Из книги «Публичная профессия» (издательство СГУ, 1998)
С некоторых пор я терпеть не могу праздник 8 марта. Во-первых, как всякий идиотский праздник, аналога которому нет ни в одной стране мира, когда непонятно, что, собственно, ты празднуешь. Во-вторых, потому что он у меня почти совпадает со днём рождения, и я ещё с детства осознала, как меня в этом плане обделила природа: все женщины получают подарки два раза в году, а я — только один.
А в третьих, потому что пресса и ТВ почему-то вспоминают обо мне только в этот день, и тогда появляется что-то вроде «Монолога женщины, пишущей стихи» (в «Новом стиле») или статьи Щуплова в «Книжном обозрении», где меня именуют исключительно как женскую поэтессу и отмечают преимущественно женские достоинства.
Мне всегда было тесно в рамках сугубо «женской поэзии», ярлык которой мне усиленно клеили. И поэтому статья А. Щуплова в «КО» (№ 5, 1994), которой я так долго ждала (он сам позвонил и изъявил желание написать рецензию на мою первую книгу), меня не обрадовала, а разозлила.
Щуплов писал обо мне как об одной из тех доблестных женщин российской глубинки («провинция продолжает удивлять»), которые «в наш ужасный век», когда рвутся снаряды у Белого дома, ещё пишут стихи о любви, о семье, о штопаных носках и не боятся быть нелогичными, по уши влюблёнными и счастливыми, за что, мол, им честь и хвала.
Я ему позвонила и сдержанно заметила, что у меня тоже есть стихи и о Белом доме, и о перестройке, причём их ничуть не меньше, чем о любви, и мне непонятно, почему он их проигнорировал. На что Щуплов мне заявил: «Политика — не женское дело». Вот так. Приехали. За что, спрашивается, боролись?
Дело не в том, насколько мои «политические» стихи удачней и стоило ли о них в силу этого говорить. Дело в принципе. В «урезании» твоей личности, подвёрстывании всего, что ты пишешь, под категорию «женскости». В этом мне видится какая-то ущербность, неполноценность, несамодостаточность. Поэтому, когда телепередача, которая готовилась о презентации моего первого сборника, победившего в областном конкурсе, была поставлена на 8 марта, я насторожилась. Попробовала упросить дать её позже, но Ёлшина упёрлась. Как женщина я была им предпочтительнее, чем как поэт.
Передачу вела Настя Карякина, известная впоследствии как «мисс Пресса». Соответственными были и вопросы: «Что Вы, как женщина, могли бы пожелать женщинам в день 8 марта» и т.д. О книжке, победе в конкурсе — ни слова. Даже не была названа библиотека, где проходила презентация и где я читала цикл лекций, что её работников страшно обидело: готовились ведь, сценарий писали, репетировали.
студентки театрального факультета читают стихи из моей первой книжки
Первый вопрос мисс Прессы вообще сразил меня наповал: «Пастернак писал: «Быть женщиной — великий шаг, сводить с ума — геройство». Как Вы могли бы применить к себе эти слова?»
Я
Из книги «Публичная профессия» (издательство СГУ, 1998)
До начала вечера оставалось какие-то две-три минуты. Она вбежала, запыхавшись.
- Какое счастье! Я наконец-то на Вас попала. Подпишите, пожалуйста, вот все Ваши три сборника. Как я рада... Ваш вечер...
- Но сегодня не мой вечер, а Ходасевича.
Она растерялась.
- Как... Ходасевича? А он здесь?
- Кто?
- Ходасевич.
- К сожалению, нет. Он умер ещё в начале века.
- Тогда я, пожалуй, пойду. Я думала — это Ваш вечер...
Другая поклонница подходит в конце лекции:
- Вы знаете, я Вас в прошлый раз поцеловала — и у меня был такой заряд, я целую неделю потом стихи писала!
- Я не Чумак, я не заряжаю поцелуи.
- Нет-нет, не спорьте... Вот посмотрите, пожалуйста, что я тут написала.
Это мне урок — думаю. Прав был Чернышевский, когда предостерегал: «Умри, но не давай поцелуя без любви!»
Часто поклонники звонили по телефону. Обычно это были поэты.
- Вы меня вдохновили на стихи. Можно, я почитаю?
Я хочу целовать Ваши плечи,
я хочу целовать Вам уста...
- Я надеюсь, это не мне?
- Ну вот, сразу не Вам, - обижался поэт. - А что тут особенного? Если б я в прозе такое сказал...
Многие думают, что если в стихах — то всё можно.
Однажды после вечера ко мне подошёл за автографом молодой парень. И застенчиво протянул свёрнутый в рулон листок: «Я Вам стихи посвятил...»
Я надписала ему на книжке: «Благодарю за стихи». Дома развернула длинный, как папирус, свиток. А там такое!..
О не дразни напрасно, Натали!
Мужчины вышли грешно из земли...
Не обольщай, Наташенька, мужчин!
Владеет пусть душой безмолвною один...
- Что это ещё за письмо? - заинтересовался Давид.
Помилуй, милая, казни!
В объятиях любви!
Цветы-уста раскрой, дари...
Уйми страданья и замри...
- Вот гад! - кипятился Давид. - В жизни за такие слова бьют по морде. А в стихах, считают, всё дозволено!
Слова шепчи и говори
слова любви мне до зари...
Сердца — как жаркие угли...
Я тоже вышел из земли!
- Откуда вышел — туда и уйдёт! - злился Давид.
Подумать только, а я ведь этого поэта ещё «поблагодарила за стихи»! Он теперь подумает, что я его поощряю к дальнейшим подвигам.
Папирус был нескончаем, как Соломонова «Песнь песней»:
Прерви мне, Натали, бои,
не прерывая песнь любви!
И мёдом грешным напои!
Желанья сердца утоли...
Когда погасит мир огни,
войдём мы в спальню и одни...
Забудем стыд, календари!
Других напрасно не дразни...
О наслажденье... Натали!
- Ну какие у них основания так ко мне обращаться? - возмущалась я. - Разве я им подавала повод?
- Но ты рассказываешь им на лекциях такие вещи, - сказал Давид. - Вспомни свою Парнок.
Начало здесь
Один мой слушатель на каждой лекции появлялся всякий раз с новой девушкой. Я специально считала: десять вечеров — десять девушек.
Как-то в компании друзей мы гадали, что бы это могло значить?
- Может быть, у него нет денег на ресторан или кафе? А тут бесплатно. Они видят его неплатёжеспособность и исчезают. Он находит новую... - предложила я свою версию.
- Нет, всё гораздо проще, - возразил приятель. - Просто, когда ему надо расстаться с очередной девушкой, он ведёт её к Вам на лекцию... Не обижайтесь, Наташа.
