Начало здесь
Началась вся эта история 12 января 2005 года, когда в своём почтовом ящике мы с Давидом обнаружили вот такое письмо:
«Здравствуйте, уважаемая редакция! Пишет вам заключённый саратовской уголовно-исполнительной системы. Совершенно случайно ко мне в руки попала книга «Чужая жизнь» Н. М. Кравченко. До глубины души тронут прочитанными стихами, так как нахожу очень много схожего со своей личной жизнью. Более того, почти каждое стихотворение можно отнести к тому или иному фрагменту моей жизни. Поражён глубиной сострадания, душевной болью, переживаниями о несостоявшейся любви, выраженных в написанном. Читаю эти стихи по нескольку раз, и что удивительно – читаю с огромным удовольствием, – с каждым разом находя в ней новые трепетные моменты. Многих из моего окружения заинтересовала эта книга, каждый находит в этих стихах что-то схожее со своим. Вы можете приблизительно представить себе, что для нас, з/к, эта литература, если своё драгоценное время, сжатое до минимума время нашего досуга, мы проводим за чтением этих стихов. К огромному сожалению, нет возможности выразить слова признательности лично Н. М. Кравченко, поэтому просим это сделать вашу редакцию за нас.
Книга «Чужая жизнь» лишь десятая из книг Кравченко, а нам бы очень хотелось иметь в нашей отрядной библиотеке и другие её книги. Если вам не составит труда и финансовых потерь, просим вас пополнить наши книжные полки сборниками стихов Н. М. Кравченко. Убедительно прошу вас откликнуться на нашу просьбу и помочь разрешить эту проблему. Заранее премного благодарен.
С уважением, Иван Молочко и коллектив з/к 2-й терапии ОТБ-1».
Конечно, я не могла не откликнуться на такое замечательное письмо, лишний раз подтвердившее истину, что дух дышит, где хочет. Собрали с Давидом посылку из моих книг, но тут встал вопрос, как её доставить. По почте – дорого, отвезти лично – далеко. На помощь пришёл В. В. Разенко, преподаватель колонии строгого режима № 10, давний посетитель моих лекций в библиотеке.
В. В. Разенко, заслуженный учитель РФ
Он взялся передать книги по назначению.
Этим посланием «из мест, не столь отдалённых», были навеяны стихи с эпиграфом из И. Анненского: «А если грязь и низость – только мука…»:
Мне пишет зэк, что всё находит отклик
в его душе в прочитанных стихах.
И просит он издателя: не мог ли
прислать им книг, погрязнувшим в грехах?
Казалось бы, что общего меж нами?
Не зарекайся – мудрость говорит.
Никто не вправе первым бросить камень.
У каждого в шкафу скелет зарыт.
Мир – камера огромного размера.
Подглядывает Бог в глазок луны.
Он знает: все достойны высшей меры, –
читая наши помыслы и сны.
«Наш коллектив и я, Иван Молочко,
пишу не столь из отдалённых мест...».
Так что в них суть и что лишь оболочка?
Душа взревёт, как поглядишь окрест.
«И время драгоценное досуга
мы на стихи затрачиваем все…».
«А если грязь и низость – только мука
по где-то там сияющей красе?»
Передавая посылку Вячеславу Викторовичу, я дала несколько своих книг заодно и для его колонии. Потом тюремное начальство выделило деньги на закупку моих книг для их библиотеки. Да и сам Разенко частенько приобретал мои сборники для своих подопечных.
Результат превзошёл все ожидания. Зэки, начитавшись стихов, настолько прониклись ими, что решили
Начало здесь
«Не даст мне амнистии Бог...»
Александр Ханьжов — яркий представитель советского и постсоветского андеграунда Саратова. Оставил после себя чуть больше сотни стихов и несколько страничек записных книжек. Но этого было достаточно, чтобы войти в историю литературы. Наш город со всеми своими расплывчатыми реалиями намечен в его стихах лёгкими пунктирными штрихами, напоминая туманный сон, призрак, фантом, лунный ландшафт...
