Иван Сергеевич Шмелёв «Лето господне»

 МЕДОВЫЙ СПАС (отрывок)

«...Они тебя вспросют, — ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? А ты и не знаешь. Три Спаса. А самый первый Спас — загибает Горкин желтый от политуры палец, страшно расплющенный, — медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается... уж пошабашила. «В Первый Спас и нищий медку попробует»...
... А вот и медовый ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый, — показывает Горкин, — этот называется печатный, энтот — стеклый, спускной... а который темный — с гречишки, а то господский светлый, липнячок-подсед. Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем от всех сортов. На бороде Антона липко, с усов стекает, губы у меня залипли. Будочник гребет баранкой, диакон — сайкой. Пробуй, не жалко! И черпают черпаками, с восковиной...»

Спасами (сокращенная форма от слова Спаситель, Иисус Христос) называют три летних праздника, посвященных Христу: Медовый Спас, Яблочный Спас и Третий Спас.

Значение слова «Спас»

Само название «Спас»» указывает на то, что все помянутые события так или иначе связаны со Спасителем мира, Господом Иисусом Христом и напоминают нам о необходимости веры в Него и упования на Его милость. Но Спасителем может назвать Господа только тот, кто осознаёт своё положение как опасное, гибельное. И если мы это своё подлинное положение забываем, то нам его помогают осмыслить драматические события и обстоятельства, превосходящие наши силы и грозящие нам многими лишениями и даже самой смертью.
Изнесение Честных древ для нас — это не только обряд поклонения животворящему Кресту, не только проявление благоговения, но и повод исповедовать свою немощь перед величием и сложностью этого мира, в котором человек без Божьей помощи подобен пылинке в ураганном вихре.
Мы вспоминаем Того, чьей силой орудие казни сделалось древом жизни для верующего. И тогда даже пожары, засуха, жара — могут сделаться для нас источником жизни, покаянного осмысления суетности этого мира, осознания высшего призвания души, могут стать для нас началом реального обращения к Богу.

Медовый спас

Медовый Спас — 14 (1) августа. В этот день православная церковь совершает празднество Всемилостивому Спасу и Пресвятой Богородице. Также начинается Успенский пост – самый короткий, но строгий почти как Великий пост. Пост предваряет праздник Успения Божией Матери. А его первый день – Происхождение (или Изнесение: слово Происхождение означает крестный ход) Честных Древ Животворящего Креста Господня. В центр храма на утрени выносится Крест: до субботней вечерней службы все верующие могут ему поклониться.

Летописи не сообщают год рождения Ольги, однако поздняя Степенная книга утверждает, что скончалась она в возрасте около 80 лет, что относит дату ее рождения к концу IX века. Приблизительную дату ее рождения сообщает поздний «Архангелогородский летописец», который уточняет, что Ольге на момент брака было 10 лет. На основании этого много ученых высчитали дату ее рождения — 893 год. Проложное житие княгини утверждает, что нам момент смерти ей было 75 лет. Таким образом, Ольга родилась в 894 году. Но эту дату ставит под сомнение дата рождения старшего сына Ольги, Святослава (ок. 938-943 гг.), так как Ольге на момент рождения сына должно было бы быть 45-50 лет, что кажется маловероятным. Смотря на тот факт, что Святослав Игоревич был старшим сыном Ольги, исследователь славянской культуры и истории Древней Руси Б. А. Рыбаков, принимая за дату рождения князя 942 год, посчитал крайней поздней точкой рождения Ольги 927-928 год. А. Карпов в своей монографии «Княгиня Ольга» утверждает, что княгиня родилась около 920 года. Следовательно, вернее выглядит дата около 925, нежели 890 год, так как и сама Ольга в летописях за 946-955 года представляется молодой и энергичной, а старшего сына рождает в 942 году. Имя будущей просветительницы Руси и ее родину «Повесть временных лет» называет в описании женитьбы Киевского князя Игоря:

И привели ему жену из Пскова, именем Ольга.

Иоакимовская летопись уточняет, что она принадлежала к роду князей Изборских — одной из древнерусских княжеских династий.

