Это цитата сообщения Dushka_li Оригинальное сообщение

Вязание. Ленточное кружево крючком. Мастер-классы!

Автор: Юлия К (Ulhik)

Хочу поделиться МК в интересной технике вязания крючком – ленточном кружеве.
Ленточное кружево вяжется в виде ленты, длина которой зависит от длины изделия, а ширина - от узора и толщины нитей. Затем их скрепляют между собой.
В основе ленточного кружева (в наибольшем случае) заложены ажурные круглые мотивы, которые в процессе вязания присоединяются к уже готовому лепестку в одном или нескольких местах.
При ленточном вязании нитку надо рвать не так часто, что очень ценно.
читать далее

Это цитата сообщения Miss_SV Оригинальное сообщение

Узоры для вязания крючком 197

Нажми на картинку

Бордюр с розами в филейной технике	Узор Вариант вязания крючком узора "брумстик"	Узор для туники
Необычный узор крючком и его "братья"	Узорчики Ажурные узоры крючком со схемами Филейные схемки	Узорчики для скатерти [показать] Покрывало крючком. Оригинальная подушка
Вязание. Ленточное кружево крючком. Мастер-классы!	[показать] Покрывало мотивами.	Прямоугольная салфетка крючком.

Читать далее...

Это цитата сообщения YaromilaVolkova Оригинальное сообщение

Связанные крючком кардиганы. Подборка.

Первая социальная сеть для рукодельниц! Будем всем очень-очень рады! Присоединяйтесь к нам!

Ажурный кардиган крючком  [x130] Ажурный кардиган крючком Воздушный и невесомый, связанный из пряжи белого цвета крючком кардиган.  Создает легкое настроение ... Читать далее	Как связать кардиган крючком  [x130] Как связать кардиган крючком Ажурный кардиган связан из пряжи серого цвета. Такой кардиган приятно надеть теплыми летними ... Читать далее
Связать кардиган крючком  [x130] Кардиган, цвета молодой

Читать далее...

Это цитата сообщения Schamada Оригинальное сообщение

Делаем разделители легко и просто.

Музыка на ночь
Воскресенье, 12 Ноября 2017 г. 22:34 редактировать + в цитатник
Ричард Клайдерман "Лунное танго"

https://www.youtube.com/watch?v=BoGUqvpMk7U

Про чтение как удовольствие

Мое личное чтение — не чтение моего наслаждения. Я все-таки все еще про книги пишу. Пишу, грубо говоря, про то, выражением чего в нашей жизни они являются. Поэтому плохие книги меня волнуют ровно так же, как и хорошие. Я читаю много книг, про которые я практически заранее знаю, что они мне не понравятся, — только потому, что они оказываются чем-то важны и надо о них что-то сказать. Так что не надо спрашивать меня, какие книги я читаю — лучше спросите, какие книги я перечитываю.

Диккенс и детство

В детстве я вообще не читала детских книг. Я читала Диккенса. Понимаю, что это интеллигентский штамп, но, извините, — так оно и было. Я до сих пор совершенно его не разлюбила, хотя вижу в нем уже другие достоинства. Вот, скажем, принято ругать его за сентиментальность. Набоков, например, в этом изощряется. Но ведь эта страшно крутая сентиментальность. Открытая, намеренная, яркая. Взять хотя бы один из самых известных его пассажей из «Холодного дома «, когда умирает маленький бездомный мальчик, и вдруг автор над его телом обращается к читателям и — буквально — к властям: «Умер Джо! Умер, ваше величество. Умер, милорды и джентльмены. Умер, вы, преподобные и неподобные служители всех культов. Умер, вы, люди; а ведь небом вам было даровано сострадание. И так умирают вокруг нас каждый день». У меня до сих пор слезы на глаза наворачиваются, когда я это перечитываю. Как же это круто, просто гениально, когда автор может вот так выйти из своего романа. А еще больше меня до сих пор поражает, прямо-таки заводит, его невероятное мастерство. У него в каждой книжке тысяча персонажей, и каждый со своими особенностями, характерами. Даже про какого-нибудь посыльного мальчика, появляющегося на секунду, обязательно будет рассказано, как он смешно плюнул или как он, характерно подпрыгивая, убежал. Это целый законченный мир, он создает миры «под ключ».