Смею не согласиться. Вот она, моя драгоценная тетрадь отзывов! Я без конца перечитывала эти записи, как скупой рыцарь перебирал свои богатства:
«Спасибо за преданность поэзии, за просветительство, за любовь к слову.
С уважением, Лев Горелик».
«Волшебный мир жизни русского духа, русской поэзии, любви, романтики Вы открыли нам в этот зимний морозный вечер. Спасибо!
Профессор СГУ В. А. Седавкина, Н. А. Соболева, доцент СГТУ Н. М. Ярцева».
«Вы делаете большое дело, собирая в библиотеку истинных ценителей искусства и литературы. Каждый вечер - это возможность по-новому прикоснуться к вершинным именам 19 и 20 веков, к обаянию прекрасного лектора и подлинно профессионального в своём деле человека.
Мазанова Е.А., зам. директора музея Федина».
«Спасибо Вам, уважаемая Наталья Максимовна за то светлое, доброе, нравственное, очень нужное всем нам, которое несёте Вы. Низкий земной поклон Вам. Спаси и сохрани Вас Господь!
Супруги Мартыновы».
«Хожу сюда получать новую информацию, хожу получать силы для жизни и хожу восхищаться Вами. Калинина Л.А.».
Конечно, это далеко не всё. Вот записи, которые мне особенно дороги. Это те, из которых видно, как моя лекция «перепахала» душу человека:
«Большое Вам спасибо за сегодняшний вечер. Я впервые на подобном вечере. Ваши слова проникают в душу. Я пришла дурной, а ухожу доброй. Я ждала чего-то, что могло бы изменить меня. И вот — сегодняшний вечер. Огромное Вам спасибо!
Лариса».
«Уважаемая Наталия Максимовна! Спасибо за высокую Поэзию. Я в первый раз Вас слушаю и вижу. Очарована. Даже не ожидала, что столько получу.
Спасибо, что на одном дыхании Вы, а я, затаив дыхание (с открытым ртом), боясь пропустить хоть пол-слова, так в напряжении впитывала всё новое и великое для себя. Неужели у Вас каждый из поэтов (целый мир) всё интереснее и интереснее... Вы нам объясняете нас самих, нашу душу, Россию, её трагедию и величие.
Спасибо за такие высокие моменты, за сопереживание, думаю, всего зала. Это редко всё же бывает. Здоровья, дальнейших успехов и для нас - встреч с Вами!
Начало здесь
Мои читатели тактичностью не страдали. Каких только вопросов я не наслушалась!
Меня отождествляли с лирической героиней моих интимных стихов.
Всех интересовала жгучая тайна моей личной жизни.
Особенно интересно было узнавать, что о тебе говорят за глаза.
Давид репетировал с актрисами театров и студентками театрального факультета композицию по моим ранним стихам.
Они не знали, что Давид — мой муж. И, пытаясь разобраться в нюансах авторской души, строили вслух свои предположения.
- У меня сомнения в стихах, - говорила одна. - Я не могу понять, живёт она с ним или нет?
Другая возмущалась:
- Да что ж это за гад там такой! Всё нет ответа и нет ответа. Посмотреть бы на него. Уж на мой бы характер...
Третья — ведущая актриса одного из ведущих театров — заявляла:
- Сумасшедшая женщина. На что она тратит жизнь? Так она никогда себе никого не найдёт.
Иногда меня спрашивали в лоб: «А кому посвящён цикл — ну там, где у Вас платоническая любовь?»
- А тот, кому посвящены стихи, знает про это? А кого Вы имели в виду в таких-то строчках?..
Как-то я пожаловалась одному знакомому на свою нелёгкую стезю.
- Что Вы хотите, Наташа. Публичная профессия, издержки славы. Привыкайте.
Публичная профессия предполагала и не такие издержки.
Однажды на меня напал настоящий маньяк.
Вернее, попытался напасть.
Я его заметила уже давно. Он ходил почти на каждую лекцию. Вид у него был нормальный, непохожий на сумасшедшего. Я даже подумала, что это какой-то корреспондент.
Начало здесь
Дерево первой любви
Деревья! К вам иду!
Спастись от рёва рыночного!
М. Цветаева
Мне запомнился один эпизод из фильма С. Соловьёва "Спасатель". Девочка была на школьной практике в деревне. Как-то их всех застала в поле гроза. Они добежали до ближайшего леса и спрятались под деревьями. Девочка стояла под деревом, под которым оказался и её школьный учитель. Он читал ей стихи под раскаты грома. Даже не ей, так, вообще. Она стояла по другую сторону дерева и слышала только его голос. Это было так прекрасно: гроза, алые всполохи в небе, шумящее дерево, укрывшее их от дождя, и стихи. А потом её мучили сны. Она всё время видела во сне это дерево, дождь, голос.
Девочка вышла замуж. Но сны не прекращались. И то прекрасное, трепетное, что было в них, оказалось так несовместимо с её семейной жизнью, что она решила расстаться с мужем. Он стал допытываться, в чём причина. Она рассказала: гроза, шумящее дерево, голос, читавший стихи.
– И это всё?! – облегчённо вздохнул муж.
– Но это очень много... – обречённо ответила она.
Да, это очень много. В конце концов это перевесило её жизнь.
У меня тоже было своё дерево. И даже не одно. Только это было совсем по-другому. Но так же неосознанно, неназванно, вслепую, наощупь... Мне тогда было десять лет. (Как Лермонтову, когда он впервые влюбился.)
Соседи взяли меня с собой на дачу. Дача была в лесу, на 11-ой Дачной. Поначалу я чувствовала себя там тоскливо, заброшенно. Я впервые была так далеко от дома, скучала по своему двору, плакала по ночам и даже написала маме слёзное письмо в духе Ваньки Жукова: "забери меня отсюда".
Но пока письмо шло, я познакомилась с детьми из соседних дач и повеселела. Соседкой слева была девочка Таня, моя ровесница, а соседом справа – мальчик Саша, чуть постарше. Он был, как мне сейчас помнится, толстый и в очках. Но мне сразу запали в душу его тихий проникновенный голос, мягкие вкрадчивые манеры, словом, интеллигентность. Тогда я не знала ещё этого слова, только почувствовала в нём какой-то иной микромир, другую породу. Ни в классе, ни во дворе у нас таких серьёзных, умных мальчиков не было.
Со мной стало твориться что-то непонятное. Мне вдруг всё здесь стало нравиться: дача, лес, люди, земля, небо. Целый день я носилась, как угорелая, придумывая всякие игры, забавы, состязания. Мне хотелось быстрее всех бегать, сильнее всех раскачиваться на качелях, обыгрывать всех в настольный теннис, находить в лесу самые сногсшибательные грибы и самые диковинные цветы. Мне хотелось совершить что-нибудь такое, чтобы он отличил меня из всех, восхитился, возрадовался мне, сделать что-нибудь во Имя его, вернее, во имя того, что так бурлило и клокотало внутри, требуя выхода.
