И вот — выставка. Куинджи пригласил лишь нескольких своих учеников, а затем друзей, профессоров Академии художеств и Дмитрия Ивановича Менделеева с женой.
Картины «Вечер на Украине», «Христос в Гефсиманском саду», «Берёзовая роща», «Днепр утром» — произвели на зрителей невероятное впечатление.
 

"Вечер на Украине"

Художник с таинственным, мерцающим талантом. На картинах, почти библейских, превозносящих свет и тьму, каких-то пророческих картинах он сделал состояние...

Будущий великий художник Архип Куинджи родился 27 января (15-го по старому стилю) в 1842 году в Мариуполе, в бедной семье сапожника. Когда мальчику было всего три года, его родители умерли, и опеку над ним взяли такие же бедные родственники. С детства Архипу приходилось зарабатывать на жизнь самостоятельно. Он пас гусей, работал помощником торговца хлебом, подрядчиком на строительстве церкви, но в любую свободную минуту он рисовал - на клочках бумаги, на заборах, на стенах домов.
По совету феодосийского купца юноша рискнул бросить работу и начать учиться живописи. Преодолев пешком путь до Феодосии, Архип постучался в дверь к известному художнику Ивану Айвазовскому. Однако его талант не был оценен мастером, который доверил ему всего лишь роспись забора. Но Архипу удалось получить несколько уроков живописи у родственника Айвазовского, мариниста Адольфа Фесслера.

Однажды Архип Куинджи решил навестить своих родственников в Мариуполе, и чтобы заработать немного денег, подрядился написать портрет местного обрусевшего купца греческого происхождения Елевферия Шаповалова-Кетчерджи.

У купца была дочь Вера, которая училась в Керчи, в институте благородных девиц, а на каникулы приезжала погостить к родителям. «Мягкий овал лица, чистая кожа, нос с горбинкой, слегка вьющиеся тёмные волосы, лёгкие тёмные брови» – так описал её один из биографов Куинджи. 

Главным его инструментом, его визитной карточкой был голос.

Мгновенно узнаваемый, несущийся из окон на любой городской

или деревенской улице, на стройке, на пляже,

в поезде - где угодно, хоть в тюрьме, причем по обе стороны решетки.

Даже когда он пел что-то размягченно-сентиментальное

или забавно- юмористическое, в голосе была сдавленная страсть.

Но обычно он "рвался из всех сухожилий", напоминая то ли любовный стон,

то ли предсмертный рев даже не человека, а раненого насмерть зверя...

Много лет назад в 1980 году умер Высоцкий... «Коней привередливых» придержать так и не получилось...
О строке одной из самых знаменитых песен Высоцкого – «Мы успели, в гости к Богу не бывает опозданий…» – есть интересное свидетельство богослова и философа Виктора Тростникова.
В этом свидетельстве история песни связывается с пережитым Высоцким опытом клинической смерти:

«Однажды мы посидели в дружеской компании, где он спел пару своих песен, и стали расходиться. В коридоре я оказался с ним с глазу на глаз и спросил, правда ли, что его "Кони привередливые" отражают загробный опыт. "Да, правда – ответил Высоцкий. – Только не думайте, что я там и вправду видел коней. То, что я там видел, невозможно передать людским языком, для этих образов у нас на земле не выработано названий, ибо тут их нет. Поэтому мне пришлось взять такие земные образы, которые ближе всего передают чувства, возникшие во мне от созерцания того, что мне предстало: быстрое движение, неуправляемые кони, собственная беспомощность, пропасть…".

Антон Чехов в книге «Осколки московской жизни» писал о Татьянином дне 1880-х годов, когда сам учился на медицинском факультете Московского университета.
«Сто тридцатая Татьяна отпразднована en grand и с трезвоном во вся тяжкая. Татьянин день — это такой день, в который разрешается напиваться до положения риз даже невинным младенцам и классным дамам. В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи, благодаря только тому обстоятельству, что она замерзла. В Патрикеевском, Большом московском, в Татарском и прочих злачных местах выпито было столько, что дрожали стекла, а в «Эрмитаже», где каждое 12 января, пользуясь подшефейным состоянием обедающих, кормят завалящей чепухой и трупным ядом, происходило целое землетрясение. Пианино и рояли трещали, оркестры не умолкая жарили «Gaudeamus»*, горла надрывались и хрипли… Тройки и лихачи всю ночь не переставая летали от Москвы к Яру, от Яра в «Стрельну», из «Стрельны» в «Ливадию». Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают натрускинские стерляди. Больше всего досталось торжествующим свиньям и трихине, по адресу которых посыпалось внушительное «pereat!»**, и шампанскому, которое пили с усердием дятла, долбящего кору. Истребляли этот напиток особенно яро бывшие студенты, не уплатившие долга Обществу вспомоществования недостаточным студентам. Этих господ так много, что для удовлетворения их не хватило ни шампанского, ни лихачей. Многим из неисправных должников пришлось довольствоваться одними только стерлядями, зернистой икрой и ликерами».