«Джейн Эйр» я прочитала в детстве, и до сих пор считаю его одним из важнейших феминистских высказываний.
«
Сестры Бронте или Джейн Остин

Я убежденная сторонница Бронте, а не Джейн Остин. Это, кстати, существующее и важное противопоставление, не хуже нашего «Пастернак или Мандельштам». При том что я не без удовольствия читаю Джейн Остин и еще с бОльшим удовольствием смотрю поставленные по ней сериалы, я за сестер Бронте.

«Джейн Эйр» я прочитала в детстве, и до сих пор считаю его одним из важнейших феминистских высказываний. И не только для меня — с этой книжки практически начинаются women studies во всех университетах. В Джейн Эйр меня с детства поражала какая-то невероятная независимость, ее осознанное решение глядеть на мир своими глазами, не зависеть от чужих мнений. Там есть момент, когда она еще маленькая девочка и ее опекунша приводит к ней священника, чтобы он ее ругал. Он ей говорит: «Почему ты себя плохо ведешь? Ты попадешь в ад. Ты знаешь, что делать, чтобы не попасть в ад?» Она отвечает: «Конечно, знаю. Надо быть очень здоровой и умереть как можно позже. Пока я жива, я в ад не попаду».

«Анна Каренина», «Анна Каренина», «Анна Каренина»

Известно, что когда Фолкнера спросили, какие три романа нужно прочитать, он ответил просто: 1) «Анна Каренина», 2) «Анна Каренина» и 3) «Анна Каренина». Я с ним совершенно согласна. Я читала «Анну Каренину» раз, наверное, шесть и каждый раз видела в романе новые и новые слои. Вот есть главная любовная история, вот есть странная, неприятная для меня история Левина и Кити, и ни в какую любовь ты там не веришь; есть отдельная судьба самого этого Левина и того, как он старается поверить в Бога, есть история его политических взглядов и политических взглядов его круга. Я мало знаю авторов, кроме Толстого, перечитывая которых, ты каждый раз находишь — буквально — новый роман. Уверена, что когда снова стану перечитывать «Анну Каренину», это опять будет новая книга.

«Толстой и Достоевский — это, действительно, два разных мира, но нам, читателям, повезло, что мы не обязаны выбирать один. Я не выбираю.«

Толстой или Достоевский

Исайя Берлин в своей прекрасной работе, важнейшей «Еж и лиса», вспоминал античную басню, про то, что лиса знает много вещей, а еж знает одну, но главную, и сравнивал Достоевского с ежом, а Толстого — с лисицей. И, пишет он дальше, внутенняя трагедия Толстого заключается в том, что Толстой хочет быть ежом, а умеет быть несравненной лисицей. Его не устраивает просто видеть жизнь в этих миллионах подробностях и уметь так поразительно ее описывать. Он все время хочет предложить нам концепцию жизни. И в «Войне и мире» он просто излагает эту концепцию — про жизнь, как некую субстанцию, которая течет как река, и единственное, что ты можешь сделать — это просто плыть с нею, и нечего пытаться притвориться, что ты в состоянии что-нибудь решить. А Достоевский просто знает главное: что человек ужасен и слаб и только вера, безапелляционное великое, может его спасти. А там уж — смотря что это за великое будет: Христос или Иван Царевич террористический, как у Петруши Читать далее...

Доктор филологических наук, профессор НИУ ВШЭ Олег Лекманов рассказывает о книгах, которые он любит, и призывает читателей
"Esquire" не выбирать между Толстым и Достоевским.
*******************************
Самый главный критерий

У нас с женой есть традиция — мы читаем книги вслух. Недавно закончили одиннадцатую книгу из цикла детективов норвежца Ю Несбё про Харри Холе. Это немного Шерлок Холмс в современных реалиях и немного сериал, вроде «Игры престолов», с кровью, жестокостью, сексом и неожиданными сюжетными ходами. Обычно мне скучно читать детективы, потому что я всегда слишком рано угадываю преступника, а здесь все так хитро построено, что не догадаешься.

Мы перечитываем и книги, изданные давно, — сейчас это «Занимательная Греция» Михаила Леоновича Гаспарова. Я очень высоко ставлю его не только как филолога, но и как писателя. Когда меня спрашивают, кто лучший прозаик последних 30 лет, то в списке из 4−5 имен обязательно будет Гаспаров. Мы все в детстве читали «Легенды и мифы Древней Греции» Куна — так вот, мне кажется, что «Занимательная Греция» лучше.

В дальних планах у нас с женой перечитать — она во второй или третий раз, а я в двадцатый или тридцатый — «Войну и мир» Толстого. Мне очень понравился сериал BBC по роману, поэтому интересно будет сравнить впечатления. Вообще мой критерий прост: что я с женой вот так, вслух, перечитываю, то и люблю.

