Как Владимир Путин готовит историографический СМЕРШ.

«Я проверяю людей по отношению к евреям»

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишённых комплекса антисемитизма: В. Стасов, В. Соловьёв, Н. Римский-Корсаков, А. Глазунов (которого называли «отцом иудеев», за то, что помогал евреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в московской Консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко, с его знаменитым: «Для антисемитов я еврей». Список, конечно, можно значительно продолжить. Одним из первых, а, может быть и первым в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.

[350x344]Название статьи — цитата из книги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом С. Волковым и вышедшей в Нью-Йорке в 1979 году. В этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет: «Для меня евреи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…» Понятно, что такая книга не могла бы выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии «Ленинградской», пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчёркивает, что многие его сочинения отражают влияние еврейской музыки.

Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, у которого нет ни капли еврейской крови, становится юдофилом, глубоко переживает нелёгкую судьбу потомков Авраама? Почему еврейская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича в той или иной степени пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшимся преследованиям евреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в формализме и буржуазной деградации. Впрочем, есть ещё одна причина. Шостакович вставал на защиту евреев ещё и потому, что считал их, особенно, после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества.

Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее. 

Однажды мне сказали, что надо ненавидеть чеченцев. Ненавидеть их надо, потому что они первые начали, это они меня ненавидят, а я должна обороняться, они от происхождения сплошь убийцы и насильники, порода такая. Я была в Чечне. Тогда там, действительно, было опасно. Опасно было подорваться на мине или поймать шальную пулю. Странно, но агрессии к себе я там не встретила. Военных там не любили, называли змеями двуногими, шепотом, правда, называли, никто ведь не хочет оказаться из-за этих слов в тюрьме или, того хуже, подставить под обстрел целый аул. Меня змеем не называли. Меня хватала за грудки женщина и умоляла помочь, потому что ее сын подорвался на мине и ему нужны дорогие протезы. Я не могла ей помочь. Ко мне бежала заплаканная бабушка, русская, кстати, и истерично спрашивала, что, опять будет зачистка, неужели опять будет зачистка!? Как будто я могла дать ей ответ… Меня же больше поразили не разодранные в клочья дома и знаки про мины, а какая-то человеческая простота на фоне этой разрухи, например, кафе. В общепризнанном понимании их там было очень мало. Зато если ты видишь дом, а рядом с воротами стоит стол и несколько стульев, значит, тут тебя накормят. Можно смело стучать и делать заказ. Никаких меню, цен и т.д. Козий сыр стоило брать только в таких кафе, стоил он копейки. Меня звали в гости и угощали национальным блюдом, название, к сожалению, не помню. И даже не отравили, нож в спину не воткнули, в плен не взяли и паранджу не напялили! А один чеченец поведал тайну, где в Грозном готовят свинину и как туда добраться. То ли я выглядела как человек, который жить не может без свинины, то ли он так толерантность проявил, не знаю. В общем, никто меня в Чечне не обижал.