Уже не в первый раз я не врубаюсь в фильм просто потому,
что я не совсем понимаю, что такое семья.

Я напрягаю мозги, совмещаю образ любимых ПЧ с образом семьи главного героя,
растерзываемой на экране, и только тогда наконец-то получаю возможность
праведно гневаться и топать ногами.

Мой бывший, Лёха, тоже в этом плане срабатывает, но в реале я, в общем-то,
совсем не хочу его видеть, совсем-совсем.

Этот принудительный элемент немного напрягает —
почему у меня нет семьи, ради которой я был бы готов на всё?
Почему в маме я вижу только обезумевшего православного монстра,
и все её слова — жалки; вся её боль — мне чужда, и реакция одна —
безжалостное, жёсткое отторжение? Почему я не могу даже её видеть?

Почему я в отце вижу только мускулистого мужика лет 50, который
иногда может дать денег, обнять, сказать "будь здоров, сын",
но почему я не чувствую, что он — мой отец?
Почему я облегченно вздыхаю, захлопнув дверь его подъезда,
оставив его за бортом своего сознания?

И это случилось не вчера — уже лет 10-20 оно как-то так.
Я бегу отношений, я бегу секса, я этого не хочу.

А если всё-таки — то скручиваю в бараний рог;
я диктую, я садирую, я бешусь — я по-другому не умею.

La nuit.

Первый раз я не спал ночь, когда лет в 10 у меня заболел живот,
и maman отвезла меня в Морозовскую больницу. Аппендицита не нашли,
но метро уже закрылось, поэтому мы пешком пошли в старой маминой
учительнице, которая жила поблизости, в Старомонетном переулке.
Учительница — огромная усатая армянка с душой larger than life —
изо всех сил старалась нас приободрить; она то и время кричала,
"Смотрите, какой прэлэстный купеческий особняк! Какие пилоны!
Какие пилястры!", а я, раскрыв рот, смотрел на черный блестящий асфальт,
яркие пятна фонарей и блики света на черных квадратах чужих окон,
и пытался понять, почему же мне так сладко? Несмотря на то, что я был
не один, все-таки это была незнакомая среда, и было немножечко страшно,
и приятно сосало под ложечкой — когда мы дошли до дома, я расстроился,
что это необычное путешествие закончилось, и потом долго лежал в темноте,
слушая бубнящие голоса взрослых на кухне и глядя на тень от оконного
переплета на жиденькой советской занавеске. 

Геральдика.

Я действительно не могу понять, неужели украинцы верят в свой герб-трезубец?
Я вот в нашего двуглавого орла не верю. Люблю, но не верю.
Потому что этот орел — ворованный.

Всё равно что я зарежу человека в переулке, отберу у него паспорт,
и вклею свою фотографию. В паспорте фамилия — князь Шереметьев, скажем.
И вот я сменил армяк на костюм, хожу по миру, тыкаю всем под нос
свой паспорт и требую, чтобы меня называли "Ваше превосходительство".

При этом я сморкаюсь в манжеты, скребу щетину и насвистываю гимн СССР.
Когда мне намекают на мои манеры, я насупливаю брови, выпячиваю челюсть,
и рычу: "Ты чё-ё, а? У нас так принято, ты это, уважай национальные обычаи, да?".

"ЮКОС? Чево? А, был холоп — да вышел. Барщину не доплатил. Уж пороли-пороли.
Не сознаётся, гад. Надел пришлось отобрать. Всё равно не сознаётся.
У нас всё по закону. Александр Второй? Освободитель, говорите?
Извините, не слышали про такого. Освободитель — кличка?
Судимый, значит? Разберёмся. У нас диктатура закона."

Ворованный этот орел, ворованный — как карманные часы, как бумажник,
как носовой платок — и так же используется: коряво, небрежно, одноразово.

* * *

А трезубец — вообще не знаю, откуда взялся.

(Пост от 22 декабря 2004г)

[539x503] 

Белые джинсы, чёрная куртка, серая депра, пиво в руке — это я три года назад.
Я был пьян. Он спросил, "поедешь?" У него были стальные КГБшные глаза,
жестокие скулы и пролетарский выговор. Я испугался, и потому — поехал.

В рабочем районе Москвы обнаружилась обшарпанная многоэтажка,
дерматиновая дверь, советская мебельная стенка и удостоверение
слесаря энного разряда. В постели — ... много чего обнаружилось.
Не в этом суть.

Я точно помню момент, когда любовь двутавровым рельсом рухнула мне на мозги.
Это было утром, когда я мучительно пытался сообразить, где я нахожусь.
Он деловито убирался. Я наблюдал. Он вылил водку в раковину, подмёл пол,
убрал бельё в ящики, натянул тренировочные штаны на свои греческие бёдра.
Все такие же зеркальные, стальные глаза; такая же точность движений,
тонкие играющие мускулы под кожей; невозмутимая мужественность.
Безразличная, безликая, деловитая мужественность.

