой проказницей
В одно единое крепко связаны.
Живут во мне. И какая разница
Что все они совершенно разные..

Умер художник во мне, не создав ни картины,
Там же погибла в мученьях сплошных балерина,
И пианистку, кем стать бы смогла непременно,
Я из себя проводила под марши Шопена.

Скульптор дал дуба и склеила ласты певица,
Фотомодель умудрилась во мне удавиться,
Дама-политик загнулась и, следом по списку,
Ноги в коньках протянула во мне фигуристка.

В ящик актриса сыграла, все планы ломая,
А шахматистку в себе придушила сама я,
Лишь поэтесса с конкретно поехавшей крышей
Выжила, стерва, и пишет, и пишет и пишет...


© Copyright: Ольга Хворост, 2016

Мой милый, донести какою вестью,
Как люди одиночеством болеют?
Я обрастаю серой волчьей шерстью,
Мои глаза по-лунному желтеют...

Я вою обречённо, безысходно
В лесу бетонном, но...никто не слышит...
Покинувший меня живёт свободно,
Он крепко спит, легко и ровно дышит.

Мне нет добычи, я безынтересна
Охотникам... Затравленно и жалко
Я жмусь к земле, но... подо мною бездна,
Мне не страшны уже ни цепь, ни палка.

Я обретаю смерть тоскою кровной,
Я в логове от света схоронилась...
Но, чтобы ты дышал легко и ровно
Я женщиной живою притворилась...

Владислава Броницкая

Где ты был, где ты был, черт возьми, где ты был?
Я ждала, я звала, я тебя так искала
Где ты был? Ты искал? От тоски также выл?
Где ты был? Без тебя я смертельно устала.
Где ты был, когда ад опалял до седин?
Как чужим ты ко мне прикасаться позволил?
Где ты был? Как и я, был в беде ты один?
Где ты был, когда я задыхалась от боли?
Где ты был, что сама по счетам я плачу,
На кого ты смотрел и какими глазами?
А теперь не хочу, не хочу, не хочу,
Ни на белом коне, ни под алыми парусами…

Владислава Броницкая

Кого ты слушаешь?
Прогрессив?
Гранж?
Шогейзеров?
Кому ты пишешь, ежели не мне?
Я без тебя — как-будто в центре гейзера.
Ну, или без скафандра на луне.

Кого читаешь?
Метерлинка?
Бьой Касареса?
Кого целуешь, локон теребя?
Все те, кто называл меня красавицей,
предательски похожи на тебя.

Кому ты даришь нынче
душу,
тело?
И как нацелен внутряной магнит?
Но я ведь не о том с тобой хотела...
Я не о том хотела говорить.

Не стук в груди, ни жар меня погубит,
а только медный лен твоих волос.
Какого
черта
ты
меня
не любишь?!
Единственный волнующий вопрос.

Сидхётт

пять шагов

"that the cracks in your smile are beginning to show"
archive


отказ

просыпаешься утром, встаешь с постели, от холода морщась, и ставишь чайник. это бессонница, в самом деле – от недосыпа всегда качает, от недосыпа всегда так плохо, ты полуночник, тебе ль не знать. именно так грудь болит на вдохе, нужно всего-лишь немного сна.
тапки, халат и зубная паста, надо кота покормить еще. зеркала нет, его нет и баста, будильник звенит, отбивает счет. мелочи: надо почистить туфли, надо поставить себе «Пилот». сухо на улице? нет, не сухо, кажется, ночью опять лило.

(позже – автобус, чужие сумки, кое-как втиснуться и стоять, а на работе – статейки, скука, дракон не побит, да и принц не взят; зайти в магазин, ужаснуться суммам, ехать домой, ненавидеть всех.
все, что угодно, лишь бы не думать.
лишь бы не думать о ней совсем)

агрессия

хочешь кричать, но не издаешь ни звука,
чуешь, как боль сжимает тебя в кольцо.
ты понимаешь, что хочешь сломать ей руку,
ты понимаешь, что хочешь разбить лицо –
пусть хоть на миг почует, как рвет на части,
как ты скулишь, пытаясь нащупать «стоп».
честно, на выдохе: «будь же там, будь
несчастна.
пусть никто, никогда и никто, никогда, никто…»

торг

«давай будет так:
отдохни, побудь с кем-то близким,
научись подходить под чью-то еще фактуру,
захвати пару замков и вырасти василиска,
стань отличным спецом, и, может быть, даже гуру.
у тебя столько сил, и плюсов, и перспектив –
ты заставишь весь мир запомнить, чего ты стоишь.
каждый, кто будет с тобой, станет страшно жив.

а я буду здесь, я буду дышать спокойно.
я буду здесь, я буду молчать сто лет.
давай будет так: ты будешь дышать другими,
но происходить во мне,
как происходит свет.

а я буду писать тебе,
для тебя,
во имя».

отчаянье

ты дурна и морально истощена, из тебя ни любовница, ни жена; болиголов, белена и хна, да кому ты вообще нужна.
и никто не придет за тобой во тьму, ты же даже не плачешься никому, все, что ты сейчас тащишь с собой по дну, убивает тебя саму.
чем творить слова из крови и сора – затяни веревку на чахлом горле; это мертвые рыбы и мертвое горе, это мертвое, мертвое, мертвое море.

у других – свет солнца и резеда, у тебя под грудью течет вода; может хватит глины, песка и ила.
хоть сама бы себя простила.

смирение

когда боль становится менее злой и колкой, уже не мешает жить и не лезет в драку,
ты прекращаешь ее принимать за волка, кормишь ее, растишь, как свою собаку.
она уже знает на вкус твою кровь и кожу, ты видишь – клыки ее в темноте белеют.