Книги для перечитывания

Есть книги, которые устроены как бы специально для перечитывания. Например, «Дар» Набокова. Вообще, «Защиту Лужина», «Лолиту» и другие набоковские романы можно открывать много раз. То же самое с романами Диккенса, книгами вроде «Войны и мира», «Капитанской дочки», «Сентиментального путешествия» Стерна — сколько не читай, столько раз они поражают новыми смысловыми оттенками.

Есть книги, которые устроены как бы специально для перечитывания. Например, «Дар» Набокова

Есть писатели, которых я очень люблю и готов читать бесконечно. Например, Пруст — семь томов «В поисках утраченного времени». Но в них надо погружаться. Стоит остановиться, отложить денька на два — и все, надо начинать заново. Вот «Мертвые души» я могу открыть с любой страницы. Меня в них цепляет количество смешных и разных подробностей о русской жизни того времени — я наслаждаюсь просто каждым гоголевским словечком.

Книги, которые лучше оставить в детстве

Я регулярно перечитываю книги, которые любил в детстве. Некоторые, естественно, разочаровывают. Например, Жюль Верн. В детстве я его очень любил. «Таинственный остров» был одной из моих самых любимых книг. Недавно заболел, начал перечитывать, думал, получу удовольствие. Но оказалось, что это невозможно устаревшая, плохо написанная проза.

Есть еще одна книга, которая в юности очень много для меня значила, но сейчас почти утратила свою привлекательность — это «Три товарища» Ремарка. Остроумие, отношение к дружбе, тип женщины, воспеваемый в романе, и понимание любви — все это было очень важно для меня. Вплоть до алкогольных пристрастий! В книге все герои пьют ром. В советское время у нас его не было, и я пил какой-то портвейн и воображал, что пью ром. Я перерос это юношеское чтение, хотя у романа осталось местечко в уголке моего сердца, я от него не отказываюсь. Но каждой книге свое время.

Самые смешные книги

Наряду с Пушкиным мой самый любимый писатель — Вудхаус, знакомый многим благодаря сериалу «Дживс и Вустер». У него еще есть прекрасный цикл «Замок Блэндингс», удивительно смешной и жизнерадостный. При этом тексты Вудхауса построены по довольно таки однообразной схеме: в центре романа обаятельный дурачок, а вокруг него невротики — такие идеальные пациенты доктора Фрейда, каждый с какой-то фобией. В результате этот простачок побеждает во всех конфликтах, в которые оказывается вовлеченным, и еще часть этих невротиков излечивает, успокаивает. Это очень смешное чтение.

Наряду с Пушкиным мой самый любимый писатель — Вудхаус

На самом деле, Вудхаус отчасти заменил мне другого знаменитого смешного писателя — Джерома. Его «Трое в лодке, не считая собаки», как известно, писались как путеводитель по Англии, и это заметно: Джером может остановиться посреди смешной сцены и на десяти страницах описывать какое-нибудь графство. Ты думаешь: «Господи, зачем?» Про Вудхауса мне сказали: он лучше Джерома. Я ответил, что лучше не может быть. Прочитал. Да, оказалось, лучше.

Про детские книги

Я до сих пор читаю детские книги, в том числе по работе: например, вместе с Ильей Бернштейном и Романом Лейбовым подготовил недавно комментарии к трилогии «Приключения Васи Куролесова» одного из лучших русских детский писателей второй половины ХХ века Юрия Коваля и к «Приключениям капитана Врунгеля» Андрея Некрасова (эту книгу больше по мультфильму сейчас знают). Могу признаться, что я большой поклонник «Гарри Поттера». Я считаю, это великие семь книг. Ко мне часто приходят с жалобой, что ребенок ничего не читает, только телевизор смотрит. Раньше я советовал, например, Читать далее...

[640x438]
Ещё и холоден и сыр
Февральский воздух, но над садом
Уж смотрит небо ясным взглядом,
И молодеет Божий мир.

Прозрачно-бледный, как весной,
Слезится снег недавней стужи,
А с неба на кусты и лужи
Ложится отблеск голубой.

Не налюбуюсь, как сквозят
Деревья в лоне небосклона,
И сладко слушать у балкона,
Как снегири в кустах звенят.

Нет, не пейзаж влечёт меня,
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия.

Художник: Юрий Мартюшев.

