Не очень вменяемые люди просят милую Надю, чудесную и удивительную, немедленно освободить. Вменяемые говорят, что здесь о правосудии речь, только о правосудии.
Разница между не очень вменяемыми и очень вменяемыми в одном.
Пока в Харькове усадили тысячу активистов в тюрьму посреди города, и так и не выпустили, пока исчезали на Украине журналисты и блогеры, горел Дом профсоюзов в Одессе, пока артиллерия ВСУ четырежды пыталась взорвать химический могильник в Донецке, пока погибали под бомбами 80 детей и 8 тысяч мирных жителей, пока выпускали погулять убийцу Олесю Бузины, пока всё это творилось (и творится!) - все эти люди молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали, молчали.
Наконец, завершился суд над наводчицей-убийцей Савченко. В финале она продемонстрировала всем ещё раз бандерложью сущность майдана – поскакала на скамейке, матерясь и показывая нецензурные жесты.
Но сама жирная "голодающая" мне не интересна – она может и первая из украинских нацистов, которая села за свои преступления, но далеко не последняя. Причём остальных будут судить быстрее и без такой шумихи – это просто войдёт в рутину. На самом деле интересны и показательны остальные движения, которые происходят вокруг этого суда.
1. У защиты, как и в случае с "панк-молебном", не было задачи оправдать Савченко или любым другим способом добиться её освобождения/обмена. Изначально была поставлена задача способствовать максимально длительному сроку для наводчицы, чтобы потом, как и в случае с Толоконниковой с подельницами, делать из неё "жертву режима". Как только я узнал, что адвокатом будет Фейгин, так и написал – можно быть спокойным, Савченко сядет, причём по максимуму. У Фейгина иначе НЕ БЫВАЕТ. Финальная речь Савченко (явно написанная кем-то другим, с чрезмерным количеством пафоса и полным отсутствием связи с реальностью) это только подтверждает. Интересно, сколько понадобилось мучений адвокатов, чтобы откровенная дегенеративная Надя смогла зазубрить такой кусок текста? Адская работа, но хорошо оплаченная, и не из Украины.
2. Посол США озабочен судьбой Надежды Савченко. Послу США насрать на судьбы заключённых Гуантанамо и десятков тайных тюрем ЦРУ по всей планете. Послу США насрать на судьбу Руслана Коцабы. Послу США насрать на судьбу Юрия Апухтина и тысяч политзаключённых, сидящих в Харькове, Одессе, Запорожье, Мариуполе. Послу США насрать на то, что в Саудовской Аравии десяткам людей ежегодно публично отрубают головы по обвинениям в колдовстве. Зато, блять, нацистская убийца Савченко ему духовно близка – они сделаны из одинаково коричневого говна.
3. Мировая "демократическая общественность" в очередной раз публично обосралась. Вы уж извините мою терминологию, я обычно стараюсь такой не применять, но в данном случае более цензурных терминов просто не существует в природе. Всякие "геезащитные" организации "озабочены нарушениями прав человека в России". Их, видите ли, возмущает открытый и прозрачный судебный процесс над нацистской убийцей, членом незаконного бандформирования "Айдар" (целый ряд членов которого, кстати, сидит сейчас в украинских тюрьмах за бандитизм). Но при этом в упор не видят, что на нацистской Украине тысячи людей сидят в тюрьмах за инакомыслие, за то, что смели высказывать альтернативную точку зрения, за то, что не признавали законным антиконституционный переворот 22 февраля, на который "мировая демократическая общественность" закрыла глаза.
"Демократическая общественность" не была возмущена массовым убийством одесситов 2 мая 2014 года и массовым убийством сотрудников МВД в Мариуполе 9 мая 2014 года. Она не возмущена тем произволом, который творится в Одессе, когда выживших в Доме профсоюзов (фактически жертв преступления) пытаются судить в качестве обвиняемых.
"Демократическая общественность" в упор не замечает того, что прямо в эти дни из подконтрольных ВСУ населённых пунктов на Донбассе сотнями вывозят в неизвестном направлении "неблагонадёжных" жителей. Без суда, без следствия, без предоставления адвоката, без возможности свидания с родными, без надежды на справедливость.
Лицемерная "демократическая общественность" регулярно доказывает, что ей насрать на права человека, если с этого нельзя получить какого-либо профита.
Моя норманнская половина подсказывает мне, что в таком случае нужно показать "мировой общественности" голую задницу в знак презрения. Но моя русская половина опасается, что там старые извращенцы могут и возбудиться. Поэтому обойдусь жестами.