В пасмурный августовский день писатель Пантелеев стоял возле родильного дома имени Видемана и с трепетом читал на доске, среди прочих фамилий, фамилию некой Пантелеевой-Еремеевой, пол женский, рост 50 сантиметров, вес 3050 граммов.

Писатель Леонид Пантелеев (Алексей Иванович Еремеев) женился довольно поздно и стал впервые отцом в 48 лет. Его супруга, Элико Семеновна, по матери армянка, по отцу грузинка, прежде уже была замужем за писателем Владимиром Орловым.

Маша Пантелеева-Еремеева, фото из открытых источников

Элико была женщиной "с прошлым" - яркой, красивой, темпераментной и разведеной. Ее брак с Орловым не сложился. Соседи Орловых по ленинградскому дому на канале Грибоедова отмечали, что супруги часто и громко ссорятся. Элико во время блокады родила сына, который прожил всего одиннадцать дней. Вступая в новый брак, Элико поставила условие: писатель должен был излечиться от одного известного недуга. Проведя три месяца в лечебнице, он "завязал".

Он родился 22 августа 1908 года в Петербурге. Леонид Пантелеев – это псевдоним, на самом деле писателя звали Алексеем Еремеевым. Отец, казачий офицер, герой русско-японской войны, получивший дворянство за свои подвиги. Мама – купеческая дочь. Казалось бы, парня ждет светлое будущее, он получит прекрасное воспитание и образование. Но случилось все совсем иначе, вмешалась история, ведь в 20-е годы Советская Россия находилась в пучине гражданской войны.

 Свою первую кражу мальчик совершил в монастыре в 1921 году. Он мечтал стать послушником, но отец пропал без вести, а мама повезла детей вглубь России. Как позже писал Алексей Иванович, «началась убогая, вшивая, угарная, голодная и холодная жизнь». Алексей часто болел, семья постоянно испытывала нужду, парню пришлось взять на себя добывание денег. Ленька торговал на базаре, где познакомился с преступными элементами. Попав под их влияние, способный паренек быстро научился воровать. За отчаянную смелость, которая досталась мальчишке, по всей видимости, от отца, подельники прозвали его, как знаменитого питерского налетчика – Ленькой Пантелеевым. Мальчику так понравилось новое имя, что он решил присвоить его себе. К тому же, промышляя воровством, ему часто приходилось иметь дело с милицией, и называться фамилией офицера царской армии было рискованно.

Леньке пришлось поскитаться. Он бывал в разных городах, его ловили и определяли в детские дома, откуда парень сразу сбегал. Беспризорник воровал, иногда обворовывали и его самого. Все изменилось в конце 1921 года. В то время правительство страны вплотную озаботилось судьбой беспризорных детей. За результат отвечал лично Феликс Эдмундович Дзержинский.

Их короткий брак — это роман в письмах: она в Москве, он в Ялте, видятся редко, оба творят поодиночке. Он умер у нее на руках, и только после этого она взяла его фамилию. И еще несколько месяцев продолжала писать ему письма. 

«Антончик мой, где ты? Неужели мы с тобой никогда не увидимся?! Не может этого быть. Наша жизнь только что начиналась, и вдруг все оборвалось, всему конец.

Театр, театр… Не знаю, любить мне его или проклинать… Так все восхитительно перепутано в жизни сей! Теперь, кроме него, у меня нет ничего в жизни. Все эти три года были сплошной борьбой для меня. Я жила с вечным упреком себе. Оттого я такая непокойная была, неровная, нигде устроиться не могла, свить себе гнездо. Точно все против своей совести поступала. А, впрочем, кто знает, — если бы я бросила сцену…»
11 сентября 1904 г.

Это последнее письмо, которое Ольга Книппер написала своему мужу Антону Чехову — уже после его смерти. За шесть лет знакомства они написали друг другу около 1000 писем. В них — история последних лет жизни писателя, его любви и болезни, становления большой артистки и возникновения Художественного театра: он их познакомил, он же не давал им быть вместе.