Моя подружка тоже хотела понравиться мальчику. Она кокетничала с ним, надевала нарядные платьица, завязывала бантики, чтобы обратить на себя внимание, словом, вела себя, как нормальная будущая женщина. Я же, как всегда, пошла своим путём.
Из цикла "Непридуманные рассказы»
Когда Мандельштама арестовали в Крыму, он молотил в дверь камеры кулаками и кричал: «Выпустите меня! Я не создан для тюрьмы!» Точно так же я была не создана для больницы. Я там не вылечивалась, а простужалась, заражалась и заболевала ещё больше.
Поэтому, когда у меня обнаружили пневмонию, я решила лечиться дома.
Давид наотрез отказался меня колоть:
- Я не могу протыкать человеческое тело.
- Какой слабонервный! - возмущалась я. - Компаньона грозился убить, а меня не можешь даже уколоть.
Факт угрозы действительно имел место. Это было в тот день, когда Давид пришёл на работу и увидел вывешенный приказ компаньона, что он здесь больше не работает.
Тут нужно сделать небольшое отступление. Это было самое начало 90-х. Давид давно задумал создать своё издательство. Но не было денег. Он искал инвестора, и таковой нашёлся. Это был директор кооператива, который к тому моменту растерял не только всех заказчиков, но и весь коллектив. Кооператив состоял из одного директора (его самого), бухгалтера (его жены) и счёта в банке.
Пять часов потенциальный инвестор дотошно пытал Давида о всех тонкостях издательского дела и в конце аудиенции величественно заверил, что деньги у него есть и полиграфические материалы для издания можно заказывать.
- Но сумма нужна крупная, издательство — дело капиталоёмкое, - предупредил Давид.
- Пусть Вас это не смущает.
В пору руководства клубом «Аргумент» при ДК «Кристалл» у Давида наладились личные контакты с издателями и полиграфистами, и он имел возможность заказать материалы без предоплаты. Гарантией служило его имя и адрес.
Материалы заказывались вагонами. Когда пришла пора платить, инвестор очень удивился размеру суммы.
- У меня таких денег нет.
Так Давид сам себя посадил на крючок. Материалы уже стояли на товарке, начислялись штрафы за хранение. Что делать?!
- Я достану кредит, - заверил инвестор.
Но увы, кредита ему никто не давал. Деньги достал Давид. Директор уговорил его перечислить их на счёт его кооператива.
- Я на тебя Богу буду молиться! Доходы — пополам.
И Давид, дурак, поверил.
Четыре года они с компаньоном работали вместе. Точнее, работал, в основном, Давид, тот только крутил баранку, да жена его оформляла бухгалтерию. Всё остальное делал Давид: определял стратегию и тактику книгоиздания, редактировал, вёл переговоры с десятками фирм, типографий, ездил в командировки, на книжные ярмарки, оформлял на работу людей, грузил книжки.
Компаньон числился директором. Он отвозил
Эпилог
Начало здесь
Перечисляя умерших друзей, Пушкин размышляет, почти физически переходя из бытия в небытие:
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему...
Оплакав в стихах смерть друга, пишет:
И смерти дух средь нас ходил
и назначал свои закланья...
И мнится, очередь за мной,
зовёт меня мой Дельвиг милый...
Нам трудно примириться с фактом этой дуэли, с её исходом, с этой вселенской несправедливостью свершившегося. Лучше всех эти чувства выразила Белла Ахмадулина:
Но как же так? По всем приметам,
Другой там победил, другой,
Не тот, кто на снегу примятом
Лежал кудрявой головой.
Что делать, если в схватке дикой
Всегда дурак был на виду,
Меж тем, как человек великий,
Как мальчик, попадал в беду?
Но представим себе на минуту, что было бы, если бы случилось наоборот — Пушкин застрелил бы Дантеса. Как это отразилось бы на отношении к нему современников и потомков? А. Кушнер представил себе такую картину:
Если бы Пушкин убил Дантеса,
Что началось бы: погиб повеса!
Нет, в самом деле, каков сюжет!
В храме на Невском рыдала б месса,
Съехался б весь петербургский свет.
Кавалергарды бы шли за гробом.
Жалась бы, плача, толпа к сугробам:
Что за красавчик! А как любил!
А и убит-то он эфиопом.
Приревновал его и — убил!..
Дома у Пушкина мрак и слёзы.
Выйти из дома нельзя: угрозы,
что ни гвардеец — то мститель. Царь,
церковь — всё против него, отбросы
публики, и клевета, как встарь...
Нет, Пушкина невозможно представить в роли убийцы. Он ведь участвовал в дуэлях и до Дантеса, и никого не убил. Вспоминается еще из стихов Инны Кабыш: "Мартынов не убит в июле. Убит поэт. Всё обошлось"...
Умирающий Пушкин. Рис. Нади Рушевой
Пушкин в гробу. А. Козлов
Святогорский
О Пушкине (окончание)
Начало здесь
Многое в отношениях к женщинам Пушкина объясняют нам эти строки из дневника Анны Керн:
«Живо воспринимая добро, Пушкин, однако, как мне кажется, не увлекался им в женщинах; его гораздо более очаровывало в них остроумие, блеск и внешняя красота. Кокетливое желание ему понравиться не раз привлекало внимание поэта больше, чем истинное и глубокое чувство, им внушенное...»
«Глаза Олениной моей»
В 1828 году Пушкин увлёкся Анной Олениной, дочерью президента Академии художеств и директора Императорской публичной библиотеки Алексея Николаевича Оленина. Его салон был одним из самых притягательных для Пушкина после выпуска из лицея.
И не только салон. Гостеприимное оленинское имение Приютино было тем местом , где встречались Пушкин, Глинка, братья Брюлловы, Грибоедов.
И.А. Иванов. Приютино. 1825 год
Позже все обитатели этого гостеприимного дома радушно приняли возвратившегося из ссылки поэта.
Младшая дочь Олениных — Анна, высокообразованная, изящная, музыкальная, в 17 лет уже была назначена фрейлиной и при дворе слыла одной из первых красавиц. Ей посвящали стихи Крылов, Гнедич, Козлов.
В.И. Гау. 1839.
Была она небольшого роста, миниатюрной, с золотисто-русыми кудрями и необыкновенно живыми глазами, о которых восторженно писал Пушкин:
… Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты!..
Потупит их с улыбкой Леля,—
В них скромных граций торжество;
Поднимет, — ангел Рафаэля
Так созерцает божество!
П.Ф. Соколов. 1825.
А она возмущалась: как он смел сказать — «глаза Олениной моей». Откуда, почему — «моей»?