Этот город потерь
снова лунною памятью вспорот
до могильных корней,
и теперь ты, воистину, город,
стал мне царством теней.
С каждой ночью недели,
все быстрей и быстрей,
в невозвратную даль ту
я бреду по асфальту,
где цветут асфодели
фонарей.
Почивай, будь здоров,
мой пронырливый город,
мой изменчивый берег!
Я не знаю, в котором
из этих миров
я затерян.
Первая книжка Александра Ханьжова («Круги надежды», 1997) и первая передача о нём на ТВ вышли, когда сам автор сидел в тюрьме.
Обложка. Гравюра Р. Мерцлина
Всё идёт своим чередом:
я в тюрьме, и тюрьма мой дом.
Впереди Божий суд – и надо
привыкать к филиалам ада.
Стиль «не столь отдалённых мест»
не пристал для живых существ.
...Один мне по жизни итог –
гореть в преисподней со всеми!
Не даст мне амнистии Бог:
мы все – прокажённое племя.
Пьянство, драки, суицид – обыденные вещи для андеграундного поэта. За Ханьжовым числились ещё ЛТП, психдиспансер, семилетний срок. «Пьяная драка, то, что у нас в России называется бытовуха, закончилась трагически, – пишет В. Семенюк в предисловии ко второму сборнику Ханьжова. – В следующий раз я увидел его в арестантской робе. Он и в тюрьме остался поэтом».
* * *
Она назначила на вторник
И не пришла. Я битый час
всех проходящих женщин пас
и мерз как трезвый подзаборник.
Три раза милиционер
прошелся рядом, кисть сгибая,
должно быть, карточку сверяя,
и завернул за ближний сквер.
А после дождь пошел, и в сквере
к воротам заспешил народ...
Теперь уж точно не придет,
и я ушел, в судьбу не веря.
Я весь отчаялся, но все ж
еще надеялся на что-то:
быть может, из-за поворота
вспорхнет ее лиловый клеш,
быть может... - Жалкие уловки,
чтоб скрыть отчаянье свое!
Я брел, и не было ее
и на трамвайной остановке.
Старуха, да какой-то тип
маячил на бордюрном камне...
О как она была нужна мне!
Теперь ее мне не найти!
Ни адреса, ни телефона...
И что б не взять мне наперед!
Прошляпил! проморгал! - и вот
(из книги «Публичная профессия», 1998)
Не люблю даже само это слово, в котором так явственно слышится "псевдо" и "мнимо", то есть нечто противоположное подлинному, настоящему. (Помните чиновника Пселдонимова из "Скверного анекдота"? У Достоевского не бывает случайных фамилий).
Берут псевдонимы обычно по следующим причинам: из желания называться более благозвучно, из трусости, патологической застенчивости, для "конспирации", чтобы избежать возможной расплаты за написанное или когда текст таков, что его стыдно подписать своим именем. Нередко эти причины совпадают. Впрочем, не всегда. Ахматова, например, очень чутко реагировала на неблагозвучную фамилию.
Говорила: "Роберт Рождественский - невозможное сочетание. Писатель должен иметь ухо, на то и существуют псевдонимы!" Рождественский её не послушал и от этого ничуть не пострадал. Читатель быстро привыкает к любой фамилии, были бы стихи хорошие. Кто сейчас ассоциирует Пушкина с пушкой или с пушком? И в голову никому не придёт. У А. Кушнера есть замечательное стихотворение на эту тему:
С какой-нибудь самой нелепой
фамилией новый поэт
приходит, уж лучше б Мазепой
он звался, чем Блок или Фет,
но стерпится - слюбится... Музе
не хочется баловать нас.
Она в своём праве и вкусе
земной не расслышать заказ.
Борис Слуцкий советовал поэту Григорию Глузману: "У Вас хорошие стихи, но если Вы хотите стать поэтом, надо взять псевдоним. Место русского поэта с еврейской фамилией уже занято А. Кушнером". Кушнер, кстати, вспоминал, что и ему Слуцкий при первом знакомстве рекомендовал взять псевдоним: "Иначе Вы всю жизнь будете играть без ферзя". "Слава богу, я не послушался", - пишет Кушнер, - в русской поэзии немало неблагозвучных имён, фамилия Слуцкий тоже не радует чуткий слух негодяя".