Антон Павлович Чехов — Ольге Леонардовне Чеховой
1 декабря 1902 г. Ялта

Радость моя, голубчик, дуся, жена моя, как живешь без меня? Что чувствуешь, о чем думаешь? У меня все благополучно, я здоров, не кашляю, сплю хорошо и ем хорошо. Скучаю по тебе жестоко, моя бабуся, и злюсь поэтому, пребываю не в духе. Вчера был Альтшуллер. Твоему подарку (бумажнику) он очень обрадовался, о чем, вероятно, напишет тебе. Была начальница гимназии. Сегодня снегу уже нет, стаял. Солнечно. Кричат журавли. Здесь уже скоро, через месяц, через полтора, будет весна. Когда получишь собаку, то опиши, какая она. Газет скопилась чертова пропасть, никак не сложу их; сколько в них всякого вранья! Вчера ел осетрину с хреном, который привез с собой. Скажи Маше, чтобы она непременно купила у Белова хрена и привезла, также окорок и прочее тому подобное. Завтра засяду писать. Буду писать с утра до обеда и потом с после обеда до вечера. Пьесу пришлю в феврале. Жену буду обнимать в марте.

Не ленись, дусик, пиши своему злому, ревнивому мужу, заставляй себя.

Здесь, в Ялте, новая церковь, звонят в большие колокола, приятно слушать, ибо похоже на Россию. На сих днях будет решен вопрос о железной дороге, зимой начнут строить. Скажи Маше, что воды у нас много, пей сколько хочешь. Водопровод аутский пускают теперь только в одну сторону — в нашу.

Бабуня моя хорошая, господь тебя благословит. Обнимаю тебя много раз. Не забывай своего мужа.

А.

На конверте:

Москва.

Ее высокоблагородию

Ольге Леонардовне Чеховой.

Неглинный пр., д. Гонецкой.

Как иногда необходимо знать,

Что где-то люди есть на этом свете,
Которые за нас хоть не в ответе,
Но нас всегда готовы поддержать.

Как иногда необходимо знать,
И как порой необходимо верить,
Что людям этим можно все доверить,
А можно просто вместе помолчать.

Они поймут, и вовсе не осудят,
Поставят чай на кухне не спеша,
И вдруг наполнится теплом душа:
Как хорошо, что есть такие люди.

Как иногда необходимо знать,
Что, как и мы, замученные днями,
Есть где-то люди, ставшие друзьями,
Которых невозможно потерять.

У тех людей всегда свои пути,
Но каждому дается, как награда,
Возможность быть всегда друг с другом рядом,
И вместе что-то доброе нести.

История Екатеринбурга началась в период промышленного освоения Урала в начале ХVIII века. В это время на Среднем Урале, богатом природными ресурсами, активно строились чугунолитейные, медеплавильные и железоделательные заводы, среди которых особняком стал Екатеринбургский завод — крупнейшее металлургическое предприятие России тех времён и центр управления горнозаводской промышленностью всего Урала и Сибири. Уже с первых лет существования Екатеринбург занимает важное место в стране — здесь располагались монетный двор, обеспечивающий казну медной монетой, и гранильная фабрика, изготавливающая украшения и предметы интерьера для императорского двора. В конце ХVIII века на Урале появился новый административный центр — Пермь, и Екатеринбург стал уездным городом Пермской губернии, коим оставался вплоть до 1917 года. После установления советской власти Екатеринбург вновь становится главным центром Урала, с 1924 по 1991 год город носил название Свердло́вск. 

Первые русские поселения

Территория, ныне занимаемая Екатеринбургом, была включена в состав Русского государства не ранее 1619 года и, скорее всего, не позднее 1672 года. В середине XVII века данная территория практически не имела постоянного населения. Ближайшими жителями были представители коренных народов Урала, относившиеся к ясачным волостям Верхотурского, Тюменского и Уфимского уездов. Это были как тюркские (терсяки, сырянцы, сальюты), так и финно-угорские (чусовские вогуличи) этноплеменные группы,— до сих пор значительное число топонимов в черте и окрестностях современного Екатеринбурга имеют либо тюркоязычное (как, например, Шарташ, Арамиль) либо вогульское (Исеть, Пышма, Уктус) происхождение.