Думается, пора однозначно обозначить новую Ось Зла. США – тюрьма народов, первое место по количеству заключённых на душу населения. США постоянно, почти непрерывно вторгаются в другие страны, разграбляя их и оставляя за собой миллионы жертв, разруху и хаос. В США действуют диктаторские законы, по которым любого можно бросить в тюрьму под надуманным предлогом (типа наличия в доме штормовки или фонарика). В США легально практикуются пытки. США виновник большинства войн на планете за последние 25 лет. Германия – территория, оккупированная США. Франция – территория, оккупированная США. Впрочем,
Девочки дружат ласково. Шутят, стреляют глазками,
На маникюр с пилатесом бегают, щебеча.
Красят друг другу личики, меряют вместе лифчики
И говорят про личное, и попивают чай.
Мальчики дружат бешено. Дружба - такая вещь она,
Столько всего намешано, а не разлей вода.
Вместе гоняют велики, дарят девчонкам "веники",
Клеют друг другу ценники сразу и навсегда.
Кто одиноким вырос там, дружбы не тронут вирусом?
Дружбу ещё папирусы помнят до наших дней.
Бабушки дружат внуками, профессора - науками,
Дружит больной недугами с тем, кто ещё больней.
Дружат монархи замками. Дружат якуты санками.
Дружат олени самками. Дружба как естество.
Дружит гигант с пигмеями, а лесбиянки - с геями,
Дружит бездарный с гением, чтоб отравить его.
День ото дня не легче мне, зябко душе калеченой.
Друг мой, судьбой намеченный, где заплутал, родной?
Зайчик ты или белочка, мальчик ты или девочка -
В сущности, это мелочи. Просто дружи со мной.
У электричек на вокзале
В субботу около восьми
Бездомный с ясными глазами
Мне шоколад совал: "Возьми".
И чужд его фигуре грузной,
Нелепым ярким лоскутком
Краснел в ладони заскорузлой
"Рот-фронт с дроблёным фундуком".
Сидел, наверное, в подвале,
Куря и кашляя в дыму,
Но в праздник щедро подавали,
Вот подфартило и ему.
Возликовал: дела пошли ведь!
Ходил, кривя улыбкой рот,
Искал, кого бы осчастливить,
Кому отсыпать от щедрот.
Шапчонку на уши приладив,
С торчащей ватой из заплат
Он был отнюдь не в шоколаде,
Всем расточая шоколад.
Картинно, жестами транжиры
В народ протягивал клешню,
Но разбегались пассажиры
И уводили малышню.
Ну правда, где его обитель?
Барак, помойка, крысы, вши...
Едва не плакал: "Не обидьте,
Я ж на свои, я от души!"
Она сверкала вроде слитка
Среди житейского гнилья –
Его надтреснутая плитка
Ценою в тридцать два рубля.
Пальто обтёрханное в складку,
На левой кисти купола...
Бомж предлагал мне шоколадку
На Белорусском. Я взяла.
Давай помолчим обо всём понемногу –
О долгой зиме, о несносной работе,
О том, как не хочется завтра в дорогу,
О том, как стремительно время проходит.
Уже до рассвета недолго осталось.
Давай помолчим – по душам, откровенно...
Вино потеснит пустоту и усталость,
Спокойным теплом разольётся по венам,
Затронет какие-то странные струны,
Созвучные с нашим безмолвным дуэтом.
И будет прощание внешне нетрудным,
А после... a надо ли думать об этом?..
Опять нас впитают несхожие страны
На долгие месяцы новой невстречи –
И мысли, втройне тяжелей чемоданов,
Потянут к земле измождённые плечи.
Тогда, вожделенные клеточкой каждой,
Слова прорастут, и окрепнут, и смогут
Раскрасить безрадостный мир. А пока что –
Давай помолчим обо всём понемногу.
За августом - осень, за осенью - снег.
Но царствие снежное небесконечно
и снег уступает дорогу весне,
капели и лужам, и птицам в скворечнях.
И птицы выводят в скворечнях птенцов,
птенцы разлетаются к лета началу.
Но вот уже лета не сыщешь концов.
Глядишь - и опять повторится сначала
и хрупкого инея белая пыль,
блестящая утром в траве вдоль дорожки,
и в марте осевших сугробов горбы,
и первый прозрачный подснежник сторожкий.
И сад будет ливнем весеннем умыт,
ему за терпенье воздастся сторицей -
он вновь оживёт... Но закончимся мы.
Закончимся мы, а весна повторится.
