Иван Постоянный, ефрейтор войска Божьего
Валяясь во ржи, я думал – гудели оводы, а это гудели за линией неба мессеры.
Наш попик церковный, рыдая, читал Евангелий. Я рядом был.
Взрыв.
Нас отбросило аж за просеку.
Мои открывают глаза цвета хаки ангелы, вручают мне связку гранат и святую мосинку.
«Служивый, служи! – повернули лицом к Лукавому. – Туда и стреляй. О потерях – не беспокоиться!
Ты будешь весь в белом в конце и овеян славою; такие, как ты, нужны нам в небесном воинстве.
Тебе мы дадим паёк и конягу верного, не хочешь коня – бери танк. Мы оплатим хлопоты.»
Что толку писать о днях и ночах инферного? Горела земля, даже небо все было в копоти.
Вручили звезду, награждали меня наградами… Не помню. А помню, как брел сапогами рваными
По мертвому полю, по лужам солярки-радуги, и фрица тащил на себе чуть живого, с ранами,
Ему говорил – «Нихт штербен, держись, пожалуйста. Зашью тебя, им на зло!». И сорвал звезду мою.
Пускай наверху они сами не знают жалости. Но я-то не ангел, и слава Христу, я думаю.
Этот пешеходный переход сделан в виде списка имен людей, пострадавших по неосторожности водителя.
В левом верхнем углу написано: "Четверть пострадавших не находилась внутри машины.
Уважайте правила дорожного движения. Уважайте жизнь."
***
Не каждый породистый знак зодиака
Судьбу вам предскажет и выпишет чек.
Один мой знакомый – немного собака
(хоть с первого взгляда – совсем человек).
Я видел недавно – по улице серой
он шел, озираясь, как будто злодей;
в глазах с недобитой собачею верой
касательно дружбы собак и людей.
Мы сели на лавочке обледенелой,
Чадил поездами февральский вокзал.
Мы выпили с ним по стаканчику белой,
И друг мой, собака, мне тихо сказал:
– Я крест бы поставил на мире на этом
С безликой толпой, свой утратившей ум.
Но знаешь, есть девочка с иммунитетом,
чью кровь не испортил назойливый шум.
Она не боится дорожного знака,
чужих голосов, отражений зеркал.
Она – это то, – говорит мне собака, –
что я среди улиц безумных искал.
А я ведь просветов не ждал и подачек
от немилосердной клыкастой судьбы.
Но видно, что есть свой Господь у собачек,
И он отвечает на наши мольбы.
Колесами поезд размеренно стукал,
В туман уходила путей полоса.
Я видел в толпе обезличенных кукол
Ее необычного цвета глаза.
Она шла маршрутом, что мне был неведом,
И, кажется, книгу держала в руке.
И друг мой, собака, пошел за ней следом
На тонком, невидимом нам, поводке.
[431x379]
***
Он твердит мне: « ведь ты нелогична донельзя, вдрызг!
Почему тебе вечно и всюду нужны не те?
Из таких, кто тебя никогда себе не хотел?»
Объясняю на пальцах нехитрый весь механизм:
«Список правил в игре «любовь» неприлично мал,
до того, что нельзя и надеяться на ничью:
проиграл, как известно, кто первым сказал "люблю".
А зачем мне мужчина, который мне проиграл?»
Варвара Зареч
[500x339]
-- Дорогой, что тебе приготовить на ужин?
-- Устриц в нормандском соусе.
-- Ну, пельмени так пельмени...
Останавливает гаишник машину и спрашивает у водителя:
-- Почему одна фара не горит?
-- У меня новая модель - "Лада Кутузов".
Записка мужу:
Саша, забери сына из детского сада!
P.S. Он сам тебя узнает.
В России в любом городе, если ехать все время по хорошей дороге, можно приехать к дому мэра.
-- Ты меня больше не любишь! -- жалуется жена мужу. -- Раньше ты целыми вечерами сидел напротив меня, смотрел мне в глаза и держал мои руки в своих руках...
-- После того как мы продали пианино, я не вижу в этом необходимости.
— Так, здесь уберем, а здесь пожалуй оставим. Головка будет просто загляденье, можно хоть на переговоры, хоть на тусовку, везде можете показаться.