Непосредственной причиной освоения близлежащих территорий и, таким образом, включения их в состав Русского государства являлось наличие нелегальных дорог, в частности «старой Казанской дороги» (с Камы на Уфу и степью («полем») на Исеть) и желания их контролировать. Существовала «тропа», проходившая южнее современной Ревды, пересекавшая Чусовую в районе Верхнемакарово, далее по линии Горный Щит — Арамиль выходившая на Исеть и идущая затем на Тюмень и Туринск.

Кажется, выхода нет и беспросветна жизнь?
Просто включи свой свет. Выдохни. Распрямись.
Лестницу в небо найди где-то на той горе.
Чтобы свой путь осветить надо, бывает, сгореть.
Вымощен к счастью путь тысячами утрат,
Главное, не свернуть, не отступить назад.
Выбрось и отпусти то, что ломает, гнет,
И продолжай идти медленно, но вперед.
Сквозь пересуд толпы, ложное, ненастоящее.
Знай: небеса голубы, и улыбайся чаще!

Они встретились случайно в поезде, следовавшем из Киева в Одессу.

Стоял чудесный вечер, июльское солнце, прячась за горизонт, всё ещё посылало свои лучи в окна вагонов. Слабый ветерок приятно обвевал двух беседующих пассажиров. 

Он пытался разглядеть её лицо, скрытое чёрной вуалью, загадочную улыбку и большие лучистые глаза, в которых угадывалась необыкновенная жажда любви.

Чуть более получаса продлилась их первая встреча, но она оставила неизгладимый след в сердцах молодых людей.

***

А затем настало время удивительной переписки, вернее − почтового романа, продолжавшего целых семь месяцев.

А чуть раньше, 22 июля,  Петр Петрович Шмидт на Киевском ипподроме познакомился с Зинаидой Ивановной Ризберг. 

Позднее Зинаида Ивановна вспоминала: "Мы обменялись фотографиями, знакомство наше на расстоянии крепло, духовная связь росла. Шмидт писал мне каждый день, писал обо всем: о своих мелких домашних делах, о своем финансовом положении, о своем сыне".

Письма Петра Петровича сохранились. Вот несколько отрывков из них с комментариями Зинаиды Ризберг.
 

Всю зиму 1905 года российские газеты пестрели заголовками вроде «Суд по делу мятежного лейтенанта» или просто «Участь Шмидта». Писали, что за облегчение этой участи перед государем ходатайствуют многие, начиная с председателя Совета министров Витте, фактического автора царского Манифеста 17 октября. Но тщетно… Отставной лейтенант, возглавивший мятеж на Черноморском флоте, был приговорён к смертной казни, и ни общественное движение за облегчение приговора, ни многочисленные кассационные жалобы так ничего и не изменили. Государь был непреклонен. И в каждой публикации на эту тему непременно упоминалась трогательная деталь: единственное, чего удалось добиться от властей, — это чтобы сына лейтенанта Шмидта (юношу почему-то никогда не называли по имени, а только просто «сыном лейтенанта Шмидта»), бывшего с отцом на «Очакове», выпустили из-под ареста и к суду не привлекали…

13-летний юноша, приехавший в 1880 году из Бердянска в Петербург поступать в Морское училище, как нельзя лучше годился для этого славного заведения. Во-первых, он был умён, благороден, преисполнен желания служить Родине, имел прекрасные манеры и тому подобное. Во-вторых, он происходил из самой что ни на есть военно-морской семьи! Его отец, тоже Пётр Петрович, плавал на линейном корабле «Двенадцать апостолов», корвете «Орест», фрегате «Успех», бриге «Диамид», а в дни первой Севастопольской обороны командовал батареей на Малаховом кургане. Дослужившись до вице-адмирала, отец в конце концов сделался градоначальником Бердянска. А дядя, Владимир Петрович Шмидт, и вовсе был полным адмиралом и первым по старшинству лицом на российском флоте. К слову, мать Пети, происходившая из князей Сквирских (обедневших потомков польских королей и литовских великих князей), в том же Севастополе служила у Пирогова сестрой милосердия.