никому не скажи, пусть останется всё между нами:
безмятежными взглядами и беспечальными снами,
облаками прохладными - может быть, так даже лучше...
я совсем не умею прощаться - научишь, научишь?
никому никогда не доверь этой маленькой тайны -
где сиреневый снег по краям аккуратно подтаял,
там подснежник глаза распахнул - возмутительно смелый,
ты давно пережил, только я до сих пор не сумела...
никому ни за что не раскрой ни души, ни секрета,
сколько счастья внутри, сколько ясного тёплого света...
ветер треплет волан непростительно юного платья -
у тебя отболело давно, а меня лихорадит...
время смотрит сквозь нас и тихонечко дует в затылок,
родниковой поит тишиной, чтоб скорее забылось,
наступила другая эпоха, другая весна и -
всё как будто бы было не с нами, как будто не с нами...
никого не пусти, затвори к ночи двери плотнее,
на тетрадных полях заполошные чайки белеют,
и в зрачках у них плещется звёздное море, и значит
я прощаюсь, прощаюсь с тобой...
отчего же ты плачешь?
Я встречу май в приморском городке,
где пёстрый день слоняется по пирсу.
Там жизнь звучит на странном языке,
пекут лаваш – чуть толще, чем папирус.
А кофе, обжигая горько рот,
дурманит смесью перца и корицы.
Там рыжий пёс у рыночных ворот
кого-то ждёт, заглядывая в лица
таких же отдыхающих, как я, -
беспечных, бледноликих и нездешних…
Сидеть в кафе, любуясь на маяк,
душистый чай закусывать черешней,
и, от безделья мучаясь, искать
героев ненаписанных романов,
прислушиваясь к шёпоту песка
заветных берегов обетованных.
Я здесь жила. И сотни лет назад
лаваш пекла, рвала черешню в мае.
Мне рыжий пёс заглядывал в глаза,
он был моим, я точно это знаю.
…Седой хамсин окутывал залив -
мне этот день веками будет сниться -
я помню кровь в оранжевой пыли
и тряску в незнакомой колеснице,
горячий липкий взгляд, холодный зной,
желанье умереть и ужас выжить.
И мчалось солнце по небу за мной
отважным псом - взлохмаченным и рыжим.
не рань меня. ты это
обещал,
хотя и стал
отчаянно забывчив,
особенно к наскучившим
вещам -
извечный
человеческий обычай.
мои "сегодня" -
для тебя "вчера",
а скоро - "никогда".
прошу о малом:
не рань меня.
куда ещё мне ран -
и ранних,
и на жизни запоздалых?
расходятся, как вспоротые,
швы
наложенные впопыхах.
и в сумме -
чужих забудут.
даже и живых...
родных же - помнят.
даже тех,
кто умер.
и эта память
бередит волной
приливной -
не сочится
влагой слабой.
как горько -
всё ещё зовёшь родной
и заживо
выкидываешь за борт.
[900x525] В ходе этого жестокого кровавого побоища несчастные животные не умирают немедленно, в них вонзают 1, 2, или 3 раза толстые острые крюки. При этом дельфины испускают душераздирающий крик, невероятно схожий с плачем новорожденного ребенка!
Не вставай, не беги. Пять минуточек полежим,
А потом что угодно – пока что мы оба здесь,
Я спрошу у тебя
(и давай-ка без всякой лжи):
Мой хороший, а каково оно – расскажи! –
Одиноких любить этих маленьких поэтесс?
Есть ли привкус чернильный у их чуть припухших губ
(или крови, а лучше сразу – ликёра и вискаря)?
Льнут они нежной ланью
или лежат как труп?
Как им нравится больше – когда ты ласков, когда ты груб?
…А в постели, скажи, они рифмованно говорят?
Расскажи мне, хороший, как они любят боль:
Ты их держишь за шею, жёстко глядишь в глаза,
Обвиваешь руками,
Как будто рука – лоза?
Что ты им говоришь – и что просят тебя сказать?
И на что это всё похоже – на смертный бой
Или пляски с осадой, взятые города…
Расскажи мне, хороший: они кусают твоё плечо?
Кто приманка из вас,
А кто – спусковой крючок?
А внутри у них просто «узко и горячо» –
Или «так, что ты там остался бы навсегда»?
Как и сколько им нужно – минуты, часы, полдня?
По режиму всё или к чёрту такой режим?
…Не вставай. Не беги. Пять минуточек полежим.
И, пока мы ещё раздетые, расскажи,
Расскажи мне, как это было –
любить меня.