— Блядь, pебе, а можно сделать обрезание без лишнего пафоса?!
Горит заря.
От октября прошел по линии
До октября.
Качаюсь в мире, словно маятник.
Кричать охрип.
Моя судьба напоминает мне
кислотный трип.
Я недоваренная кашица
легенд и саг,
и пепел снегом белым кажется
на волосах.
Сверкает луч за краем осени,
с собой маня…
И в рифмах по Cети разбросаны
Куски меня.
[600x400] В войну опять по выходным играю,
Стреляю, понарошку умираю,
Игрушечный сжимая автомат...
Я маленький игрушечный пират –
В татуировках и в вещах дурацких,
Качаю файлы с торрентов пиратских,
Пью черный ром, бываю часто пьян,
Раз в год, не чаще, вижу океан,
Сокровищ карты нету – чистый лист…
Я маленький игрушечный фашист:
Кричу о чистоте арийских наций,
Но ежели поглубже разобраться,
То кто из нас, на самом деле, чист?
Я маленький игрушечный поэт –
Пишу стихи в игрушечном журнале
Про жуть моих игрушечных реалий
И про войну, которой тоже нет,
Про бытие – во сне и наяву –
В стране, где понарошку, год от года
Дурная власть играется с народом,
Где не по-настоящему живу.
Я весь такой игрушечный! Зато
Себя не дал реальности калечить.
Кто ты такой, чтоб мне противоречить,
Большое Настоящее Ничто?
Пускай бывает нелегко порой,
Пускай мои стихи сойдут за бредни.
Зато в своей игрушечной легенде,
Я Настоящий маленький Герой.
[366x503]
Их 144 тысячи человек. Солнечный парусник "Звездная бабочка" унес их с гибнущей Земли.
И только через несколько сотен лет они найдут новый дом. За это время в летящем сквозь космос "городе" сменятся поколения и мировоззрения, произойдут революции и войны.
Люди будут любить, ревновать, убивать друг друга. На раздираемом страстями изнутри и поврежденном метеоритами снаружи корабле останется шестеро. Но спуститься на новую планету смогут только двое.
(Н.Т. На мой взгляд, отличная идея автора просто не смогла до конца реализовать себя.
Автору не хватило многого - и знаний, и логики, и осмысленности, и правдоподобности, и глубины... Но все равно идея хороша, фантазия била через край, а потому за его попытку все равно говорю ему спасибо!)
Гвоздь, высовывающийся из доски, напрашивается на удар молота.
Положитесь на время. Все маски рано или поздно падают. Когда кто-то ходит на кончиках пальцев, чтобы казаться как можно более высоким, он в конце концов устанет от этого занятия.
Нет. Свет - это все. В случае сомнений поступай так, как делает подсолнечник. Ищи источник света и поворачивайся в его сторону.
Френсису несколько лет за двадцать, он симпатичен и вечно пьян. Любит с иголочки одеваться, жаждет уехать за океан. Френсис не знает ни в чем границы: девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось – там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять – не боле. Если на море – возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко – жаль пациента, такой молодой!
Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».
Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».
Дав обещание старой маме письма писать много-много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет. Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море, над головой пелена дождя.
За океаном – навеки лето. Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где-то, где шум прибоя и бриз морской. Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол-бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем. «Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно – доволен всем».
Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду – и пишет письма, пишет на множество лет вперед. Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана… Просто и весело. Как всегда.
Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам: «Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там». Он от инъекций давно зависим, адская боль – покидать постель. Но ежедневно – по десять писем, десять историй на пять недель. Почерк неровный – от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой; «я здесь женился опять почти»!
На берегу океана волны ловят текущий с небес муссон. Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу… Пахнет сандал за его спиной. Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.
Смуглый слуга-азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца. А через год – никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла – прихватило сердце.
Годы идут. Много лет подряд письма плывут из-за океана, словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.
***
Ни слякоть, ни снег, ни унылое небо
Меня не расстроят теперь – хоть убей!
Я вижу, как бабка с горбушками хлеба
Выходит во двор покормить голубей.
Я вижу, как тут же слетаются птицы
Со всех уголков небольшого двора.
И, честное слово, могу покреститься! –
Сегодня птиц больше, чем было вчера!