Жил-был один очень вспыльчивый и несдержанный молодой человек. И вот однажды его отец дал ему мешочек с гвоздями и наказал каждый раз, когда он не сдержит своего гнева, вбить один гвоздь в столб забора.

В первый день в столбе было несколько десятков гвоздей. На другой неделе он научился сдерживать свой гнев, и с каждым днём число забиваемых в столб гвоздей стало уменьшаться. Юноша понял, что легче контролировать свой темперамент, чем вбивать гвозди.

Наконец пришёл день, когда он ни разу не потерял самообладания. Он рассказал об этом своему отцу и тот сказал, что на сей раз каждый день, когда сыну удастся сдержаться, он может вытащить из столба по одному гвоздю.

Шло время, и пришёл день, когда он мог сообщить отцу о том, что в столбе не осталось ни одного гвоздя. Тогда отец взял сына за руку и подвёл к забору:

— Ты неплохо справился, но ты видишь, сколько в столбе дыр? Он уже никогда не будет таким как прежде. Когда говоришь человеку что-нибудь злое, у него остаётся такой же шрам, как и эти дыры. И не важно, сколько раз после этого ты извинишься — шрам останется.

Совсем чуть-чуть осталось от апреля -
Он пролетел, пронёсся и промчался,
Устроил нам погодные качели,
Набедокурил и набаловАлся,
Манил теплом, веснушки мать-и-мачех
Разбрасывал на солнечных полянах,
Потом вдруг снова всё переиначил -
Достал пригОршню снега из кармана.
Он - шалопай и ветреный повеса,
Не знающий ни скуки, ни покоя.
Кутил, шутил, смеялся, куролесил
И бушевал, как в длительном запое.
Потом вдруг вспоминал, что он - весенний
Посланник, потому по всем законам
Дарил тепло и умиротворенье
Знакомым всем и даже незнакомым.
Он разным был. Его вы не ругайте!
Он, как умел, лепил весну, старался.
Его вино хмельное допивайте -
Один глоточек маленький остался!

Мы все жалеем.  После.  Через годы.
О том, что не сказали, не смогли,
Недообняли, просто не пришли,
Сославшись на дела и непогоду.
Мы мало говорили о любви,
А, может быть, совсем не говорили,
Так мало теплоты души дарили
Родным, любимым самым и... живым...
И только потеряв, похоронив,
Присев в слезах у краешка могилы,
Вдруг осознали, как же важно было
Услышать: "Как доедешь - позвони!"
Они в прихожей не гасили свет,
И чайник кипятили раз за разом,
Чтоб нас, уставших и озябших, сразу
Согреть и приласкать, укрыть от бед.
Родители... Вы - соль моя и суть,
Исток истоков и начал начало.
Простите мне слова, что промолчала
И что сказала - их уж не вернуть.
Простите. Я прощение приму
Как самую высокую награду.
Я знаю: вы всегда со мною рядом,
Вы - свет, что пролагает путь сквозь тьму.

А что случилось в самом деле?
Что в механизмах поломалось?
Ведь мы с тобой летать умели
Всё выше, позабыв усталость.
Могли с мечтой неудержимой
Умчать в неведомые дали.
Смеясь нахально, проносились
Мы мимо горя и печали.
Мы откровенно и без фальши
Любили мир, и весь, и части.
И сил на всё хватало раньше,
И перевешивало счастье
На тех весах, что где-то в небе
Судьбой подвешены на гвоздик.
И никаких сомнений не было,
Что может быть чего-то поздно.
Слабеют руки, никнут плечи,
В глазах тихонько искры гаснут.
И в сердце - не костры, а свечи,
И день рождения - не праздник.
И крылья сложены в чулане,
В углу, на самой верхней полке,
И корвалол лежит в кармане,
Да от таблеток мало толку...
Давай в чулан откроем дверцу,
Давай забудем про бессилье.
Пусть разгорится снова сердце,
Пусть развернутся снова крылья!