Давно это было и в то же время вроде бы и недавно. С юных лет понравилась мне жизнь безшабашная, развесёлая, полухулиганская. Девочки, вино и травка, музыка и всё то, что легко может вскружить голову, полновластно владело мной.
Не хотелось ни на минуту выныривать из всего этого. Нужны были и деньги для такой жизни, и немалые. Поэтому работа с её смехотворной оплатой меня не устраивала. Так я очутился на криминальной дорожке, которая привела меня в тюрьму.
Небольшой двухгодичный срок не вразумил меня. Наоборот, добавил дерзости и неуёмного желания наверстать упущенное. Через четыре года — вновь срок. Уже поболее — 5,5 года. Но и это не остановило. Тюрьма только сделала из меня заматеревшего преступника, готового на что угодно ради большой прибыли. Ума, в общем, не прибавилось, разве что только осторожности. А вот годы, наоборот, убавились. Время шло, время неслось. И в свои 39 очутился я вновь в тюрьме. А через год, после суда, в камере смертников…
Сегодня я могу свидетельствовать о величайшем Божием терпении. Мне суждено было встать уже у края собственной могилы, чтобы задуматься о Боге, о смысле жизни. И встреча с Ним — о милость Божия! — состоялась. Там, в камере смертников. Так в 40-летнем возрасте я только начал делать первые шаги по пути евангельских заповедей. Посты. Непрестанная молитва. Ночи напролёт проведённые в молитвостояниях. Поклоны тысячами… Православие захлестнуло меня и в то же время ласково приняло меня к себе. И если оно крепко держало (и держит) меня, то это уже по милости Божией. Моё огромное желание — следовать по жизни путями вероисповедания. Другого пути на всю жизнь не стало. Я уже грезил монашеством. И это в то время, когда в любой день могли открыть мою камеру и увести меня в последний путь. Я спешил! Смерть — о ней не думал. Написал прошение Патриарху Алексию, Царствие ему Небесное, просил постричь меня в монахи. Батюшка Николай Матвиенко, дай Бог ему всего хорошего, приходивший к нам, самолично отнёс моё прошение в резиденцию Патриарха Алексия. Но оттуда — тишина. Надо полагать, у Бога для меня были совсем другие планы. Сегодня, к примеру, я нахожусь в узах пожизненного заключения, ну а дальше видно будет. Мне бы только от Него, от Бога, не отходить. Помоги и укрепи меня, Пресвятая Богородица!
Но не об этом рассказать я собирался. Моё повествование о материнской молитве.
В те годы я всю ночь проводил в молитвостоянии. Это мог быть Псалтирь, прочитанный полностью, могли быть поклоны с одной короткой молитвой, которые клались тысячами. Я работал Богу всеми своими физическими и духовными силами. Обычные мои посты превратились в строгие. Ум мой был занят только молитвой или чтением Святого Писания да писаниями святых отцов нашей Церкви…
В одну из таких ночей, уже ближе к утру, когда помеченные молитвословия подходили к концу, я ощутил, что не намолился. Всё моё естество желало ещё молиться, несмотря на усталость. И стал я вычитывать 90-й псалом. И вот когда я уже подошёл к концу этого псалма, то вдруг и неожиданно услышал чей-то голос, говорящий именно мне последние слова этого псалма: «Яко на Мя упова, и избавлю и: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое». Это так ошеломило меня! Я даже оглянулся — не говорит ли кто со стороны. Но мои друзья по несчастью крепко спали. Недоумение, растерянность от услышанного голоса сменились непоколебимой уверенностью в том, что смертная казнь, к которой я приговорён, минует меня стороной. Это убеждение было так велико во мне, что в тот момент, тащи меня на костёр, я не потерял бы веры в то, что огонь не причинит мне никакого вреда. Успокоение и радость душевная пришли и увеличились во мне, когда я начал вычитывать акафист Богородице. Я стоял с закрытыми глазами, пел Ей, и вся моя суть была наполнена благодарностью Богу, и благодарность эта безмолвно, вместе со словами акафиста, неслась в Небо…
Позже я получил письмо от брата. И вот одно место из него, где он писал мне: «…Братишка, ну ты помнишь, я тебе на свидании говорил, что наша мама слегла и не встаёт, как узнала, что тебе вышку дали.