"Погибают рано или поздно все.
А побеждают немногие".
Александр Беляев
Что мы знаем о сопротивлении несчастьям? О той борьбе, которую ведет другой человек? Мы не так много знаем друг о друге. О борьбе и несчастьях других мало думают. И это нормально. Но я расскажу про фантаста Александра Беляева, это он придумал голову профессора Доуэля, летающего человека Ариэля, Ихтиандра...

Он придумал, потому что не сдавался. Хотя вся жизнь его – типичное проявление того, что называют "родовым проклятием" в народе. А как на самом деле это называется – никто не знает. Только философы знают, что есть противоборство с Судьбой и Злым Роком. Настоящее. Пожизненное.
В детстве Александр Беляев потерял сначала сестру – она умерла от саркомы.

Потом утонул его брат. Потом умер отец, и Саше пришлось самому зарабатывать на жизнь – он еще был подростком. А еще в детстве он повредил глаз, что потом привело почти к утрате зрения. Но именно в детстве он сам выучился играть на скрипке и на пианино. Начал писать, сочинять, играть в театре.
Потом, в юности, сам Станиславский приглашал его в свою труппу – но он отказался. Может быть, из-за семьи отказался. Кто знает? Он как раз женился в первый раз. Через два месяца жена его оставила, ушла к другому. Прошло время, рана затянулась и он снова женился на милой девушке. И одновременно заболел костным туберкулезом.
Это был почти приговор. Беляева заковали полностью в гипс, как мумию – на три года! Три года в гипсе надо было лежать в постели. Жена ушла, сказав, что она ухаживать за развалиной не собирается, не для этого она замуж выходила. И Беляев лежал, весь закованный в гипс. Вот тогда он и придумал голову профессора Доуэля – когда муха села ему на лицо и стала ползать. А он не мог пальцем пошевелить, чтобы ее прогнать...
Но этот ужасный случай побудил Беляева написать роман. Потом, когда он все же встал на ноги и стал ходить в гипсовом корсете. Полуслепой и некрасивый. А был красавец в молодости... Он писал и писал свои знаменитые романы. Фантазия его не иссякала, добро побеждало зло, люди выходили за пределы возможностей, летали на другие планеты, изобретали спасительные технологии, любили и верили.
Хотя немного грустно он писал. Совсем немного. Если вспомнить, в каком он был состоянии...
  Он женился потом на хорошей женщине. И две дочери родились. Одна умерла от менингита, вторая – тоже заболела туберкулезом. А потом в Царское Село пришли фашисты – началась оккупация. Беляев не мог воевать – он почти не ходил. И уехать не смог. Он умер полупарализованный, от голода и холода, под фашистским игом. А жену и дочь фашисты угнали в Германию. Они даже не знали, где похоронен Александр Романович. Потом жене передали все, что осталось от ее мужа – очки.
  Больше ничего не осталось. Романы, повести, рассказы. И очки. К дужке которых была прикреплена свернутая бумажка, записка. Там были слова, которые умирающий писатель написал для своей жены:
«Не ищи меня на земле. Здесь от меня ничего не осталось. Твой Ариэль»...
Осталось. Еще как осталось. Сила духа и воли. И любовь к людям. Ариэль, летающий человек, отбыл здесь свой тяжелый срок и прошел испытание. И не покорился, ни Судьбе, ни фашистам – никому. Он победил, хотя и погиб – но погибают рано или поздно абсолютно все. А побеждают немногие. (нельзя читать без слез о его судьбе) © Анна Кирьяновa
  Писателя остро интересовал вопрос человеческой психики: функционирования мозга, его связи с телом, с жизнью души, духа. Может ли мозг мыслить вне тела? Возможна ли пересадка мозга? Какие последствия может повлечь за собой анабиоз и его широкое применение? Существуют ли границы у возможности внушения? А у генной инженерии? Попытке решить эти проблемы посвящены романы «Голова профессора Доуэля», «Властелин мира», «Человек, потерявший лицо» и др.