Анна была кокетливой, острой на язык, умела поддерживать светскую беседу, была восприимчива к искусствам, музицировала (уроки ей давал сам Глинка), хорошо рисовала, даже пробовала себя в
(О Пушкине. Продолжение № 2)
Начало здесь
ПУШКИН – это религия, а пушкинская тема – неисчерпаемая и вечная… И всегда останется таковой. Ведь что мы знаем о Пушкине? Оказывается, почти ничего, что выходило бы за рамки его канонической биографии, которая не только порой представляет факты этой биографии в искажённом виде, но меняет и весь облик поэта.
В этих новеллах Вы увидите настоящего Пушкина, без котурнов и глянца. Они — строго документальны, в их основе — письма и дневники, воспоминания и архивные бумаги. А также художественные тексты, которые в той или иной мере всегда являются документами души.
Барышни из Тригорского
«В изгнаньи» поэт вовсе не скучал и не тосковал, как можно подумать по некоторым его стихам. Жизнь его там протекала весело и насыщенно.
Из письма Пушкина к А. Вульфу, от 20 сентября 1824 г. (из Михайловского в Дерпт):
Здравствуй, Вульф, приятель мой!
Приезжай сюда зимой,
Да Языкова поэта
Затащи ко мне с собой
Погулять верхом порой,
Пострелять из пистолета.
Лайон, мой курчавый брат
(Не михайловский приказчик),
Привезет нам, право, клад...
Что? — бутылок полный ящик.
Запируем уж, молчи!
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.
Тригорское
По сравнению с блестящими одесскими и петербургскими красавицами барышни из соседнего села Тригорское, где много времени проводил ссыльный Пушкин, занимали в его сердце более скромное место. Но и в творчестве поэта их след присутствует.
В частности, это дочери Прасковьи Осиповой-Вульф Анна и Евпраксия, представлявшие собой два противоположных типа, отражение которых в Татьяне и Ольге «Евгения Онегина» не подлежит сомнению.
Хотя, конечно, это не портреты с натуры, а, скорее, общие типы русских женщин той эпохи.
Зизи
Первой привлекла внимание Пушкина Евпраксия — Зизи, как звали её домашние, впоследствии — баронесса Вревская.
Просьба пока не читать: текст в стадии редактирования!
(О Пушкине. Продолжение № 2)
Начало здесь
ПУШКИН – это религия, а пушкинская тема – неисчерпаемая и вечная… И всегда останется таковой. Ведь что мы знаем о Пушкине? Оказывается, почти ничего, что выходило бы за рамки его канонической биографии, которая не только порой представляет факты этой биографии в искажённом виде, но меняет и весь облик поэта.
В этих новеллах Вы увидите настоящего Пушкина, без котурнов и глянца. Они — строго документальны, в их основе — письма и дневники, воспоминания и архивные бумаги. А также художественные тексты, которые в той или иной мере всегда являются документами души.
Барышни из Тригорского
«В изгнаньи» поэт вовсе не скучал и не тосковал, как можно подумать по некоторым его стихам. Жизнь его там протекала весело и насыщенно.
Из письма Пушкина к А. Вульфу, от 20 сентября 1824 г. (из Михайловского в Дерпт):
Здравствуй, Вульф, приятель мой!
Приезжай сюда зимой
Да Языкова поэта
Затащи ко мне с собой
Погулять верхом порой,
Пострелять из пистолета.
Лайон, мой курчавый брат
(Не михайловский приказчик),
Привезет нам, право, клад...
Что? — бутылок полный ящик.
Запируем уж, молчи!
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.
Тригорское
По сравнению с блестящими одесскими и петербургскими красавицами барышни из соседнего села Тригорское, где много времени проводил ссыльный Пушкин, занимали в его сердце более скромное место. Но и в творчестве поэта их след присутствует.
В частности, это дочери Прасковьи Осиповой-Вульф Анна и Евпраксия, представлявшие собой два противоположных типа, отражение которых в Татьяне и Ольге «Евгения Онегина» не подлежит сомнению.
Хотя, конечно, это не портреты с натуры, а, скорее, общие типы русских женщин той эпохи.
Зизи
Первой привлекла внимание Пушкина Евпраксия — Зизи, как звали её домашние, впоследствии — баронесса Вревская.
Евпраксия на портрете худ. Багаева. 1841.
Их отношения с Пушкиным поначалу ограничивались флиртом, безобидными шалостями. В пору пребывания Пушкина в псковской ссылке она из 15-летнего подростка расцветала в хорошенькую девушку. Поэт посвятил ей строчки в 5 главе «Онегина»:
...строй рюмок узких, длинных,
подобных талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
предмет стихов моих невинных,
любви приманчивый фиал, —
ты, от кого я пьян бывал!
На все знаки внимания Зизи отвечала тем, что рвала его стихи. Чем и нравилась. Пушкин сообщал брату: «Евпраксия дуется и очень мила».
Ей он написал в альбом своё знаменитое стихотворение:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
Бойкая, весёлая, беззаботная хохотушка, Зизи относилась к жизни очень просто, ничего не искала в ней, кроме удовольствий.
Кругла, красна лицом она,
как эта глупая луна
на этом глупом небосводе. -
изобразит её в образе Ольги поэт.
Тем не менее впоследствии их отношения приобрели более серьёзный характер. Всю жизнь Евпраксия Вревская хранила пачку писем от Пушкина, а перед смертью попросила свою дочь сжечь их.
Накануне дуэли Пушкин исповедался Евпраксии о своей мучительной истории с Дантесом и о подробностях завтрашнего
(О Пушкине. Продолжение.)
Начало здесь
Белинский говорил: «Есть всегда что-то особенное и грациозное в каждом чувстве Пушкина. Читая его произведения, можно воспитать в себе человека».
Прочитывая жизнь поэта «сквозь магический кристалл» его произведений, нельзя не убедиться в правоте этого высказывания.
«Всё в жертву памяти твоей...»
Во время южной ссылки в Одессе в 1823 году Пушкин испытал сильное чувство к двух женщинам одновременно. Одна из них — жена крупного одесского коммерсанта, дочь австрийского банкира Амалия Ризнич.
Это была жгучая красавица с пламенными глазами, чёрной косой до колен, двадцатилетняя полунемка-полуитальянка с примесью еврейской крови, ни слова не говорившая по-русски, экзотического облика и поведения. «Негоциантка молодая, самолюбива и томна, толпой рабов окружена...» - набрасывал её портрет Пушкин в «Евгении Онегине».
Вероятно, к этому времени, к первым неделям влюблённости относятся черновые наброски его стихотворения «Ночь»:
Мой голос для тебя, и ласковый, и томный,
Тревожит позднее молчанье ночи тёмной.