ты точно знаешь, что боль тебя уничтожит,
но ты все равно зачем-то
ее лелеешь.

Сидхётт

говорить не посмел - сиди теперь и строчи. "я отдал тебе и бессонницу, и ключи, я позволил себя погладить и приручить, ну о чем ты молчишь, о чем ты сейчас молчишь.

что тебе предложить, покуда я пуст и гол, ну вот разве надежный дом и накрытый стол, ну вот разве спасти от от бурь, отгоняя боль; почему ты смеешься, будто бы режешь вдоль.

почему лишь с тобой я крепко и долго сплю. без тебя даже кости держатся на клею. я смотрю и молчу о том, как тебя люблю - это полупрозрачный танец. постыдный блюз.

это бог нас сшивает - криво, наискосок, чтобы ты без меня смогла, ну а я не смог; из чего застрелиться - браунинг или глок?"


он молчит, в небе тишь, тулузский, вишневый сок.
она смотрит и смотрит прямо ему в висок.

Сидхётт

я просыпаюсь - красные полосы в пол-лица.
я пытаюсь не прятаться, не сутулиться,
аккуратно застегивать молнии или пуговицы.

а там, за окном, ты в каждом лице,
в каждой чертовой улице.

дороги как линии вен на ладонях,
белый овал лица.
что мне сделать, чтоб потерять тебя
до конца.

Сидхётт

Существуют стереотипы,
Я им следую очень строго:
От меня вдруг ушел мужчина?!
Значит, скатертью путь-дорога!

Мне бежать за ним не пристало,
И зачем? Я не вижу смысла.
Мужиков, что ль, на свете мало?
Чтоб я грузом ненужным висла?!

У меня есть и честь, и гордость,
Ум природой мне дан в награду.
Но безропотность покорность
Не по мне. Я не просто баба.

Во мне женское есть начало.
И зовусь я красиво – Леди.
И поэтому не хватало
Мне за кем-то еще и бегать!

Существуют стереотипы.
Я им следую очень строго.
От меня вдруг ушел мужчина?
Не беда. Жизнь мне даст другого!

Светлана Чеколаева

ты пахнешь ветивером и апельсином,
миланом в июле и прагой в апреле,
ты пахнешь тропическим - пряным и сильным
бушующим ветром. вот помнишь, смотрели

на море, как там паруса ликовали -
белесым на синем пунктирная лента?
ты пахнешь как море, как травы, как ралли -
как счастье момента,

ты пахнешь кофейно-имбирно-лимонно,
и очень бодряще,
ты пахнешь по-разному - нежно и томно,
но так настояще,

что я утекаю от нежности дикой
в тугие ладони.
ты пахнешь малиной и ежевикой,
дождем в подоконник,

проглоченной наспех конфетой с ванилью,
не чаем, но матэ,
щекотной, смеющейся книжною пылью,
сметаемой ватой,

ты пахнешь мне вечером ярко лиловым,
и аэропортом,
чернильной запиской, и чем-то вишневым -
но высшего сорта.

ты пахнешь то ссорой, то сексом, то негой,
а то тишиною...
я очень надеюсь, когда меня нету,
что ты пахнешь мною.

Марта Яковлева

Колыбельная

Мне бы имя твое шептать, но под ребрами боль шипит. Как-то некогда больше спать, если некуда дольше пить.
А у нас за окном всё снег, всё танцует, сбивает с ног. И не надо читать Сенек, чтоб представить тебя, сынок.
Мне подруги не верят: "как?", пишут "твой? быть не может, твой?". Он лежит у меня в руках, как чукотское божество.
Для больших и чужих - Артем. По-домашнему будет Тим. А по отчеству? Подрастем и решим. Пока не хотим.
Тень ресниц на его щеках. Он прижался к моей груди. Он лежит у меня в руках, через год он начнет ходить.
А по отчеству - чушь, не суть. Он успеет еще решить. Я сперва за него трясусь, а потом отпускаю жить.
Десять лет на чаше весов. Дождь струится по волосам. Мой сынок чересчур высок, и не может ударить сам.
Не стыдись того, что ревел, не ревет неживая тварь.А ударят тебя - не верь, невелик и беззуб январь.
И сначала он ходит в лес, а потом уезжает в Лос-, я вдыхаю: "Куда ты влез"? и звоню ему "удалось?"
И когда-то в пустой висок мне ударит ночной звонок. Мой сынок чересчур высок. И безвыходно одинок.
Видишь, Тим мой, какая темь, слышишь, Тим мой, часы спешат, Тим, когда убегает тень, я не знаю, чем утешать.

Слышишь, Тим, тишину терпя, выжигаю сердечный гной. Как же здорово, что тебя не случилось пока со мной.
Паутину плетет тоска, одиночеством бьет кровать. Видишь, я и себя пока не умею не убивать.
А потом паруса зимы превратятся в горы былья. На пшеничное слово "мы" я сменю неживое "я".
Но пока у меня январь, ветер ржавую рвет листву. Я прошу тебя, не бывай. Будь же счастлив - не существуй.

Аля Кудряшева

не видел подругу где-то с десяток лет,
написал ей: эй, подруга, ну, как дела?
буду проездом, хотелось бы повидать.
получил ответ:
вашей подруги нет,
извините, она сегодня как умерла.
и подпись: мать.

и нет, не любил, но была же тепла, жива,
ежедневно стирала подошвы: работа-дом,
жила-была-работала. умерла.
одинаковые слова,
кружок театрального мастерства,
когда-то рассвет над городским прудом,
собачий лай.

помочь? остальные как? написал и стер,
помню, как звали, и сколько было сестер.
жила-была, а больше не будет быть.
Аня, Люда (ее называли Лю).

и нет, не любил, чего там было любить.
теперь люблю.

Аля Кудряшева