После агрессивного утреннего секса я шёл по тающим мартовским тротуарам
— "где здесь метро?" — и уже знал, что моя жизнь изменилась навсегда,
что прошлое отчалило, как отломившаяся льдина, как последняя шлюпка.

А потом была война: минные поля, разведка боем, авианалёты, артобстрел,
шифровальные коды, провокации, ультиматумы, наступления, оккупация,
партизанское движение, осада Берлина, капитуляция; — отступление.

Sex ist eine Schlacht; Liebe ist Krieg.

Несмотря на всю врождённую мерзость войны — грабёж, изнасилования,
копоть, предательство — я знаю, что он меня тоже — любил.
Он до сих пор во мне — в моей речи, одежде, мыслях.
Я до сих пор такой, каким он меня сделал.

Не во всем, но во многом.

* * *

        
          ***

Дворовых собак
по-особому холят
за то, что они,
на луну подвывая,
от будки до дома
все ходят и ходят
под гулкою проволокой.
Как трамваи... Я их не тревожу.
Я с ними не знаюсь.
За это
они меня вправе облаивать...
Но жарко читать мне
спокойную надпись:
“Собак без ошейников
будут вылавливать”.

За что их?
За внешность?
За клочья репейника?
За пыльную шерсть?
За неясность породы?
За то, что щенками
доплыли до берега?
Доплыли
и стали ошибкой природы?..

Собаки-изгои.
Собаки-отшельники.
Надрывней поминок.
Ребенка добрее.
Они бы надели
любые ошейники, надели бы!
Если б ошейники грели.

За что их?
У них же —
душа нараспашку.
Они ж
в Человечество верят
отчаянно!..
И детское:
“Мама, купи мне собачку...” —
в собачьих глазах
застывает печалинкой...

И вот, —
разуверившись в добрых волшебниках,
последнюю кость
закопав под кустами, —
собаки,
которые без ошейников,
уходят в леса.
Собираются в стаи...

Ты знаешь,
у них уже —
волчьи заботы!
Ты слышишь:
грохочут
ружейные полымя!
Сегодня мне снова
приснятся заборы.
И лязги цепные
за теми заборами.
 

[показать] 

* * *
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто.
Вот сегодняшний мой уют.
Я могу от осеннего свиста
Ненадолго укрыться тут.

Только свист напирает в окна.
Я сижу. Я чего-то жду...
Всё равно я не раз промокну
И застыну на холоду.

В этом свисте не ветер странствий
И не поиски тёплых стран,
В нём холодная жуть пространства,
Где со всех сторон — океан.

И впервые боюсь я свиста,
И впервые я сжался тут.
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...
Притаившийся мой уют.

1950

Наум Коржавин
 

[760x475] 

Love.

Иногда трудно любить человека как такового.
Особенно трудно любить человека близкого, родного.

До-подростковая память сохранила два эпизода,
когда я плакал от любви к бабушке. Глупо, но я помню.

* * *

Мне было лет 10, я встал с дивана и влез в ее тапки, потому что она
только что переобулась и куда-то ушла. Тапки были теплые. Очень-очень.
От этого опосредованного тепла ушедшего человека мне так защемило,
что до сих пор помню. Бабушки и тапок давно нет, а я все равно помню.
Да и тогда я ревел, и не понимал, почему.

* * *

В детстве я умел отличать здоровые орехи от пустых — по весу, по стуку ядра.
В советское время фундук был редкостным лакомством, поэтому пустые орехи
я накапливал — просто из инстинкта сохранить нечто редкое, экзотическое.
Таких орехов у меня было три или четыре — я знал, что они пустые,
они валялись вместе с остальными игрушками, как у современных
детей — покемоны и другие пластмассовые сокровища. Наверное. Не знаю.

В общем, в один вечер они все оказались расколотыми.
Высохшие ядра, похожие на чахлые веточки, валялись рядом.
Я понял, что бабушка случайно увидела орехи, но она не знала, что они пустые.
Она их расколола, думая, что это нормальные орехи — и все они оказались пустыми.

Я представил себе — она колет орехи, а ядер нет. Пустышки.
Я ревел оттого, что она надеялась съесть орех, но — пусто, пусто, пусто.
Я ревел оттого, что представлял горечь её разочарования;
я ревел над этими скорлупками, над её пропавшей надеждой.

* * *

Всё-таки странно, что ты не всегда можешь высказать человеку свою любовь,
пока он рядом — но рыдаешь над скорлупками не съеденных им орехов.

Ещё более странно, откуда во мне с тех пор взялось столько жестокости.


(Пост выложен 27 ноября 2004г)

1.