Моя книжонка была небольшая, размером пять на шесть дюймов, с заглавием: «Херкимеров справочник необходимых познаний». Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, — это величайшая из всех написанных книг. Она сохранилась у меня до сих пор... Куда до нее Соломону или «Нью-Йорк трибюн»! Херкимер обоих заткнет за пояс... ...Может, Херкимер и не знает чего-нибудь, но по книжке я этого не заметил.
Я сидел и читал эту книгу четыре часа. В ней были спрессованы все чудеса просвещения. Я забыл про снег и про наш разлад с Айдахо. Он тихо сидел на табуретке, и какое-то нежное и загадочное выражение просвечивало сквозь его рыже-бурую бороду.
  — Айдахо, — говорю я, — тебе какая книга досталась?
Айдахо, очевидно, тоже забыл старые счеты, потому что ответил умеренным тоном, без всякой брани и злости.
  — Мне-то? — говорит он. — По всей видимости, это Омар Ха-Эм.
  — Омар X. М., а дальше? — спросил я.
  — Дальше ничего, Омар Ха-Эм, и точка, — говорит он.
  — Врешь, — говорю я, немного задетый тем, что Айдахо хочет втереть мне очки. — Какой дурак станет подписывать книжку инициалами? Если это Омар X. М. Спупендайк, или Омар X. М. Мак-Суини, или Омар X. М. Джонс, так и скажи по-человечески, а не жуй конец фразы, как теленок подол рубахи, вывешенной на просушку.
  — Я сказал тебе все как есть, Санди, — говорит Айдахо спокойно. — Это стихотворная книга, автор — Омар Ха-Эм. Сначала я не мог понять, в чем тут соль, но покопался и вижу, что жила есть. Я не променял бы эту книгу даже на пару красных одеял.
  — Ну и читай ее себе на здоровье, — говорю я. — Лично я предпочитаю беспристрастное изложение фактов, чтобы было над чем поработать мозгам, и, кажется, такого сорта книжонка мне и досталась.
  — Тебе, — говорит Айдахо, — досталась статистика — самая низкопробная из всех существующих наук. Она отравит твой мозг. Нет, мне приятней система намеков старикашки Ха-Эм. Он, похоже, что-то вроде агента по продаже вин. Его дежурный тост: «Все трын-трава». По-видимому, он страдает избытком желчи, но в таких дозах разбавляет ее спиртом, что самая беспардонная его брань звучит как приглашение раздавить бутылочку. Да, это поэзия, — говорит Айдахо, — и я презираю твою кредитную лавочку, где мудрость меряют на футы и дюймы. А если понадобится объяснить философическую первопричину тайн естества, то старикашка Ха-Эм забьет твоего парня по всем статьям — вплоть до объема груди и средней годовой нормы дождевых осадков.
...Какую пользу извлекал Айдахо из своей стихотворной книги, я точно не знаю. Стоило ему открыть рот, и он уже прославлял своего винного агента, но меня это мало в чем убеждало.
  Этот Омар X. М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки через посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на жизнь, как на консервную банку, привязанную к ее хвосту. Набегается до полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет: «Ну, раз мы не можем от нее освободиться, пойдем в кабачок на углу и наполним ее за мой счет».
  К тому же он, кажется, был персом. А я ни разу не слышал, чтобы Персия производила что-нибудь достойное упоминания, кроме турецких ковров и мальтийских кошек.

  — Трест есть свое самое слабое место, — сказал Джефф Питерс.
  — Это напоминает мне, — сказал я, — бессмысленное изречение вроде «Почему существует полисмен?».
...
Птичий Город выпорхнул из гнезда, отряхнул перышки и поскакал за утренней выпивкой. И ах! Бар мексиканца закрыт, другой пункт спасения утопающих — тоже. Естественно, из всех глоток разом вырывается крик изумления и жажды, и жители скопом несутся в «Голубую змею». И что же они видят в «Голубой змее»? За одним концом стойки сидит Джефферсон Питерс, этакий восьминогий спрут-эксплуататор, справа у него кольт и слева у него кольт, и он готов дать сдачи либо долларами, либо пулей. В заведении — три бармена, а на стене вывеска в десять футов длины: «Каждая выпивка — доллар». Энди сидит на несгораемой кассе, на нем шикарный синий костюм, в зубах первоклассная сигара, вид выжидательный. Тут же начальник полиции с двумя полисменами: трест обещал им бесплатную выпивку.
...
  — А на какую тему ты хотел бы поупражнять свои голосовые связки? — спрашиваю я. — Есть ли у тебя какие-нибудь теоремы и тезисы?
  — Тема любая, — говорит Энди, — для меня безразлично. Я одинаково красноречив во всех областях. Могу поговорить о русской иммиграции, или о поэзии Китса, или о новом тарифе, или о кабильской словесности, или о водосточных трубах, и будь уверен: мои слушатели будут попеременно то плакать, то хныкать, то рыдать, то обливаться слезами.

Рассказ О.Генри «Трест, который лопнул» о благородных жуликах, которые разработали золотую жилу, скупив все бары в городе и подняв цену за выпивку до одного доллара и причине их разорения. Так вот – это про Ирландию. :)
  Золотой жилой для ирландского виски стал перегонный аппарат Коффи – ректификационная колонна, позволявшая 24 часа в сутки 365 дней в году производить спирт высокой степени очистки. А первый серьезный удар по индустрии нанес один человек – священник Теобальд Мэтью. Он начал крестовый поход против ирландского пьянства. Призывы отца Мэтью имели невероятный успех. Своими пламенными проповедями всего лишь за пять лет он смог заставить пять из восьми миллионов ирландцев, населявших тогда страну, дать обет воздержания от алкоголя.