Не расстраивайте бабушку. Не говорите при ней, что дедушка был убийцей. Она ж его любила, и как раз за это любила...

Ах, какой был дедушка! Убийца настоящий, серийный, весь в орденах. А уж на орденах такие убийцы, - мир дрожал от восторга! Время было такое. Оно и сейчас такое же, только зачем-то изобрели интернет, и теперь кто ни попадя может плевать в портрет дедушки и говорить про него правду, от которой страдает бабушка.
А разве это хорошо - заставлять страдать пожилых людей?

Этого наш гуманизм позволить не может. Устьвымлаг он себе позволить может, Потьму с Колымой - как два пальца. Мейерхольда, забитого сапогами, Вавилова, сдыхающего от пелагры, - это наш гуманизм может себе позволить в свое удовольствие, это ему только дай! Но расстраивать бабушку? Есть же какие-то вещи...

Пожилые люди - это святое. Тем более, среди них, пожилых, зэков-то почти не осталось, а расстрелянные вообще детей не оставляют, такая удача, - так что вокруг, по итогам славного столетия, по преимуществу свои такие же, и у каждого свой пожилой дедушка-упырь на доске почета. Или даже еще немножко живой. Такого можно к детям напоследок сводить, только не забыть их на колени поставить, сучат, чтобы сразу поняли, где повезло родиться.

Среди сильно пожилых, в настоящее время, имеются и живущие по соседству сотрудники Освенцима, но этим как раз не повезло - их отлавливают по одному и судят уголовным судом. Вот до чего дошло там, снаружи; никакого уважения к возрасту. Нашим повезло больше - они и жили не скрываясь, и альцгеймера встретили в полном самоуважении, и достойную смену себе отрастили такую, что уже и уцелевшие удивляются.

И вот посреди этого торжества добродетели находятся люди, готовые огорчить бабушку! Неет, мы этого так не оставим. Пускай выйдут из строя, пускай посмотрят в глаза коллективу, пускай сгорят со стыда! Дать бы им в рыло, мерзавцам, не помнящим родства... о, вот уже и дали.

Ну и правильно. Ну если не понимает человек слов, что ж делать.

А зато бабушка заулыбалась. Ты ж моя радость. Здорово, бабушка! Как твое здоровьичко? Давление в норме?
Ой, бабушка, а чего это у тебя такие большие зубы?

Виктор Шендерович

Сергей Есенин умер при допросе. Всех следов преступления чекистам скрыть не удалось. Так утверждает Николай Николаевич Браун, поэт, общественный деятель, бывший политзаключенный.

Тюремщик – это не только тот реальный человек, который со связкой ключей ходит по тюремному коридору, открывает камеры, два раза в день считает арестантов, водит их на оправку и прогулку, сажает в карцер, выпускает своих подопечных на время, на допросы, или навсегда, на волю, на этап, на расстрел. Кроме этих, лица которых нам становятся знакомыми, которых мы, не зная их фамилии, награждаем кличками, – кроме них есть ещё уйма других тюремщиков. Многие из них и не бывают никогда в тюрьме. Они сидят в нормальных кабинетах, с клеенчатыми диванами, дорожками на полу и портретами на стенах.

Но именно эти люди и сочиняют все правила тюремной жизни. Они определяют время и порядок тюремной прогулки; количество и качество тюремной пищи; они обсуждают и решают, какими должны быть кровати в камерах; должен ли быть или нет матрац на койке; сколько писем может получать арестант; можно ли делать ему передачу и какую… Словом, это они и сочиняют весь комплекс того, что называется тюрьмой.

Все это делают вот эти неизвестные нам люди. Именно потому, что они нам неизвестны, они страшны своей загадочностью. Мне всегда хотелось знать: какие они, как выглядят?

Как, например, выглядит тот самый прокурор, который ответил тете Паше?

Тетя Паша была пожилой, доброй женщиной, которая мыла полы в коридоре.История жизни тети Паши была несложной. Сама она из Златоуста, муж у нее погиб во время аварии на домне, осталось двое сыновей-подростков. Жили – соответственно. Добрые люди научили тетю Пашу поехать в Челябинск, купить там чулки и продать их в Златоусте, где этих чулок не было. Дальше все рассказывалось в обвинительном заключении.

Она «с целью спекуляции приобрела в Челябинске 72 пары нитяных чулок, каковые пыталась перепродать на рынке г.Златоуста по спекулятивным ценам». Тетя Паша была изобличена, арестована, судима и приговорена за спекуляцию к семи годам заключения, с конфискацией. Прошло пять лет, началась война, дети тети Паши достигли возраста, когда можно защищать свою Родину. Сначала тетя Паша получила похоронную на младшего, и ночью, оставаясь в конторе мыть полы, она выла и билась головой о столы.

Потом она пришла ко мне в контору с каким-то остекленевшим лицом и протянула толстый пакет. В пакете было несколько медицинских справок,история болезни. И ко всему этому – письмо от начальника госпиталя. Речь шла о старшем сыне.Он лежал в госпитале после тяжелого ранения, врачи сделали все, что могли, он был – как написано в заключении – «практически здоров» и мог быть выписан из госпиталя. Но у «практически здорового» человека не было одной ноги и обеих рук. Выписать его из госпиталя можно было лишь при условии, что есть у него близкие, которые возьмут его и будут за ним ухаживать.Потому что начальник госпиталя писал, чтобы мать раненого солдата написала заявление в прокуратуру СССР, приложила посланные ей документы, после чего её освободят.

Я написал. Убедительно написал. Подшил к письму все присланные документы.Прошло два или три месяца, и каждый день я успокаивал тетю Пашу, уверяя её, что таких заявлений много, что требуется время, чтобы оформить её освобождение.

Однажды я зашел в УРЧ. На столе лежала груда бумаг. Мне бросилась в глаза фамилия тети Паши. Я взял её и прочитал небольшую бумагу с бланком Прокуратуры СССР. Прокурор извещал тетю Пашу, что заявление её разобрано и в просьбе о досрочном освобождении отказано «за отсутствием основания». Я осторожно положил бумагу на стол и вышел на крыльцо, умирая от страха, что могу сейчас увидеть тетю Пашу… Везде, в бараке, в конторе, везде были люди, которых я не мог, не хотел видеть.

Я