Один.
Был один.
Буду один.
Всегда один.
Круто — один.
Люблю — один.
Вырос — один.
Рехнусь — один.
Ревную — один.
Родился — один.
Корёжит — один.
Беснуюсь — один.
Счастлив — один.
Мыслил — один.
Всегда — один.

Всё-таки в этом есть что-то фаллическое.
Почему эта запись так похожа на пивное пузо?

(ушёл).


(Пост от 3 декабря 2004г)

       ***

Сколько дней
не спалось,
не елось,
не плакалось мне,
не пелось,
не работалось,
не гулялось, -
всё в душе своей
разбиралась.


Раздала что было хорошего,
что не нужно-
на свалку брошено,
подмела свою душу
дочиста,
настоящее одиночество,
настежь окна,
свежо в груди...
Вот теперь давай
приходи!

 

[781x586] 

Честно говоря, чем больше я смотрю на наш мир, тем больше
мне хочется обратно в древность. И не надо пенять на жестокость,
варварство, или свободу геевских отношений у греков и римлян (ага, упреждаю).
Просто тогда все было честнее, одухотворённее — потому что живее. Честнее.

Греки и римляне убивали и грабили ради наживы и ничуть этого не стеснялись.
Что, христиане или мусульмане менее алчны, менее кровожадны?
Да нет. Просто у них появился благовидный предлог.
Бог — предлог; предлог — Бог.

Древние не снимали с себя ответственность, не перекладывали
собственные грешки на плечи абстрактной сущности.
Украл Елену — жди Патрокла с Ахиллом в гости; разозлил Аполлона —
быть тебе козлоногим Паном. Всё по-честному.

Да, языческие боги мелки, завистливы и беспринципны — но они человечны,
в отличие от новых богов-карателей с их хвалёной духовностью,
которые грозят нам устами бесноватых мулл и раввинов,
которые требуют, чтобы детям калечили половые органы,
которые считают женщин людьми второго сорта и неустанно
предают анафеме всё, что выше их понимания.
Все эти посты, рамаданы, шабады, крестные ходы, теле-проповедники,
всё это бесконечно-назидательное духовное ля-ля
можно сформулировать кратко: "тащить и не пущать".
Убивать ради Бога можно — но свинину есть нельзя.

Именно поэтому эллины, персы и парфяне обходились
без терроризма и ФСБ, а Нерон и Калигула удавились бы от зависти,
прочитав пару газетных страниц московской криминальной хроники.

Христианский Бог потребовал, чтобы Авраам зарезал сына, но в последний
момент ангел остановил руку с ножом. Какая умилительная история,
какой гуманный Бог. Только вот про сына авраамова никто не подумал —
что он чувствовал, когда отец с безумными глазами потащил его на гору?
Какими глазами он после этого смотрел на отца?
Что он подумал про такого Бога?

"Не судите, да не судимы будете," написано в Библии; тем не менее
церковь до сих пор только и занимается тем, что выступает с обличением того
и осуждением этого. Римляне травили христиан тиграми на арене Колизея;
христиане изобрели фаларидова бычка и испанский сапожок,
не говоря уже о геноциде, терроризме и концлагерях. Какой прогресс.

Это не наезд на Бога.
Это наезд на человечество.
Это наезд на современность.

(Пост от 24 ноября 2004г)

[230x230]

1. Люди с высоким уровнем тестостерона получают наслаждение от гнева других.

2. Люди стремятся унизить других, когда не уверены в себе. Испытуемые, которым сказали, что они плохо прошли тест на IQ, высказывали больше национальных и религиозных предубеждений, чем те, кому сообщили о высоких результатах.

3. При этом люди искренне уверены, что их негативное мнение о других искренно и не имеет никакой связи с их понизившимся мнением о себе. Унижение других помогает восстановлению самооценки.

[показать]

Петр Чаадаев

(1794 - 1856)

Прекрасная вещь - любовь к отечеству, но еще прекраснее - любовь к истине.

***
Позорной казни обреченный,
Лежит в цепях венгерский граф.
Своей отчизне угнетенной
Хотел помочь он: гордый нрав
В нем возмущался; меж рабами
Себя он чувствовал рабом –
И взят в борьбе с могучим злом,
И к петле присужден врагами.

Едва двадцатая весна
Настала для него — и надо
Покинуть мир! Не смерть страшна:
Больному сердцу в ней отрада!
Ужасно в петле роковой
Средь людной площади качаться...
Вороны жадные слетятся,
И над опальной головой
Голодный рой их станет драться.
Но граф в тюрьме, в углу сыром,
Заснул спокойным, детским сном.

Поутру, грустно мать лаская,
Он говорил: «Прощай, родная!
Я у тебя дитя одно;
А мне так скоро суждено
Расстаться с жизнью молодою!
Погибнет без следа со мною
И имя честное мое.
Ах, пожалей дитя свое!
Я в вихре битв не знал боязни,
Я не дрожал в дыму, в огне;
Но завтра, при позорной казни,
Дрожать как лист придется мне».