Близ ложа моего печальная свеча
Горит; мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются — и звуки слышу я:
"Мой друг, мой нежный друг... люблю... твоя... твоя!.."
Пушкину удалось пробиться к ласкам Амалии сквозь толпу поклонников-рабов, но допущен к благосклонности он был не один.
Это вызывало жгучую ревность поэта. Однажды, по свидетельству брата Льва, он в бешенстве пробежал пять вёрст в 35-градусную жару. Был случай, когда во время ночного свидания, в саду дома негоциантки Пушкин в припадке ревности стал её душить, и на её хрип и крики сбежались люди.
Простишь ли мне ревнивые мечты,
моей любви безумное волненье?
«Ревнивые мечты» Пушкина в этих стихах подразумевали вполне конкретное лицо. Им был богатый пожилой помещик Исидор Собаньский — счастливый соперник поэта.
Мной овладев, мне разум омрачив,
Уверена в любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,
Беседы чужд, один и молчалив,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Ни слова мне, ни взгляда... друг жестокий!
Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой
Твои глаза не следуют за мной.
Заводит ли красавица другая
Двусмыссленный со мною разговор -
Спокойна ты; веселый твой укор
Меня мертвит, любви не выражая.
Скажи еще: соперник вечный мой,
Наедине застав меня с тобой,
Зачем тебя приветствует лукаво?..
Что ж он тебе? Скажи, какое право
Имеет он бледнеть и ревновать?..
В нескромный час меж вечера и света,
Без матери, одна, полуодета,
Зачем его должна ты принимать?..
По мнению исследователей, поэт видел перед глазами именно свои отношения с Ризнич, когда
Начало здесь.
Сегодня, 10 февраля — 178-ая годовщина со дня гибели Пушкина, величайшего и любимейшего поэта нашей страны.
Убит. Убит. Подумать! Пушкин...
Не может быть! Все может быть...
«Ах, Яковлев, - писал Матюшкин,
Как мог ты это допустить!
Ах, Яковлев, как ты позволил,
Куда глядел ты! Видит бог,
Как мир наш тесный обездолел.
Ах, Яковлев...» А что он мог?
Что мог балтийский ветер ярый,
О юности поющий снег?
Что мог его учитель старый,
Прекраснодушный человек?
Иль некто, видевший воочью
Жену его в ином кругу,
Когда он сам тишайшей ночью
Смял губы: больше не могу...
(Владимир Соколов)
Геккерен первым назвал Пушкина в письме самоубийцей, искавшим смерти. И наша неприязнь к барону не отменяет резонности этого объяснения. Самоубийство стало его протестом, активной защитой, демонстрацией независимости. Это был последний шаг к полной свободе. Пастернак, размышляя о смерти Пушкина, тоже писал, что финал очень похож на самоубийство. Пушкин метил не в Дантеса, не в царя, он метил в самого себя.
В последний год Пушкин решительно искал смерти. Дантес был загнан в угол, он не хотел убивать поэта. Но Пушкин срежиссировал всё так, что под видом благородной дуэли, защищающей честь, Дантес вынужден был выступить в роли киллера.
Поединок был неизбежен. Если бы Пушкин поправился, он снова бы начал эту дуэль.
По дороге с Чёрной речки он сказал: «Я жить не хочу». В постели повторял: «Если Арендт найдёт мою рану серьёзной, смертельной, ты мне скажи. Меня не испугаешь: я жить не хочу». Говорил: «Нет, мне здесь не житьё, я умру, да видно, уж так надо. А скоро ли конец? Пожалуйста, поскорее!» «Кончена жизнь. Жизнь кончена». Он был не жилец.
Не случайно Вяземский писал: «Необузданный, пылкий, беспорядочный, он сделался спокоен, прост и полон достоинства, как скоро добился, чего желал, ибо он желал этого исхода».
Давид Самойлов в своих стихах о Пушкине уловил самую суть:
Он заплатил за нелюбовь Натальи,
всё остальное – мелкие детали:
интриги, письма, весь дворцовый сор.
Здесь не ответ великосветской черни,
а истинное к жизни отвращенье,
и страсть, и ярость, и души разор.
Можно ли было спасти раненого Пушкина?
Восемь
Начало здесь
«Я не вашего поля ягода»
И ещё что поражает в её стихах - полное отсутствие нарциссизма. Она считала себя некрасивой, чуть ли не уродом. И не стыдилась открыто писать об этом. Но как сквозь эти строчки об угловатом «гадком утёнке» пробивается лебединая красота чистоты, искренности, правды!
***
В темном детстве, от старших в сторонке,
Я читала, светлея лицом,
Эту сказку о гадком утенке
С торжествующе-лживым концом.
Я считала, что я некрасива...
Только лучше сказать - неточна:
Ведь прекрасна и грубая грива,
Если выразит лёт скакуна!
Ненавижу свою оболочку!
Понимаю, что, как ни смотри,
Видно черную зимнюю почку,
А не слабую зелень внутри.
Автопортрет
Не мстительница, не владычица,
Не хищница - но кто же, кто же я
- Осина, что листвою тычется
В жестокий холод бездорожия.
(...Прошла эпоха в клубах гибели,
Промчались облака ли, кони ли...
Ну погостили, чашу выпили
И - ровно ничего не поняли!)
Черты свои, - но складки папины:
Мое лицо, почти увечное,
Где стали детские царапины
Морщинами - на веки вечные.
«Ну, может, сама она так и думала, — справедливо заметила в недавнем письме поэт Марина Бородицкая, — и, конечно, поклонники Барби так подумали бы, но вообще-то она была очень красивая. Что-то цветаевское в ней было, и вместе ахматовское. И, между прочим, мужчины Таней очень даже интересовались!»
Стихотворение Т. Бек, посвящённое М. Цветаевой, где она рисует её портрет, во многом можно было бы отнести к ней самой:
Эта женщина с круглыми бусами,
С волосами прямыми и русыми --
Воплощенная правда, душа.
Надо быть пошляками и трусами,
Чтобы вымолвить: "Нехороша!"
О, толпа разодетая, важная,
Жадно жрущая на серебре, --
Не по вкусу тебе эта страшная
Ворожба? Или нет -- рукопашная,
Где точны, как удары, тире...
Как-то её спросили:
- Как выглядит Ваша Муза?
Она ответила:
- Моя Муза — это сильная женщина в мужском пальто. Опять-таки лучше всего сказать стихами:
То ли сполох огня, то ли радуга,
то ли муза в мужском пальто.
Я не вашего поля ягода.
Я не ягода. Я не то...
Тем не менее, стихи Татьяны Бек свидетельствуют, что мысль о собственном изгойстве ранила её постоянно.
***
Главных дел - неисполненный список.
И сутулится жизнь, как швея.
