— Господи, сил моих больше нет! Когда же это кончится?! Сама, бедняга, мучается, нас всех мучает, а, главное, оба сценария развития ситуации кончатся одинаково: вылезет в 90 лет из инфаркта, не вылезет — разница, увы, исчисляется в лучшем случае месяцами…- Наташа, тяжело дыша, спустилась по лестнице на первый этаж больницы. -Хоть сама ложись и умирай! Лифта не дождешься, из четырех работает только один, на каждом этаже останавливается, дышать невозможно из-за жары, старух с костылями и тяжелого больничного духа. А по лестнице с шестого этажа, где реанимация, — двенадцать пролетов и пять дверей. В глаза бы этому архитектору посмотреть, а еще лучше — матушку его сюда пристроить и пусть побегает к ней! И ведь хождение это совершенно бессмысленное — в реанимацию к Любовь Григорьевне все равно не пускают, денег, наверное, хотят, а где их взять?! И еду велели не приносить, только боржоми да морсик и то необязательно. А только Наташа ничего с собой поделать не может. Встает чуть свет и, как рыба на нерест, не сворачивая, тащится из Люберец за тридевять земель в эту ужасную больницу под дверью посидеть, пустые вопросы без ответа задать и — обратно. И Любовь Григорьевна об этом даже не знает. И скорее всего и не узнает никогда.
Наташа усмехнулась собственным мыслям. Удивительное дело! Любовь Григорьевна вышла замуж за ее отца, когда Наташе было всего девять лет, больше всего старалась расположить ее к себе, была такой ласковой и доброй, какой она и маму родную-то не помнила, хотя она вообще ее плохо помнила, а вот все равно Наташа мачеху всю жизнь называла на «вы», по имени-отчеству и старалась, чтоб это все заметили.