В нашей актерской артели - большая беда. Ушел один из своеобразнейших, неповторимых, ни на кого не похожих мастеров. Артель делает общее дело вместе, но каждый мастер может что-то сделать так, как никто другой. Владимир Высоцкий был личностью, артистом такой неповторимости, ни на что не похожей индивидуальности, что его смерть - это зияющая рана в нашем актерском братстве.

Говорят, незаменимых нет. Нет, есть! Придут другие, но такой голос, такое сердце и такая ярость и боль уже из нашего актерского братства уйдет. Он был замечательным актером, одним из интереснейших актеров современности. И он был певец. Для него песня была вторым языком, вероятно, он был создан так, что не мог все выразить словами, как мы не можем многое выразить, но он обладал поразительным даром песни, через которую он любил, ненавидел, презирал, нежно относился, надеялся, мечтал, болел, мучился. Эти песни были как крик, эти песни были как стон сердца, как хруст разрываемого сердца. Его песни любили, не любили, его песни шокировали, удивляли, восхищали, но они были выражением каких-то таких народных струн, которые сегодня проявились полной мере.

Он прожил короткую жизнь, он действительно не мог остановить своих лошадей, у него не хватило сил. Но ведь этом и весь Владимир - или, как его называли, Володя Высоцкий; в том, что его лошади в пене, в ярости, в намете, в неостановимости, - и был Высоцкий. И, может быть, поэтому такая любовь, такая боль, такая потеря. Кто знает, кто может обьяснить? Но рана большая и невосполнимая.

Володя, в одной из песен ты обещал нам: "Я не уйду от вас, и не надейтесь, я буду с вами". Половину ты выполнил, половину - нет.
Это не в силах бренного человеческого тела победить воровку-смерть. Ты ушел. И ушел в такую страну, откуда возврата нет. Но ты правду сказал, что останешься нами. Твои песни, твои роли будут жить.
Ты, правда, был настолько непохожим, что твои песни никто, кроме тебя, петь не мог. Только ты с твоей яростью, с твоим темпераментом, твоей нежностью, с твоей любовью, дружбой, русским размахом, волею, - только ты мог эти песни петь так, как ты их пел. Но нам техника стала помогать во всем многом. Спеть за тебя никто не сможет, но слушать тебя будут, как слушали при жизни во всех уголках нашей огромной родины, ибо твои песни что-то такое выражали, очень глубинное, очень сердечное.

Прощай, прощай, прощай!

Творчество одного из крупнейших прозаиков XIX века – английского писателя Чарльза Диккенса – обычно относят к вершинам реализма.
Но среди его наследия есть и такие волшебные сюжеты. Сегодня
на «Избранном» сказка-притча классика мировой литературы.

Портрет Чарльза Диккенса, сделанный во время его четырехмесячного тура по Соединенным Штатам в 1842 году художником Фрэнсисом Александром (Francis Alexander). Писателю здесь 29 лет и он уже на весь мир знаменитый автор «Записок Пиквикского клуба» и «Оливера Твиста».
**********
"РАССКАЗ МАЛЬЧИКА"

Жил некогда — много, много, лет тому назад — путешественник,
и отправился он в путешествие. Путешествие было волшебное
и казалось очень длинным, когда он его начал, и очень коротким, когда он проделал половину пути.Он шел недолгое время довольно тёмной тропой, никого не встречая, пока не набрел на прелестного ребёнка.
— Что ты тут делаешь? — спросил он ребенка.
И ребенок ответил:
— Я всегда играю. Поиграй и ты со мной!

Он играл с ребенком с утра до ночи, и им было очень весело. Такое синее было небо, такое яркое солнце, такие зелёные листья, цветы такие красивые, и таких они слышали певчих птиц и так много видели бабочек, что лучше и желать нельзя. Так было в хорошую погоду.
Когда же лил дождь, им нравилось следить, как падают капли и вдыхать свежие запахи.
Когда поднимался ветер, было интересно его слушать
и придумывать, что он говорит, шумно вылетая из своего жилья
(как бы узнать, где у ветра жилье?), с воем и свистом гоня перед собой тучи, клоня деревья, гудя в трубе, раскачивая дом и заставляя море реветь и бушевать.
А лучше всего было, когда шёл снег, потому что ничего они так не любили, как следить за белыми хлопьями, падавшими быстро и густо, точно пушинки с груди миллионов белых птиц; и смотреть на сугробы — какие они мягкие и глубокие; и слушать тишину на тропках и дорогах.