Хоровод напомаженных кисок,
Не приманивай, я не твоя!
Мне ходить в одиночку по краю,
Разрезая фонариком ночь.
А когда я в работу ныряю
С головою - спасателей прочь.
Да, согласна: тяжёлые глуби
Не для ласково скроенных глаз.
Но, стихию толкущая в ступе,
Я порою счастливее вас.
Ну кто ещё из поэтов так писал о креативном заряде изгойства, о силе слабости, о мощи немощи?
***
Я буду старой, буду белой,
Глухой, нелепой, неумелой,
Дающей лишние советы,
Ну, словом, брошка и штиблеты.
А все-таки я буду сильной!
Глухой к обидам и двужильной.
Не на трибуне тары-бары,
Начало здесь
«Простой ужас простой жизни»
Татьяна Александровна Бек родилась 21 апреля 1949 года в Москве в семье писателя Александра Бека.
В этом шумном доме, кооперативе "Московский писатель" по адресу 2-я Аэропортовская дом 7/15 (позднее ул. Черняховского 4), в пятом подъезде, она жила с 1957 года до середины 80-х годов.
Я из этого шумного дома,
Где весь день голоса не смолкают,
Где отчаянных глаз не смыкают
И смеются усталые люди,
И не могут друг друга понять,
Я на лыжах, на лыжах, на лыжах,
На растресканных, старых и рыжих,
Убегу по лыжне незнакомой,
По прозрачной, апрельской лыжне.
Дует ветер, как мальчик, грубый.
Крепко-крепко сжимаю губы,
Я быстрее еще могу!
По-разбойничьи свищут лыжи,
Мальчик-ветер лицо мне лижет,
А лицо мое - в талом снегу.
До чего же тут все по-другому,
Тут сама я честнее и проще,
Тут взрослее я и сложней.
Мне как фильтры - белые рощи!
...Я из этого шумного дома
Убегу по лыжне незнакомой,
По прозрачной апрельской лыжне.
По времени вхождения в литературу Бек — семидесятница, но она чувствовала себя ближе со старшими, чем со сверстниками, поэтически важнейшие для нее связи уходили поверх 60-х — в предшествующую эпоху.
Оттуда и ее ощущение жизни — из послевоенного, позднесталинского, послесталинского детства.
Строились разрухи возле.
Вечный лязг, и треск, и гром.
Даже летом ноги мерзли
В помещении сыром,
Тесном и полуподвальном,
Где обоев цвет несвеж…
В этом братстве коммунальном
Мы росли эпох промеж.
Первая крупная публикация – журнал «Новый мир» (1966). Окончила факультет журналистики МГУ. Первый поэтический сборник вышел в 1974 году. Критики тепло встречали ее стихи, но относили их к разряду женской поэзии.
В 70-е годы Татьяна Бек работала библиотекарем во Всесоюзной Государственной библиотеке иностранной литературы.
В 1972-ом окончила факультет журналистики МГУ. В 1974 году вышел ее первый поэтический сборник «Скворешники».
Работала обозревателем в журнале «Вопросы литературы», вела поэтическую колонку в «Общей газете», занималась литературой «серебряного века».
В Литературном институте вела поэтический семинар.
Начало здесь
7 февраля 2005 года в Москве скончалась известная российская поэтесса Татьяна Бек.
Ей не было и 56-ти лет. По неофициальной версии, ее смерть могла наступить в результате самоубийства. В то же время в редакции "Литературной газеты", с которой сотрудничала Бек, сказали, что Татьяна Бек "скончалась от обширного инфаркта у себя дома".
По данным РИА "Новости", это мог быть инфаркт, по данным сайта радиостанции "Эхо Москвы", - самоубийство.
Как сообщил друг поэтессы Владимир Войнович, Бек была "очень чувствительным, обидчивым и ранимым человеком", а в последнее время тяжело переживала разрыв с некоторыми из своих друзей. Он отметил, что последние дни каждый день говорил с ней по телефону, и "она была в ужасном состоянии".
Из воспоминаний Нины Горлановой:
"…О том, что мертвую Танечку нашли, когда пузырек из-под таблеток был пуст, а на запястье у нее был надрез, мне позвонили из Израиля… Но точно там тоже не знали: сердце не выдержало травли или она перебрала дозу снотворного". («Дети Ра» 2007, №9-10)
Какой иной, зловещий смысл появился у этих хрестоматийных строк:
Февраль! Достать чернил и плакать...
Травля
Причиной гибели известной поэтессы стал несчастный случай, утверждает "Московский Комсомолец": в декабре, в гололед, 55-летняя Татьяна Бек сломала голеностоп и до последнего времени носила гипс. Поэтесса не выбиралась из дома, а первый выход в свет сделала на Татьянин день. Газета, ссылаясь на "друзей" поэта, утверждает, что у нее не было причин совершить суицид.
Однако близкая подруга Бек, её коллега по "Независимой газете" заместитель главного редактора издания критик Виктория Шохина, утверждает в интервью "Полит.ру" , что это «не соответствует действительности". Привожу фрагмент из её интервью газете:
Виктория Шохина: Татьяна Бек не смогла оправиться от травли
«… В последнее время она находилась под впечатлением от травли, развязанной против нее за высказывания об авторах апологетического письма Туркменбаши с предложением перевести его поэтические "опусы". Антисобытием года прошедшего она назвала "письмо троих известных русских поэтов к Великому Поэту Туркменбаши с панегириком его творчеству, не столько безумным, сколько непристойно прагматичным". (http://www.compromat.ru/page_16208.htm)
Авторами письма были поэты Евгений Рейн, Михаил Синельников и Игорь Шкляревский.
В продвижении проекта участвовал главный редактор "Знамени", известный критик Сергей Чупринин».
Почему Татьяна Бек так отреагировала в ситуации с письмом? По словам Виктории Шохиной, сыграло роль и четкое представление о неправильности сделанного
Начало здесь
Из книги «Публичная профессия» (СГУ, 1998)
Так называли меня в редакции.
Дело в том, что я очень любила ездить в командировки. И где-то с апреля по октябрь, то есть начиная с сева, заготовки кормов и кончая уборкой урожая, из них не вылазила.
У нас с Казаковым выработалось что-то вроде игры: он с закрытыми глазами тыкал пальцем на карте в какую-нибудь точку Саратовской области, и я с готовностью тут же отправлялась на вокзал брать билет в эту Тьмутаракань.
Невзирая на дожди, слякоть, хлябь, распутицу и так далее. Ольга — жена Казакова — рассуждала вслух, пытаясь понять причины этой моей добровольной ненормальности:
- Молодая... Энергии много.