Я вижу собаку, что, греясь на люке,
Сомлела, свернулась, готовясь ко сну...
Сегодня во всём - в каждой капле и звуке
Я чую, я вижу, я слышу весну!
В любой чепухе – закорючке и точке,
В осевшем снегу, непролазной грязи,
И даже в ещё неразбуженной почке
Я вижу весны неизбежный визит.
И так мне приблизить не терпится встречу,
Что я, нетерпение это кляня,
Возьму календарь за февраль и помечу
Три самых последних ТЯНУЩИХСЯ дня.
25.02.2014
Это цитата сообщения Sergey1958 Оригинальное сообщение
[300x]
|
***
В рыжей копне твоих спутанных счастьем волос,
Пахнущих ладаном всех твоих реинкарнаций,
Выпало мне умереть и я умер всерьез,
Так что не надо теперь никуда возвращаться.
В прошлом останутся женщины, деньги, друзья.
И Одиночества подлый назойливый зуммер
Пошло мне шепчет :"Нельзя, оставаться нельзя."
Выкрикнуть хочетcя: "сгинь!" - потому что я умер.
Боже!-какая чудесная, томная смерть-
Свет ее выжег из памяти души и лица.
Я улетаю- немыслимо что-то хотеть,
Кроме волос твоих рыжих, мой нежный убийца.
Сергей Пестов
На днях в одном из номеров русскоязычного американского еженедельного журнала "Теленеделя", который я регулярно читаю и очень люблю ( по причине его насыщенности, содержательности и дешевизны - он стоит всего 25 центов ), оказались напечатаны сразу несколько интересных интервью с российскими знаменитостями, отрывки из которых я и решила выложить в своем дневнике.
И так совпало, что все эти известные люди, каждый в своем интервью - и режиссер Адабашьян, и певец Шнуров, и актеры Лариса Малеванная и Максим Виторган - говорили, в том числе, и о своем отношении к современному кинематографу. Мнения их были разные, вплоть до полярных, но при этом, почему-то, одинаково пессимистичные...
Александр Адабашьян
***
Будь гибким в споре, и невозмутимым
будь,
Чтоб не пополнить списки
побежденных -
Презерватив намного проще натянуть
На несгибаемых и возбужденных.
***
За окном был октябрьский вечер. Я в кружке ром
С чаем грел на огне. Блики света у лампы вились.
В девятнадцать пятнадцать в квартире раздался гром –
все часы вдруг, ударив, разом остановились.
Всё замедлилось, словно включили эффект в кино –
Сразу звуки притихли, а также огни притухли.
Сильный ветер внезапно мое распахнул окно,
Он все свечи задул и растаял в потемках кухни.
А потом с циферблата потрескавшихся часов
Стала сыпаться пыль, серебром в темноте сверкая.
И послышались тысячи вздохов и голосов,
И тогда началась вокруг кутерьма такая! –
Сотни резвых крылатых маленьких заводил
Отовсюду летели, как будто бы рой из улья.
Мои книги порхали по комнате, стол ходил,
Табуретки плясали вальсы, и джиги – стулья.
Холодильник подпрыгивал, словно гиппопотам,
А коты мои в страхе мяукали и шипели.
В батареи стучали соседи – «потише там!»
Только как успокоить фей – ну, на самом деле?!
Они били посуду и на пол бросали хлам,
Они выпили весь мой ром, добрались до виски.
И к полуночи дом превратился в сплошной бедлам,
Где повсюду слышны были феечек пьяных писки.
А потом они вдруг пропали – в единый миг,
Унеслись и исчезли во мраке осенней ночи.
Лишь к утру разобрал я завалы вещей и книг,
И уставший, прилег на секунду вздремнуть…
Короче,
Дорогое начальство, прошу извинить меня.
Знаю, я опоздал, но приехать не мог скорее...
В том, что я задержался, как минимум, на полдня
Виноваты, вне всяких сомнений, подонки-феи!
и ничейной земле. Под колесами мир течет.
Ты навеки со мной – раздирающим горло комом.
Расстояние, время и место уже не в счет,
Потому что ты воздух, пьянящий глоток эфира,
мой прыжок через самый большой болевой порог.
Я люблю тебя больше, чем все мотоциклы мира,
я люблю тебя больше ветра и всех дорог.