..

[показать]

Уже 226 тысяч украинцев попросили статус беженца или временное убежище в России. Рост их числа может со временем стать причиной конфликта с местным населением. Чем хуже дела в экономике, тем злее люди по отношению друг к другу. Конкуренция усиливается. Когда все хорошо, пирог велик и его хватает на всех, люди добреют: возьми себе, и мне останется, и всем нам будет хорошо. Но когда пирог усыхает, его сложнее делить на всех, и народ ревностно следит, кому что достанется.

Еще весной беженцам сочувствовали как жертвам. Но сейчас растут ревность, недоверие, враждебность, и они будут только усиливаться. Это на официальном уровне мы помогаем нашим братьям, а на уровне населения мы с ними практически воюем — непонятно, кто против кого и кто кому помогает. Наслушавшись телевизора, люди пребывают в убеждении, что Украина — фашистское государство. И вот украинцы приезжают к нам сотнями тысяч — почему мы должны с ними делиться?  

[показать]

Когда-то в России была кинокритика, способная не только зрителю, но и художнику объяснить, что с этим художником происходит. Сегодня режиссеру не приходится рассчитывать на пристальное прочтение: над картиной либо глумятся, либо заливают ее таким сиропом, что сам адресат неумеренных похвал должен испытывать понятную неловкость. «Дадут ли «Левиафану» «Оскар», не дадут — великим русским фильмом он не станет. А в том, что «Солнечный удар» — великий русский фильм, сомневаться трудно. Для этого мало не любить Михалкова, мало не любить Россию: для этого нужно быть предельно нечестным», — пишет в «Ленте. Ру» («Теперь на правильном пути!») Арсений Штейнер, и трудно понять, хвалит он или глумится.

О художественных особенностях фильма мы особо распространяться не будем — не потому, что их мало (а их мало), но потому, что не в них дело. Нас интересуют тайные коды, инварианты, особенности мировоззрения, о которых художник проговаривается бессознательно. Мировоззрение у Михалкова есть, и к набору консервативных ценностей — чаще всего взаимоисключающих — оно далеко не сводится. Меня интересует Михалков подлинный, его образная система, лейтмотивы, устойчивые символы. 

[показать]
 

С каким-то темным наслажденьем слежу за спадом цен на нефть, хотя в связи с ее паденьем я стану меньше пить и есть. Прошу поменьше сыра взвесить, прощаюсь с тортом «Идеал», — а пить я бросил лет уж десять и ничего не потерял. Смотрю на то, как прежний ценник взлетает, как осенний лист… Ужель я скрытый шизофреник, ужели тайный мазохист?! Я не куплю гитару сыну — поймет, смирится, не дебил… Я не поеду в Аргентину, хотя чего я там забыл? Чуть снова дешевеет баррель — я сразу прыгать, петь хочу, как будто кто меня ударил с улыбкой братской по плечу. Я убеждаюсь не впервые, по склону зрелости скользя, что есть законы мировые, и вечно класть на них нельзя. Да, мы живем в одной системе, у нас на всех один провал, — пусть я помру! Но вместе с теми, кто жить мне сроду не давал, кто гнобил каждую идею, мир разворачивая вспять, все запрещал, что я умею, хоть сам умел одно — сосать. Да, смерть — распаханная пашня, ее пахали тыщу лет, и если с вами — мне не страшно. Отдельно — да, а с вами — нет. Такой расклад не бьет по нервам — как сладко взять с собой скотов! Как старикашка в «Круге первом»: кидайте бомбу, я готов! Конечно, жалко отчий дом бы, не заслуживший эту месть,
 

но нынче можно и без бомбы. Гуманный путь: роняйте нефть! Вразнос, за нею увлекая героев сытных, тучных лет. Она нейтронная такая — мы выживем, а эти — нет.
 

Хотя б совсем она усохни — ей не впервые так ползти. Мы выживали при полсотне, при двадцати, при десяти… Нас не пугают эти страсти на рынке бакса и труда: пришел конец советской власти. А тараканам — никогда.
 