Мать говорила, утешая:
«Не бойся, не дрожи, родной!
Я во дворец пойду, рыдая:
Слезами, воплем и мольбой
Я сердце разбужу на троне...
И поутру, как поведут
Тебя на площадь, стану тут,
У места казни, на балконе.
Коль в черном платье буду я,
Знай — неизбежна смерть твоя...
Не правда ль, сын мой, шагом смелым
Пойдешь навстречу ты судьбе?
Ведь кровь венгерская в тебе!
Но если в покрывале белом
Меня увидишь над толпой,
Знай — вымолила я слезами
Пощаду жизни молодой.
Пусть будешь схвачен палачами –
Не бойся, не дрожи, родной!»

И графу тихо, мирно спится,
И до утра он будет спать...
Ему всё на балконе мать
Под белым покрывалом снится.

2

Гудит набат; бежит народ...
И тихо улицей идет,
Угрюмой стражей окруженный,
На площадь граф приговоренный.
Все окна настежь. Сколько глаз
Его глазами провожает,
И сколько женских рук бросает
Ему цветы в последний раз!
Граф ничего не замечает:
Вперед, на площадь он глядит.
Там на балконе мать стоит —
Спокойна, в покрывале белом.
И заиграло сердцем в нем!
И к месту казни шагом смелым
Пошел он... с радостным лицом
Вступил на помост с палачом...
И ясен к петле поднимался...
И в самой петле — улыбался!..

Зачем же в белом мать была?
О, ложь святая!.. Так могла
Солгать лишь мать, полна боязни,
Чтоб сын не дрогнул перед казнью! 

[586x586] 

Хм.

Когда-нибудь мы сопьёмся, обкуримся, наобсуждаемся, перетрахаемся, начитаемся умных книжек, насмотримся красивых фильмов, наслушаемся изысканной музыки, вздохнём, посмотрим вокруг, и умрём.

Интересно было бы посмотреть ускоренную съемку.
 

(Ника Т. Вот у меня и есть именно такое ощущение , что я смотрю ускоренную съемку его жизни... Этот пост был выложен им 17 августа 2004 года... Прошел уже год его жизни в сети... Еще 10 лет жизни впереди... Как много еще осталось мне читать...и как мало ему - жить...)

Сознание.

Мне активно не нравится переплачивать за такие элементарные блага цивилизации, как сигареты. Почему Муратти супер-лайт в киберкафе стоят 40 руб., в то время как на улице они стоят 20 руб.? Но на улицу идти лень. Моё мелочное "я" поскуливает: "Ну подумаешь! Завтра пару раз покатаешься на автобусе зайцем и компенсируешь". Моё горделивое "я" рявкает в ответ: "Хоботов, это мелко!"

А на самом деле, во мне живет масса самых разных "я":
"я" развратное, "я" непорочное, "я" ленивое, "я" деятельное,
"я" деспотичное, "я" демократичное, "я" подлое, "я" честное,
"я" депрессивное, "я" оптимистичное, "я" уставшее, "я" озверевшее,
"я" сентиментальное, "я" альтруистическое, "я" романтичное,
"я" самоё-себя-ненавидящее, "я" самовлюблённое, "я" ненавидящее,
"я" похуистическое, "я" мега маньяческое... и ещё куча других "я".

И все эти "я" грызут друг друга в моей голове.
Этакий дурдом, который всегда с тобой.

Хотя может, оно и к лучшему.

(Пост от 27 августа 2004г)

Чтобы не бить себе молотком по пальцам Читать далее →

Ножки бананов оберните пищевой пленкой, так они продержатся на 5 дней дольше.Читать далее →


Как отмерить ровно половину жидкости в любом сосуде? Нужно наклонять сосуд до тех пор, пока не покажется дно. Если оно показалось, значит в сосуде ровно половина жидкости.Читать далее →

Как почистить мандарин красиво Читать далее →

Как купить джинсы без примерки Читать далее →

Волшебный секрет очистки бабушкиной сковороды. Читать далее →


Хотите попасть в поезд быстрей? Стойте там, где натоптано. Читать далее →

Как зажечь спичку на ветру? Читать далее →

The park.

Моё любимое время суток: с 2 до 3 ночи.
Самое тихое, самое тёмное, самое спокойное...

Особенно хорошо в парке — жизнь просто бурлит.
Утки крякают, лягушки квакают, летучие мыши попискивают,
вороны каркают, рыба плещется так, будто ей за это платят,
ещё какая-то птица трели выводит...

И никаких людей, если не считать доносящиеся издалека вопли "да ёб твою мать, блядь!".

(Пост от 22 июня 2004г)