У них было множество самых чудесных на свете игрушек и самых удивительных книжек с картинками; все больше про ятаганы и чалмы, туфли без задников, про карликов и великанов, про джиннов и фей
и про Синие Бороды, и про бобовые стебли и сокровища пещер и лесов, про Валентинов и Орсонов: и все было ново, и все — чистая правда.

Но однажды случилось, что ребёнок вдруг потерялся. Путешественник кликал его снова и снова, но ответа не было. Пошёл он дальше своей дорогой и довольно долго не встречал никого, пока не набрел на красивого мальчика.
— Что ты тут делаешь? — спросил он мальчика.
И мальчик сказал:
— Я всегда учусь. Учись и ты со мной.

Стал он учиться вместе с тем мальчиком — выучил про Юпитера
с Юноной, про греков и римлян, и уж не знаю про что, столько выучил, что мне всего не пересказать, и ему тоже, потому что половину он вскоре перезабыл. Но они не только учились: часто они предавались самым весёлым забавам.
Летом гребли на реке, зимой бегали по льду на коньках; без устали ходили пешком и без устали скакали верхом; играли в крикет и футбол
и регби; играли в лапту, «зайцы и гончие», «делай, как я» и в разные другие подвижные игры — всех и не припомнишь; и никто не мог их победить.
Бывали у них и каникулы, и крещенский пирог, и вечеринки
с танцами до полуночи; их водили в настоящий театр, где они видели, как возникали из настоящей земли настоящие дворцы, золотые
и серебряные, видели все чудеса мира, собранные вместе.
Ну, а друзья — такие у них были добрые друзья и так много, что мне
их сразу и не перечислить. Они были все одного возраста с красивым мальчиком и знали, что до конца своей жизни не станут друг другу чужими.


Все же однажды случилось, что путешественник среди всех этих утех вдруг потерял мальчика, как раньше потерял ребёнка, и покликав его безответно, пошёл дальше своим путём. Довольно долго он шел, никого не встречая, пока не набрел на молодого человека.
— Что ты тут делаешь? — спросил он молодого человека.
И тот ответил:
— Я всегда влюблён. Люби и ты со мной.


Итак, он пошел с молодым человеком, и вот набрели они на самую хорошенькую девушку, какую только можно встретить, — совсем как Фанни, что прячется здесь в уголке, — у нее и глаза были, как у Фанни, и волосы, как у Фанни, и Фаннины ямочки на щеках, и она смеялась и краснела точь-в-точь, как Фанни, когда я сейчас говорю о ней.
Молодой человек тут же и влюбился — точь-в-точь как кто то, кого я не хочу называть, с первого же разу, что пришёл сюда, влюбился в Фанни. Влюбился, и его порой поддразнивали — как, бывало, Фанни поддразнивала кого-то; и случалось им поссориться — как ссорилась, бывало, Фанни с кем-то; и они мирились, и сидели в темноте, и каждый день писали друг другу письма, и никогда не бывали счастливы врозь,
и всегда искали друг друга и делали вид, что не ищут, и на рождество были помолвлены, и сидели рядышком у огня, и вскоре должны были пожениться — все в точности так, как у Фанни с кем-то, кого я не хочу называть!


Но случилось однажды, что путешественник их потерял, как терял других своих друзей, и, покричав им, чтоб они Читать далее...

[200x280]
Душа, не знающая меры,
Душа хлыста и изувера,
Тоскующая по бичу.
Душа - навстречу палачу,
Как бабочка из хризалиды!
Душа, не съевшая обиды,
Что больше колдунов не жгут.
Как смоляной высокий жгут
Дымящая под власяницей...

Скрежещущая еретица,
- Саванароловой сестра -
Душа, достойная костра!

10 мая 1921

Пожалуй, нет более сильного, противоречивого и год от года обрастающего новыми откровениями эха русского Серебряного века, чем Марина Цветаева. Нешуточный гвалт поднимали, поднимают и, видимо, еще будут поднимать вокруг Сергея Есенина, в центре литературоведческого ажиотажа пребывал Маяковский, оказывалась Анна Ахматова, но столь методичного и неизбывного интереса к своему творческому наследию, биографии и накопленным за всю свою жизнь «артефактам», не знал, кажется, никто.