Рисунок Николая Чехова «Татьянин день в Москве» в журнале «Свет и тени». Фотокопия, 1882 год. Из фондов ТГЛИАМЗ.

12 (23) января 1755 года (день памяти святой мученицы Татианы и в день именин матери Ивана Шувалова) российская императрица Елизавета Петровна одобрила прошение Ивана Шувалова и подписала указ об открытии Московского университета, ставшего одним из центров русской передовой культуры и общественной мысли в России.

По сохранившимся воспоминаниям, «Шувалов нарочно выбрал этот день для поднесения государыне проекта; на память Св. великомученицы Татьяны, была именинница мать его: он хотел обрадовать её новым назначением своим в должность куратора русского университета».

Впоследствии в одном из флигелей старого здания университета была создана домо́вая церковь святой мученицы Татианы, а сама святая была объявлена покровительницей всего российского студенчества.

Учреждённый в 1850 году студенческий праздник на Татьянин день изначально слыл исключительно корпоративным мероприятием Московского государственного университета. Но уже в 1870-х годах День студента отмечала вся Москва. Масштаб гуляний достиг своего пика в 1900-е годы, когда по улицам перемещались буквально толпы пьяных студентов. Вместе с учащимися отметить праздник решались бывшие выпускники, профессора, да и просто все желающие. Царившее в городе веселье закончилось с революционными событиями 1905 года.

В Лахоре, городе ювелиров, жил один профессиональный карманник.
Однажды он увидел, что какой-то человек купил прекрасный бриллиант, которого он ждал долгие годы, бриллиант, который он просто был обязан заполучить. И карманник последовал за человеком, который купил бриллиант. Когда владелец бриллианта приобрел билет на поезд до Мадраса, вор тоже взял билет до Мадраса. Они поехали в одном купе. Когда попутчик отправился в туалет, карманник обыскал все купе, но бриллианта не нашел. Когда человек уснул, вор продолжил поиски, но безуспешно.

Наконец поезд прибыл в Мадрас, и человек, купивший бриллиант, оказался на платформе. В это время карманник подошел к нему.

— Простите, господин, — сказал он, — я профессиональный вор. Я испробовал все методы, которые знал, но безуспешно. Вы прибыли, куда вам надо, и я вас больше не побеспокою. Но я просто не могу не спросить: куда вы спрятали купленный бриллиант?

Человек ответил:

— Я видел, что ты следишь за тем, как я покупаю бриллиант. Когда ты оказался в поезде, мне стало ясно, что ты охотишься за ним. Я решил, что ты, должно быть, ушлый малый, и поначалу не мог придумать, куда положить бриллиант, чтобы ты не сумел его найти. Но в конце концов я спрятал его в твоем кармане.

То, что мы ищем с таким усердием вовне - счастье, смысл, покой - часто уже находится внутри нас. Мы тратим силы на поиски в чужих "карманах" - в достижениях, статусе, одобрении. А нужно всего лишь остановиться и заглянуть в себя.
 

Борис Кустодиев "Крещенское водосвятие"

«Ни свет, ни заря, еще со свечкой ходят, а уже топятся в доме печи, жарко трещат дрова, — трескучий мороз, должно быть. В сильный мороз березовые дрова весело трещат, а когда разгорятся – начинают гудеть и петь. Я сижу в кроватке и смотрю из-под одеяла, будто из теплой норки, как весело полыхает печка, скачут и убегают тени…… Слышу — отец кричит, такой веселый: «жарче нажаривай, под тридцать градусов подкатило!» Входит Горкин, мягко ступает в валенках, тоже веселый говорит: «….А теперь Крещенье – Богоявленье, завтра из Кремля крестный ход на реку пойдет, Животворящий Крест погружат в ердани, пушки будут палить. А кто и окунаться будет под лед. И я буду, каждый год в ердани окунаюсь. Мало что мороз, а душе радость.» В передней – граненый кувшин, крещенский: пойдут за святой водой. Пошлогоднюю воду в колодец выльют, — чистая, как слеза! Лежит на салфетке свечка, повязанная ленточкой-пометкой: будет гореть у святой купели, и ее принесут домой».