Но всего этого было мало, чтобы объяснить. Командировка в глухую дыру где-нибудь в заволжской степи, от которой до ближайшего районного центра ехать на перекладных часа два, где шага не ступишь, чтобы не утонуть в грязи, или задыхаешься от сухой горячей песочной пыли — это для всех было сущим наказанием, от которого каждый увиливал, как мог.
Это можно было воспринимать в крайнем случае философски, как неизбежное зло, или нудно-патриотично, как исполнение своего профессионального долга. Для меня же это было радостью, глотком свободы, подарком судьбы.
Во-первых, командировки давали мне ощущение своей значимости. Я как бы вырастала в собственных глазах, когда взрослые, умудрённые опытом люди доверяли мне, 19-летней девчонке, (я с третьего курса филфака перевелась на заочное, училась и работала штатным корреспондентом молодёжной редакции областного радио) свои беды, проблемы, просили разобраться в каком-то вопросе, кого-то наказать, кому-то помочь. Мой приезд всегда был событием.
- Корреспондент... Из самой области...
Люди как-то внутренне подтягивались, старались выглядеть лучше, чем они есть.
Я не привыкла к такому уважительному отношению в обычной городской жизни, и меня это грело.
Во-вторых, каждая поездка — это была масса новых впечатлений, встреч в пути, дорожных исповедей, целый калейдоскоп новых лиц, типажей, образов жизни — всё это давало пищу для размышлений, зарисовок в блокноте и весьма разнообразило мой внутренний мир. В детстве я нигде не бывала, родители никуда не возили меня на лето, Москву и Ленинград я увидела впервые в 18 лет. И эти поездки в забытые богом места, где я сама как бы и выполняла временно роль Бога, вернее, его посланца, компенсировало в чём-то мою охоту к перемене мест, тягу к путешествиям, к чему-то новому, неизведанному.
Продолжаю публиковать непридуманные рассказы из моей книги «Публичная профессия» (СГУ, 1998). На этот раз — три, самых маленьких и смешных.
Птичка птеродактиль
Однажды Давид зашёл в Дом книги, чтобы посмотреть, как продаётся мой сборник. Он увидел, что один покупатель заинтересовался обложкой.
- Купите, - посоветовал Давид. - Хорошие стихи. Не пожалеете.
Покупатель развернул первую страницу, там, где фотография.
И — закрыл книгу.
- Не. Слишком полненькая. Вот если бы у неё было худое, измождённое лицо...
В представлении иных читателей истинные поэты – это непременно костлявые аскеты с тоскующим взглядом и чахоточным румянцем на впалых скулах. "Юноша бледный со взором горящим..."
Я, увы, такой не была.
Что было поводом наших неоднократных пикировок с Давидом. Придирчиво оглядев мою фигуру, он начинал:
– Тебе надо похудеть.
– Да я и так ничего не ем! Я ем, как птичка.
– Птички разные бывают. Птеродактиль, например.
– Да я ем одну лишь травку!
– Динозавры тоже травкой питались.
– Давид! – взрываюсь я. – Скажи честно, ты бы сам на себе женился?
– Ни за что. Что я, враг себе, что ли?
– То-то и оно.
– Всё-таки он меня достал. Я решила начать бегать.
В городе это было невозможно – увязывались собаки. Да и пыльно. Я утянула Давида в лес. Он шёл по тропинке, а я бежала вперёд. Потом обратно, ему навстречу.
– Ну, как я бегу? Какой у меня стиль: трусца, рысца?
Давид пригляделся.
- У тебя – трясца.
Нет, бег был не для меня.
Я решила купить "Гербалайф". Это было дорого, но я сумела убедить Давида, что красота требует жертв. И что торг в данном случае неуместен.
Начались дни голодных пыток. Обед был положен лишь раз в день. А утром и вечером – только какая-то дрянь в порошках и таблетках. Я ждала этого вожделенного обеда целые сутки. Даже ночью он мне снился. Если Давид заставал меня ненароком на кухне, то поднимался крик.
– Как ты смеешь есть?! Зря, что ли, такие деньги отдали?
– Это мой законный обед! Имею право! – надрывалась я.
– Твой законный обед был три часа назад!
– Ты что, как шпион, следишь за каждым моим шагом? Это
Начало здесь
Ещё один рассказ из книги «Публичная профессия» (СГУ, 1998)
Впервые
Память человека очень избирательна. Иногда целые пласты жизни словно исчезают в её недрах и никак не вспомнить, как жила, скажем, с такого-то по такой годы, чем занималась, что чувствовала. А порой какой-нибудь незначительный эпизод помнишь до мелочей, словно это было вчера. Особенно помнится то, что с тобой было впервые. Таких «впервые» в моей жизни набралось уже предостаточно.
Помню, как впервые я переступила порог литературного объединения. Мне тогда было 13 лет. Я прочла на столбе объявление, что в ДК на 3-й Дачной создаётся литературная студия, куда приглашаются все, кто пишет стихи.
ДК «Россия» на площади Ленина
Это было то, о чём я мечтала. Я приехала и ходила вокруг этого места с учащённым сердцем, но так и не решилась переступить священный порог. Мне казалось, что я недостойна сей обители Муз, что я там буду хуже всех. Но через год собралась с духом и всё-таки решилась.
В комнате было человек десять-двенадцать. Каждому был роздан экземпляр стихотворения автора, чьё творчество должно было в этот раз разбираться. Все высказывали своё мнение, скрупулёзно анализируя каждую строчку, придираясь к каждой мелочи. Я так не умела. По мне, так там всё было складно и хорошо. Я сидела в своём углу и боялась, как на уроке, что меня вызовут.
С тех пор я сменила множество литобъединений, можно сказать, не вылезала из них лет десять. Была там даже старостой, потом выросла во внештатного рецензента при СП, писала отзывы на так называемый самотёк. Мне рассказывали, что Людмила Каримова ходила с моей рецензией и показывала её всем как образец: вот как надо писать. Но денег тем не менее не платила, всякий раз предлагая «позвонить попозже», пока я, плюнув, не прекратила и звонить, и писать. (Я тогда не понимала, что запустила руку в чужую «кормушку» - ведь «профессиональные» писатели получали за свои формальные отписки под видом рецензий большие деньги, мои же «трактаты», используя как «образцы», не удостаивали и грошей).
Поначалу мне казалось, что все эти литературные студии — центр духовной жизни, пастбище талантов. Потом поняла, что это совсем не то место, где можно что-то ценное почерпнуть для себя. Там обычно 90% графоманов, 9% шизиков и только 1% талантов, и то, как правило, они туда не ходят, а произрастают в одиночестве.
Леонид Пастернак. Муки творчества.
Все эти «непризнанные гении» чаще всего ограниченные люди — ничего, кроме себя, не читают, ничем, кроме своих творений, не интересуются, только и обсуждают свою дребедень.