Довольно вспомнить хотя бы то, сколько биографий Цветаевой было издано в последние годы, не говоря уже о томах переписки, дневниках, мемуарах и тоннах опубликованного и переопубликованного творчества. В том числе неизвестного, незамеченного, неисследованного, в ипостаси которого Марина Ивановна была непривычна читателю. Но слава Цветаевой-личности опережала, да и опережает славу Цветаевой-поэта, так как толстые журналы и издательства отдавали и отдают предпочтение чему-нибудь биографическому, упорно уклоняясь от разговоров о самой поэзии.

Несмотря на то, что с 60-х — 70-х годов, благодаря сборникам, выпущенным в Большой и Малой сериях «Библиотеки поэта», Цветаева-поэт стала широко известна в России, за кадром по-прежнему остается Цветаева-драматург, а самобытность и размах Цветаевой-прозаика мы только начинаем осознавать. А ведь проза, к которой она обратилась в эмиграции, возможно, один из самых удивительных — и с эстетической, и с лингвистической, и с исторической точки зрения — феноменов литературы прошлого века. Множество эссе, портретных очерков-реквиемов о литераторах-современниках, критических статей, мемуарных рассказов и прочая документально-художественная проза, генетически выросшая из уникальной авторской поэзии и вытягивающая ее оголенный лирический нерв, в начале ХХ века была названа еще юным тогда термином «лирическая проза».

Сегодня масштабы Цветаевой, личности и поэта, не примкнувшей ни к одному литературному течению, не влившейся ни в одну литературную тусовку, очевидны: первый поэт всего ХХ века, как сказал о Цветаевой Бродский. Но это стало очевидно сегодня, современному читателю, пережившему опыт Маяковского, Вознесенского, Рождественского, Бродского. А многие современники поэта относились к «телеграфной», экзальтированной манере Цветаевой более чем скептически, с нескрываемым раздражением. Даже эмиграция, где поначалу ее охотно печатали многие журналы и где она по-прежнему держалась особняком, сыграла с ней злую шутку:

«В здешнем порядке вещей
Я не порядок вещей.
Там бы меня не печатали — и читали,
здесь меня печатают — и не читают».

Сказать, что при жизни Цветаеву не оценили по достоинству — не сказать ничего. И вряд ли дело было только лишь в одной готовности-неготовности принять столь новую, столь экстравагантную манеру. Отнюдь немаловажным было то, что Цветаева была сама по себе, одна, причем одна демонстративно, принципиально не желая ассоциировать себя с различными группками «своих-не своих», «наших-не наших», на которые была разбита вся русская эмиграция.

Двух станов не боец,
а — если гость случайный —
То гость — как в глотке кость,
гость —как в подметке гвоздь.

И на это тоже намекала Цветаева в том своем стихотворении.
«Не с теми, не с этими, не с третьими, не с сотыми… ни с кем, одна, всю жизнь, без книг, без читателей… без круга, без среды, без всякой защиты, причастности, хуже чем собака…», — писала она Иваску в 1933 году. Не говоря уже о настоящей травле, о бойкоте, который объявила Цветаевой русская эмиграция, после того как обнаружилась причастность ее мужа, Сергея Эфрона, к НКВД и политическому убийству Игнатии Рейсса.

То, что позже поляк Збигнев Мациевски метко назовет «эмоциональным гигантизмом» Цветаевой, а Бродский — предельной искренностью,
в эмиграции было принято считать женской истерикой и нарочитой взвинченностью, вымороченностью цветаевского стиха. Здесь беспросветная глухота к новому поэтическому языку множилась
на личную и упорную неприязнь отдельных критиков к самой Марине Ивановне. Особенно последовательны в своих критических нападках были Адамович, Гиппиус и Айхенвальд. Адамович называл поэзию Цветаевой «набором слов, невнятных выкриков, сцеплением случайных и кое-каких строчек» и обвинял ее в «нарочитой пламенности» — весьма симптоматичной была их перепалка на открытом диспуте, где в ответ на цветаевское
«Пусть пишут взволнованные, а не равнодушные»,
Адамович выкрикнул с места:
«Нельзя постоянно жить с температурой в тридцать девять градусов!».

Не признавал Читать далее...

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о двух книгах новой русской прозы — «Дальше жить» Наринэ Абгарян
и «Рассказы» Наталии Мещаниновой

НАРИНЭ АБГАРЯН "ДАЛЬШЕ ЖИТЬ"

Если вы подписаны на Наринэ Абгарян в фейсбуке, а главное если
вы читали ее предыдущий роман «С неба упали три яблока», то мир, описанный в ее новой книге «Дальше жить», покажется вам знакомым. Мы словно возвращаемся в родной для писательницы приграничный армянский городок Берд с его немногословными, исполненными достоинства обитателями, с его укромными долинами и горными пиками, с поджарыми легконогими коровами, лучшими в мире фруктами, со сказочной пахлавой, красотами и далями.

