Однажды я подписал петицию - 

"Не допустить принятия закона о презумпции законности любых действий сотрудников полиции"

Потом пришло обновление, но уже с другим заголовком - 

"Насилие 12-го июня – аргумент против закона о «доверии» полиции"

 

12-го июня Фондом борьбы с коррупцией была проведена всероссийская акция протеста 

против коррупции под общим лозунгом «Требуем ответов!», собравшая вместе на

антикоррупционных митингах СОТНИ ТЫСЯЧ тысяч неравнодушных граждан России. В ходе всего

дня 12-го июня во многих городах России сотрудники полиции производили массовые 

задержания сотен активистов и простых граждан, не имеющих никакого отношения к акциям протеста. 

Но я за Козлального не голосовал, а как теперь голос отозвать, не знаю(

 

*Сотни тысяч выделил я, люди будте бдительны(

.... обладательница тонких запястий, оленьих глаз, высоких скул и звонких браслетов, однажды со снисходительной, словно речь шла о давних школьных проказах, улыбкой поведала мне, что в прежней жизни убила не менее сотни человек.

Вы были наемным убийцей? — опешил я.

Нет, что вы, Макс. Это была не профессия. Так, любительство. Просто я слишком серьезно относилась к поэзии.

Если вы убивали плохих поэтов, сто — это слишком мало; если же гениальных, цифра чересчур велика, — заметил я.

Вы все очень правильно понимаете, — она дружески сжала мою руку, чего за ней прежде не водилось. — «Сто — слишком мало» — о, еще бы! Но у меня не было задачи убить всех плохих поэтов. Я — здравомыслящий человек и прекрасно понимала, что это невозможно. Но плохой поэт — это полбеды. Существуют гораздо более опасные типы. Они пишут стихи к именинам, свадьбам и юбилеям. Стихи ко дню окончания средней школы. Стихи в честь Пасхи. Высокопарные стихи по поводу всякого торжества, какое только может случиться в их бессмысленной жизни.

Знаю, как же, — хмыкнул я. — И этих безобидных дурачков вы убивали?

Именно эти безобидные дурачки уничтожили магическую составляющую поэзии, — жестко сказала Клер. — Их трудами поэзия стала обычной ритмически организованной речью. Эта разрушительная техника описана еще в Библии и называется «поминать всуе». Понимаете ли вы, что это значит — потерять магическую составляющую?

Догадываюсь, — горько усмехнулся я. — Я сам, кажется, потерял свою «магическую составляющую».

Впрочем, горечь моя прошла почти сразу. Секунду спустя я и сам удивлялся собственному пафосу.

Вам виднее, — сухо заметила Клер. — Но речь сейчас идет не о вас, а о поэзии. В юности я была достаточно наивна, чтобы полагать, будто дело еще можно поправить.

Вы убивали людей, которые писали стишки к праздникам? — уточнил я.

К праздникам и не только… Но суть вы уловили верно.

И вас не поймали? — недоверчиво спросил я.

С чего бы? — она пожала плечами. — Меня невозможно было заподозрить. С точки зрения следствия, у меня не было решительно никаких побудительных мотивов. В нескольких случаях их смерть была мне чрезвычайно невыгодна: ущемлялись мои материальные, карьерные и прочие интересы. К тому же я была очень ловка и осторожна — сейчас сама удивляюсь.

И чем это закончилось? — осторожно поинтересовался я.

Как видите, ничем. Поэзия так и осталась ритмически организованной человеческой речью. Сотня трупов ничего не изменила. Мне следовало родиться на тысячу лет раньше: тогда еще можно было что-то исправить… Когда я поняла это, я занялась другими вещами.

А сами-то вы писали стихи? — бестактно спросил я.

Да. Недостаточно плохие, чтобы наложить на себя руки, — невозмутимо парировала Клер. — Но читать я их вам не буду. Не время, не место. Да и не нужны вам стихи — ни мои, ни чьи-то еще.

(Макс Фрай)