Я там любила выступать с критикой, разбивать их в пух и прах. Явных, очевидных графоманов и убогих я не трогала, но мне нравилось за словесной эквилибристикой распознавать имитацию, пустоту позолоченного, но гнилого внутри ореха. Я там выступала как главный дегустатор поэтического вина. Потом, когда ушла, говорили, что у них без меня «очень снизился уровень обсуждения». Но вот то первое своё ощущение беспомощности перед листком с отпечатанным экземпляром, трепетное
Начало здесь
и здесь
Из воспоминаний друзей Татьяны Галушко
Нонна Слепакова:
В те времена, в начале 1960-х, личность Татьяны Галушко казалась ещё как бы тугим бутоном, налитым мощным зарядом духовной, творческой и жизненной энергии.
На моих глазах бутон этот словно взорвался, превращаясь в пышный, изобильный, тысячелепестковый пион, рядом с которым мне посчастливилось быть всё время его бурного и щедрого цветения, а затем меня постигло и величайшее горе — видеть, как этот пион сложит без времени лепестки свои и навсегда исчезнет.
Судьба поэта Татьяны Галушко сложилась однако, несчастливо. За всю жизнь ей удалось издать только четыре тоненьких стихотворных сборника. Известна она была лишь в пределах Ленинграда, да и то скорее благодаря своей пушкинской деятельности, нежели произведениям поэтическим. Административно-литературное начальство тех лет не одобряло ни мужественной гражданственности её стихов, в которых она обо всём хотела «своё суждение иметь», ни её окружения, состоявшего в основном из поэтов преследуемых, «инакомыслящих».
Нет, саму Татьяну не клеймили, не преследовали, не прорабатывали. Начальство, начиная с пушкинских времён и кончая недавними, умеет тихо, но беспощадно оттеснять неугодного поэта на периферию литературной жизни. Убивать поэта можно и без ссылок, выдворений, клеветнических судилищ, а просто — редко его печатая, не давая поездок с выступлениями, препятствуя положительной критике в прессе, короче говоря, лишая воздуха, простора и читателя.
Стиснутая тихими этими клещами, Т. Галушко тем не менее не переставала писать стихи до последних дней своих.
Духовность облика? Куда!
Я вся была — первотворенье,
рывок, пыланье, нетерпенье,
зрачков магнитная руда.
Не уложить тайги волос,
не согласить лица с величьем.
Общенье с музами велось
не божьим промыслом, а личным.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Люта моя купель — январь.
Как я кипела в мире белом!
Мне душу заменяла ярь.
Теперь живу в разлуке с телом...
Олег Тарутин:
Тонкая черногривая девушка стремительно пересекла эстраду, встала у самого её края, чуть выставила вперёд плечо, глянула в зал и сказала: «Сердце».
Когда придёт пора угомониться
последним стуком прянув из груди,
пройди под солнцем реактивной птицей,
у соколиной пади упади...
А потом читала ещё и ещё и досадливо взматывала чёлкой, пережидая рукоплескания. 1957 год, та самая пресловутая «оттепель», выступления поэтов-авторов коллективного сборника «Первая встреча», в большинстве — учеников Глеба Семёнова и среди них — она, Татьяна Галушко, сразу и накрепко запомнившаяся слушателям, потому что невозможно было не запомнить такого редкостного сочетания таланта, темперамента, человеческой красоты...
Прорвавшиеся к читателю книжки Л. Агеева, Г. Горбовского, А. Кушнера, В. Сосноры воспринимались редкостной удачей. Хотя, конечно, печататься хотелось, обида и негодование клокотали в молодых душах. Таня, которая читала на публике совершенно безоглядно, считала, что не печатают её как бы на законном основании, и даже
Начало здесь
* * *
И горько захотела я
Жилого звяканья посуды,
Печей, крахмального белья,
Гвоздики и грибного супа.
Устроить все, как у других:
Свой дом и свой мужчина в доме,
Его тяжелые ладони
На ребрах зябнущих моих.
С путей нехоженых свернуть:
Искала я на них немало…
Как долго я не понимала,
Что благ один — всеобщий путь.
Достигнуть этого пути
Среди травы и сбитых листьев,
Оплакать боль избитых истин,
Не заживающих почти…
Где слава? Для чего успех?
Когда я поутру увижу,
Как над водою неподвижной,
Над чернотой кружúтся снег,
Не торопясь сойду с крыльца
И постою под этой манной,
Пока в окне не крикнут: «Мама!» —
Два перепуганных птенца.
Как вновь дарованное имя,
как смысл скитаний на земле,
проступят лица их сквозь иней
на замороженном стекле.
Пушкин и Ризнич
Ещё с утра он был рассеян,
смеялся, запрокинув лоб!
«В Одессе много Одиссеев
и, верно, мало Пенелоп...»
А ввечеру (как день был долог
и гаснул, не задев пера!)
Вдруг бубенцы, огни, виолы,
и плещущие веера.
И факелы, и флаги — мимо.
Веселье вёсел и смычка.
И несравнимо, нестерпимо
во весь зенит его зрачка
вместилась женщина. И в гору,
обрывами, домой, назад,
он, словно по пятам — погоня,
нёс эту женщину в глазах.
Он чувствовал, как тяжелы
глаза, как на лице огромны,
как безнаказанно-жадны
и, вероятно, вероломны.
Куда луна над ним бежит?..
Скорей бы! До стола, до дрожи
свечи... Она принадлежит
до смерти, да и после тоже,
ему, ему, его стихам,
его зрачкам, её вобравшим.
Он убегал. Он настигал.
И называл всё это блажью.
Всё сбудется потом. Потом
она на край стола присядет
и косы, свитые жгутом,
черно уронит на тетради.
Он скажет: «Ризнич... Резеда...»
И задохнётся, точно бредит...
Потом стихи. Она уедет
и не прочтёт их никогда.
***
Чадо моё, чудо,
рыбка-кит,
на тебе чутко
мир стоит.
Тобою светится,
весел и сердит,
для тебя вертится,
рыбка-кит.
Черны мои волосы
и седы.
Дожди мои волосы
и сады.
Руки мои — реки
вдоль тебя,
крови мои — млеки
сквозь тебя.
Паши меня заново,
пиши с «аза»,
я лишь от зависти
зажмурю глаза.
Резвый мой китик,
плыви, дыши,
китик мой, Китеж
моей души.
***
До — ещё под нижней линией
памяти. Ещё по ту
сторону лавин и ливней,
попадания под пяту,
до моей так называемой
умной жизни — было МА-
ма — ромашкой несгораемой
над вершиною холма.
Ма-ма... мерно и таинственно,
первым звуком вслух и вглубь,
главным, если не единственным,
назначением для губ.
Всё великое и малое,
всё канун, а не канон -
всё именовалось