Однако если в «Трех яблоках» мир этот был подернут романтической дымкой, то на сей раз он предстает перед нами темным, страшным, лишенным магического покрова. Потому что в этом уютном, безмятежном мире идет война.

Во время обстрела Агнесса выскочила из подвала за теплыми колготками для дочери, дочь прошмыгнула за ней в приоткрытую дверь — девочку убило, Агнессе оторвало ноги. Бердский могильщик Цатур полюбил безногую Агнессу и женился на ней, у них родилось трое детей, и младшую дочку женщина назвала в честь той, самой первой, убитой. Вести хозяйство супругам помогает мать Цатура Арусяк — ее родители и племянники, дочери любимой сестры Анички, жившие по другую сторону границы, сгинули в погроме. Узнав об этом, муж Арусяк, отец Цатура, ушел на войну и не вернулся. А Аничка выжила — теперь она помогает соседу, старику Атанесу, у которого единственный уцелевший сын на всю жизнь остался беспомощным инвалидом…

Книга Абгарян собрана из множества коротких рассказов. Один цепляется за другой, подобно звеньям цепочки, второстепенный герой первого рассказа становится протагонистом второго, одно горе тянет за собой другое, и так до бесконечности. Однако зверства, убийства и прочие ужасы войны по большей части милосердно вынесены за рамки романа, а в фокусе оказываются слезы, шрамы, утраты и воспоминания. Из этих множественных трагедий, из личных и коллективных травм (в том числе травмы ее собственной семьи) Абгарян плетет погребальный венок, не столько взывая о мести, сколько оплакивая погибших.

Эта неожиданная интонация — не боевой гимн, но всепрощающий реквием — порождает удивительный терапевтический эффект: как будто ангел смерти осеняет крылами бердскую землю, обиды прощаются, узлы развязываются, а на старых могилах вновь зеленеет трава.

«Дальше жить» — уже второй за год роман, речь в котором идет о кровавом потопе, залившем после распада Советского Союза бывшие имперские окраины (в первом — мощнейшем «Заххоке» Владимира Медведева — речь шла о гражданской войне в Таджикистане).

И хотя два романа еще не тенденция, приятно думать, что русская литература наконец-то взялась рефлексировать эту страшную и так до сих пор толком не оплаканную историческую драму.

НАТАЛЬЯ МЕЩАНИНОВА "РАССКАЗЫ"

Тоненькая дебютная книжечка Наталии Мещаниновой, бесхитростно озаглавленная «Рассказы» и выпущенная издательством «Сеанс»
в количестве тысячи экземпляров, из тех редких сокровищ, которые
с лихвой окупают все тяготы работы книжного обозревателя. Пронзительная и литая, как пуля, она работает по модели «Маленькой жизни» Ханьи Янагихары — только «Маленькой жизни» компактной
(от чего, возможно, еще более обжигающей), простой, ироничной
и очень узнаваемой.

Берем выдуманного Янагихарой мальчика Джуда и меняем его
на девочку Наташу, на место монаха-педофила брата Луки подставляем отчима-насильника дядю Сашу, а действие переносим из безликих американских мотелей в тесный неблагополучный городок российского юга — и получаем рассказы (а на самом деле автобиографическую повесть) Наталии Мещаниновой.

Жгучая ненависть к себе («я позволила это делать со мной, значит,
я и виновата») и саморазрушение как единственное лекарство от нее. Ежедневная унизительная необходимость выбирать, чего ты хочешь больше — ужинать или чтобы тебя не лапали, а еще абсурдная привязанность к предательнице-матери, и иссушающий страх за нее
(у матери больное сердце, ее нельзя огорчать).

Обманчивое отсутствие эмоций, становящихся в этом мире непозволительной роскошью. Ужас перед районными хулиганами,
и обыденная повседневная жестокость, почти неотличимая от любви,
и «лозина» в качестве главного средства воспитания, и шитая-перезашитая ватная входная дверь, многократно порезанная ножичками, и страшная лесополоса, где вечерами творится такое,
что лучше даже не смотреть в ту сторону…

Срываясь то в крик, то в стеб, то почти в стихи, Мещанинова пишет текст непристойно личный, страшный, как романы Стивена Кинга,
и в то же время отточенный, как трагедии Расина. Сравнение с драмой в данном случае неслучайно: Наталья Мещанинова не новичок в этом жанре — известность ей принес сценарий к фильму Бориса Хлебникова «Аритмия» (и картина «Комбинат „Надежда“», которую она сама
и сняла).