«Впервые везут меня на ердань, смотреть. Потеплело, морозу только пятнадцать градусов. Мы с отцом едем на беговых, наши на выездных санях. С Каменного моста видно на снегу черную толпу, против Тайницкой башни. Отец спрашивает, хороша ердань наша? Очень хороша. На расчищенном синеватом льду стоит на четырех столбиках, обвитых елкой, серебряная беседка под золотым крестом. Под ней - прорублена во льду ердань. Отец сводит меня на лед и ставит на ледяную глыбу, чтобы получше видеть. Из-под кремлевской стены, розовато - седой с морозу, несут иконы, кресты, хоругви, и выходят серебряные священники много - много. В солнышке все блестит - и ризы, и иконы, и золотые куличики архиереев - митры. Долго выходят из-под Кремля священники светлой лентой и голубые певчие. Валит за ними по сугробам великая черная толпа, поют молитвы, гудят из Кремля колокола ...Не видно, что у ердани, только доносится пение да выкрик протодиакона. Говорят «Погружают крест!». Слышу знакомое: «Во Иорда-ане крещающуся Тебе, Господи-и» - и вдруг грохает из пушки. Отец кричит: «Пушки, гляди, палят!» - и указывает на башню. Прыгают из зубцов черные клубы дыма, и из них молнии и ба-бах! И радостно, и страшно. Крестный ход уходит назад под стены. Стреляют долго».

«Крещенский вечер. Наши уехали в театры. Отец ведет меня к Горкину, а сам торопится на горы – поглядеть, как там Василь-Василич. Горкин напился малинки и лежит укутанный, под шубой. Я читаю ему Евангелие, как грелся Господь во Иордане. Прочитал – он и говорит: «Хорошо мне, касатик.. будто и я со Христом крестился, все жилки разымаются. Выростешь, тоже в ердани окунайся...»

Иван Шмелев "Лето Господне"

Что можно еще рассказать о празднике Крещения Господня так, чтобы почувствовать праздничный дух, благодать и Промысл Божий...? 

Абсолютно каждый год в семье Лапиковых повторялась одна и та же сцена. Дочь Елена звонила отцу седьмого июня, поздравляла с днём рождения, он благодарил, принимал подарки и не выказывал никакого удивления, будто бы так и должно быть. Нюанс в том, что день рождения у него не седьмого июня, а седьмого июля. И накануне настоящей даты, через месяц, он, еле сдерживая смех, звонил дочери: "Ленка, привет. Не забудь - завтра седьмое июля, у меня день рождения". Она тут же неслась в рыболовный магазин за спиннингом или подарочным набором с блеснами, а Иван Лапиков лишь посмеивался, глядя на запыхавшуюся дочь, которая виновато просила прощения за то, что снова перепутала даты.

Фактура Ивана Лапикова, которую режиссеры эксплуатировали полвека, была настоящей. Лапиков действительно был из тех, кто знает цену зерну и земле. Он родился буквально в поле, под открытым небом: пуповину младенцу перерезали тем, что под руку подвернулось, - чуть ли не серпом. Его семья в селе Горный Балыклей считалась зажиточной, за что и поплатилась. В тридцатые годы, когда началось раскулачивание, отец и мать Лапикова, спасая детей, бросили нажитое и пустились в бега, переезжая с места на место, пытаясь сбить со следа НКВД. В итоге семья закрепилась в заводском Сталинграде, затерявшись среди массы рабочих людей.

Эти детские воспоминания, въевшаяся в подкорку настороженность остались с Лапиковым навсегда. Даже став народным артистом, Иван Герасимович душу не распахивал, в друзья не набивался, лишних денег не просил. Его отец, Герасим Васильевич, человек набожный, считал лицедейство грехом и богохульством, и категорически запрещал сыну идти в артисты. Но Иван, обычно покладистый, тут упёрся. Уехал в Харьков поступать в театральный, пошёл против воли родителя.