В И 1994-№2

1. От погибели спасла меня милость Божия.

В рве отчаянья нашла меня милость Божия.

То,что я ещё живу, что я Господу служу,-

Это милость Божия, это милость Божия.

То,что я ещё живу, что я Господу служу,-

Это милость Божия, это милость Божия.

2. Что грехи мои Он смыл - это милость Божия.

И Свой Дух Святой излил - это милость Божия.

То, что вера мне дана и ведёт меня она, -

Эта милость Божия, это милость Божия.

То, что вера мне дана и ведёт меня она, -

Эта милость Божия, это милость Божия.

3. Вновь и вновь благодарю эту милость Божию

И желанием горю славить милость Божию,

Эту бездну доброты, эту силу чистоты-

Эту милость Божию, эту милость Божию.

Эту бездну доброты, эту силу чистоты-

Эту милость Божию, эту милость Божию.

4. Всё однажды здесь пройдёт, даже милость Божия

. От земли Бог заберёт Свою милость Божию.

Там, где место для святых, будет вечно им светить -

Эта милость Божия, эта милость Божия.

Там, где место для святых, будет вечно им светить -

Эта милость Божия, эта милость Божия.

5. От погибели спасла меня милость Божия.

В рве отчаянья нашла меня милость Божия.

То,что я ещё живу, что я Господу служу,

-Это милость Божия, это милость Божия.

То,что я ещё живу, что я Господу служу,-

Это милость Божия, это милость Божия.

«И вдруг вся камера, как одно существо, произносит: ‟Есть Бог!”»

Беседа с христианским правозащитником Александром Огородниковым. Александр Иоильевич Огородников (р. 27 марта 1950 года, Чистополь) – советский ​диссидент, российский политик, христианский демократ. В 1974-м организовал христианский семинар, на котором изучали богословие и христианскую философию.

Участниками семинара были около 30 человек, позднее 4 участника семинара стали священниками, 2 – диаконами. С группой единомышленников в 1976-м начал выпускать самиздатский журнал «Община». – В прошлой нашей беседе мы остановились на том, что вас арестовали и судили... – Меня судили по статье «тунеядство». То есть это только год. Но все было рассчитано: они были уверены, что сломают меня за этот год. И отправили меня в очень серьезную тюрьму – в лагерь в Комсомольске-на-Амуре, представляете? Хотя по закону я должен был бы сидеть в Московской области (где-то в лагере, в колонии или в тюрьме – но в Московской области!). Это по закону! Но меня отправили через всю страну в Комсомольск-на-Амуре, в очень строгий лагерь, будучи уверены, что меня там просто сломают. Интеллигентный мальчишка, а там такие волки, шансов нет... Но они ошиблись – все получилось наоборот, зэки меня приняли... Знаете, именно в лагере было много случаев просто чудесных, но об этом надо долго рассказывать... – Пожалуйста, расскажите! Это очень интересно и очень важно. – Ну вот, меня арестовали. Суд, все прочее...

Затем мне присуждают этот год, а потом – долгий этап. Осудили меня в Калинине. Это было устроено специально, чтобы на процессе не было иностранных журналистов (Калинин тогда был закрытым городом). И вот, иду я очень долгим этапом до Комсомольска-на-Амуре. Иду в цивильной одежде (меня же не переодели). Наконец этап доходит до Хабаровской тюрьмы... Меня отправили в очень строгий лагерь, будучи уверены, что меня там просто сломают. Интеллигентный мальчишка, а там такие волки, шансов нет Раньше я даже и не предполагал, что в тюрьме все имеет очень важный знаковый смысл, очень важный!.. Например, когда «столыпинский вагон» с заключенными приходит на станцию, его там отцепляют, высаживают всех зэков. Потом, перед тем, как развести заключенных по тюрьмам, их жестко рассаживают в круг. Вокруг них стоят автоматчики с овчарками на поводке, а все заключенные обязаны сидеть на корточках, держа руки «замком» над головой. Это обязательное условие для всех зэков, кем бы они ни были: ворами в законе, паханами, авторитетами и т.д. Но я, например, никогда на корточки не садился, я оставался стоять. И даже не предполагал, что потом, когда об этом позже сами зэки напишут стихи, я вдруг пойму значение этого своего поступка («все сидели, а он стоял»).

То есть я хочу сказать, что в зоне я вел себя абсолютно так же, как и на свободе. Я никогда не подстраивался под зэков, никогда не говорил им никаких «комплиментов», чтобы завоевать какую-то дешевую «популярность» и т.п. Я вел себя абсолютно так же, как всегда, в обычной жизни. Я был со всеми абсолютно искренним, спокойным, и, как потом оказалось, это была единственно правильная тактика. – Но ведь заключенные все разные? И удавалось со всеми ровно общаться? – Да. Кстати, я был единственным, кто мог общаться даже с «опущенными», потому что обычно общение с ними предполагало лишь их «использование». А согласно тюремным законам, если ты общаешься с «опущенными», значит, ты такой же, как и они. И тебя тут же определят в «обиженку»: то есть дадут тебе миску с пробитым краем, ложку с дыркой и пр. Зэки, помню, скрипели зубами, но признавали это мое право: «Ну, Александру можно. У него какой-то свой статус!» – А как все это было в реальности, можете вспомнить? – Представьте себе, идет этап... Нас выводят, раздается команда: «Сидеть! Сидеть! Сидеть!» И очереди автоматные поверх голов... Тем не менее я остаюсь стоять. Дальше: нас, зеков, вталкивают в автозак, везут в Хабаровскую тюрьму. Это были буквально мои «первые шаги» в тюрьме, скажем так. Потом меня долго держат в «отстойнике», долго ведут по каким-то коридорам, наконец открывают дверь камеры и заталкивают меня туда. Дверь за мной закрывается... Я вхожу: передо мной камера, где находится примерно человек 40 зэков. Все полуобнаженные, в камере жарко, народу много, очень тесно... Видно, что большинство из зэков – настоящие «качки». Я вхожу и говорю: «Мир вам!»

Их это приветствие сразу насторожило, потому что до этого было им абсолютно неизвестно. Кроме того, напомню: я был пока еще в цивильной одежде. На шконке в камере сидел так называемый «главшпан» (как потом мне объяснили). И вот, он обращается ко мне с такими