Однако теперь ее имя совершенно Читать далее...

Это цитата сообщения Schamada Оригинальное сообщение

Всё под рукой/Всё, что нужно начинающему блогеру(обновленный материал)

*****Внимание : Если хоть одна ссылка не срабатывает тут же напишите в комментариях-я исправлю. Читать далее...

Это цитата сообщения Luyda52 Оригинальное сообщение

Двойной край горловины с планкой и петлёй под пуговицу - видео

Читать далее...

Это цитата сообщения olgasav Оригинальное сообщение

пуловер с кокеткой "листья"

http://lishumin6688.blog.163.com/blog/static/200372266201802925944981/

пуловер с жаккардовой кокеткой "листья"связан спицами сверху.

Это цитата сообщения Русиночка-Руся Оригинальное сообщение

Сон смешного человека и др. Студия Петрова

Какая ранящая нега
Была в любви твоей... была!
Январский день в меха из снега
Крутые кутал купола.
Над полем с ледяным амвоном -
В амвоне плавала заря -
Колокола кадили звоном,
Как ладаном из хрусталя.
Ты с нежностью неповторимой
Мне жала руки каждый раз,
Когда клубился ладан мимо,
Хрусталь клубился мимо нас.
Восторженно рыдал о Боге,
Об Иоанне хор. Плыли
По бриллиантовой дороге
Звенящих троек корабли.
Взрывая пыль над снежным мехом,
Струили залпы сизый дым,
И каждый раз стозвучным эхом
Толпа рукоплескала им,
И каждый раз рыдали в хоре,
И вздрагивало каждый раз
Слегка прищуренное море
Твоих необычайных глаз...
1923

Художник Михаил Иваненко
[696x700]

Это цитата сообщения ЛЮДМИЛА_МЕРКУЛОВА Оригинальное сообщение

Для Вас... 999 кроссвордов...ДЛЯ досуга.

Кроссворды - интересное и увлекательное интеллектуальное занятие. Разгадывание кроссвордов расширяет кругозор: среди вопросов всегда находятся новые, а старательный поиск ответов приводит к получении новой информации из энциклопедических статей и словарных определений. Положительно влияют кроссворды и на здоровье: тренировка памяти с помощью кроссвордов полезна как детям, так и пожилым.

 

Это цитата сообщения Бусильда50 Оригинальное сообщение

Джемпер с кокеткой в резинку


Косы, ромбы и кокетка, выполненная простой мелкой резинкой — этот женственный джемпер выглядит очень привлекательно!

Журнал «Verena. Спецвыпуск» № 4/2017

Размеры -- 36/38

Вам потребуется
Пряжа (100% шерсти; 160 м/100 г) — 800 г зеленой; спицы №4,5 и 5; короткие и длинные круговые спицы №5.

Узоры и схемы

Платочная вязка
Вязать (спицы №4,5): лицевые и изнаночные ряды — лицевые петли.

Остальные узоры выполняются на спицах №5.

«Коса» (на 4 п.)
1-й ряд: лиц. петли;

2-й ряд: 3 изн., 1 накид, 1 изн.;

3-й ряд: 1-ю п. снять, как при изнаночном вязании, при этом накид сбросить, петлю вытянуть и оставить на вспом. спице перед работой, 3 лиц., затем провязать лицевой петлю со вспом. спицы; 4-й ряд: изн. петли.

В высоту повторять с 1-го по 4-й ряд.

Узор из «кос»

Количество петель кратно 19 + 1 п. + 2 кром. Вязать по приведенной схеме. На схеме даны только лицевые ряды/нечетные ряды. В изнаночных рядах/четных рядах петли провязывать по рисунку или как указано. В ширину начинать с кром. и петли перед раппортом, повторять раппорт, заканчивать кром. В высоту выполнить 8 раз с 1-го по 12-й р., 1 раз с 13-го по 24-й р., затем с 25-го р. вязать, как описано в разделе Круглая кокетка, повторяя раппорт.
✂··· Читать далее

Это цитата сообщения candra Оригинальное сообщение

Удачное и очень быстрое тесто «про запас». Идеально для любой начинки!

[показать]

Это тесто можно хранить в морозилке и использовать, когда нужно.

Читать далее...