О зла вселенского основа, террора всяческого мать! Ты подрастешь — и рухнешь снова, чуть отыграешь — и опять! Я не злорадствую нимало, смотря на евро и рубли, но это ж то у них упало, чем всех вокруг они могли. Исход опасен, мир прекрасен, мне только сорок с лишним лет…
 

Но рухнуть с ними я согласен. Уж раз другого шанса нет.

 

[показать]

Известна сделалась причина (хотя из зарубежных пресс) той странной хвори Ким Чен Ына, из-за которой он исчез. Корейский лидер, к сожаленью, от многих доблестей устав, ужасно склонен к ожиренью и повредил себе сустав. Тридцатый год героем прожит, но он настолько бурно жил, что с сентября ходить не может. Ходить ему мешает жир. Порвал он пару сухожилий, смутив корейские умы. Его в больницу положили и не отпустят до зимы. Еще вчера писала пресса — поскольку слухам нет конца, — что он набрал побольше веса, чтоб стать похожим на отца, и политологи о том же писали, сдвинувшись вконец, но он уже гораздо толще, чем в те же годы был отец. Сегодня кончилось вилянье. Известно стало, как ни жаль, что это страшное влиянье такого сыра — «Эмменталь».
 

Ужасный случай, я считаю, и плана западного часть! Ын пристрастился к «Эмменталю», еще в Швейцарии учась. Продукт швейцарских сыроварен, тугих коров и полных рук, —  он тем особенно коварен, что привыкаешь как-то вдруг. Проходят дни, в глазах мелькая, —  но обжигает, как огнем: не можешь жить без «Эмменталя»! Все время думаешь о нем! Когда вернулся он из Берна в Пхеньян, в уютный свой домок, —  ему настолько было скверно, что он на рис смотреть не мог. Он вел народ зимой и летом в коммунистическую даль, а из Швейцарии при этом все время слали «Эмменталь» в его секретную обитель. На всю Корею Ким Чен Ын — его единственный любитель, поскольку ест его один. Борец, страдалец за идею, печальный символ здешних мест — он ест один за всю Корею, а больше там никто не ест. Он правит ядерной державой — друзьям на страх, врагам на смех, — и этой западной отравой один питается за всех. Его стремления не праздны. Распространяясь в ширину, он принимает все соблазны один за нищую страну —  чтоб Запад сырно-шоколадный не съел Корею изнутри. Возьми портрет его парадный и в тихом ужасе смотри, насколько тесно занят холст им. Страдалец — ясно и ежу. Не мне ли знать, как трудно толстым?! (Но я пока еще хожу. Насколько легче мне, еврею, частушкописцу, хохмачу: он жрет, герой, за всю Корею — а я тогда, когда хочу!)
 

Теперь-то, мирные народы, вам станет ясно, почему у вас забрали все свободы, и экспортную ветчину, и избирательное право, и все попутные права — и вы коряво и гнусаво живете, как растет трава? Терпите все в покорстве долгом — державный бред, бесплатный труд, а у кого остался доллар — потом и доллар отберут. Конечно, взгляды ваши разны, но все вы тут — бессильный класс; и все затем, чтобы соблазны пришли не к вам, не через вас! Чтоб вам не выпало несчастья — ведь вы безвольны испокон, — все на себя взяло начальство: свободу, недра и закон. Содвинем праздничные чаши за старину, за ширину! Тут все права сложились наши в их вседозволенность одну; все наши углеводороды, а также золото, и сталь, и перспективы, и свободы — они едят, как «Эмменталь». Теперь, исправно подъедая потенциал родных долин, они уже без «Эмменталя» не могут жить, как Ким Чен Ын, и чтоб народ не задымился, богатство праздно истребя, — они тяжелый грех мздоимства опять же взяли на себя, чтоб мы очистились скорее, по их заветам ключевым…
 

Что делать Северной Корее? Ей ждать, что лопнет Ким Чен Ын: не стану снисходить к деталям, приметы времени — пустяк, но кто отравлен «Эмменталем», тот неизбежно кончит так. И если б вы меня спросили — скажу: попался Ким Чен Ын.
 

А что нам делать тут, в России?
 

Примерно то же, что и ым.

[275x183]