Многие поэты с еврейскими фамилиями брали русский псевдоним из страха перед такими "негодяями", не дававшими ходу подобным авторам. Так, Татьяна Галушко, например, раньше носила фамилию Баунер.
Настоящее имя Ирины Одоевцевой — Гейнике Ираида Густавовна.
Неизвестно, как сложилась бы поэтическая судьба Фета, если б он не скрывал свои еврейские корни. Во всяком случае, поклонников бы у него явно поубавилось. А Ахматова? Была б она так же любима поколениями, если бы в её имени не звучало этого величественного "ах!", как бы вместившего в себя все будущие восторженные читательские "ахи"? Скромное непрезентабельное "Горенко" вряд ли бы способствовало её славе.
(из книги «По горячим следам», 2003)
Одно время у меня возникла необходимость нанять сиделку по уходу за больной мамой. Нанимала их по объявлениям в газете, по предварительным телефонным переговорам, во время которых напрягала все свои психологические познания и интуитивные способности, чтобы составить представление о человеке, которого впущу к себе в дом. Но вся равно ошибалась. Вот несколько связанных с ними курьезных историй.
Сиделка Света. Молодая, ловкая, быстрая, она споро управлялась со всеми гигиеническими проблемами и поначалу очень мне понравилась. Но вскоре я заметила, что продукты, которые доставляю маме на неделю, очень быстро тают. Лимон заканчивался за два дня, причем маме в чай клался один и тот же кусок, сахар не успевала подсыпать в сахарницу, сгущенка исчезала мгновенно. Приходя в неурочное время, я не досчитывалась то нескольких кусков рыбы, то котлет. Света часто радушно предлагала маме испечь то пирожки, то оладьи, но, как выяснилось, ей от них доставался мизер, остальное сиделка тащила к себе домой. Пришлось с ней расстаться.
Сиделка Тамара. Очень старательная, она окружила маму заботой и вниманием, от которых та буквально таяла. Но сиделка на беду оказалась обладательницей новейших медицинских познаний, во всяком случае, таковой себя подавала. Она заявила маме, что вылечит ее от всех многочисленных хворей, и стала предъявлять мне длинные списки необходимых для этого лекарств и мазей.
Я исправно все покупала, но хвори не убавлялись, а от лечения становилось только хуже. Обнадёженная мама, видя тщету всех усилий сиделки, разочарованно мне жаловалась: «Она не та, за кого себя выдает!» Доверие к «знахарке» было утрачено. Оскорбленная непризнанием ее способностей, Тамара уволилась.
Сиделка Валя. Оказалось, что она живет по соседству, к тому же не работает, и вместо условленных двух часов в день она проводила с мамой времени гораздо больше. Меня это поначалу радовало, потом стало смущать, так как платить больше той суммы, о которой договаривались, я не могла. Когда же я пришла в конце недели и увидела, что в квартире все блестит, белье, которое я обычно забираю для стирки, сияет белизной, к тому же сварен обед, о чем не было уговора, и даже какие-то накрахмаленные скатерочки принесены из дома, то пришла в ужас, поняв, что никогда за это не расплачусь. Но мама была так довольна уходом, и сохранить Валю, а вместе с ней и весь этот шик-блеск было так соблазнительно, что я задумалась насчет прибавки к ее зарплате. Оставив на столе оговариваемую прежде сумму, я по дороге домой соображала, где выкроить для нее еще сотню-другую. В конце месяца должны продаться мои книги в магазине… В августе маме прибавят пенсию… Но не успела я прийти домой, как мои размышления прервал телефонный звонок разъяренной Валентины.
– Где же ваша благодарность?! – патетически воскликнула она в трубку.
Я опешила.
– Я вам очень благодарна, но…
– Я за спасибо работать не намерена! Вы же видели, сколько всего сделано!
– Я видела, но я же не знала, что все это увижу, у меня с собой была лишь та сумма, которую я Вам обещала.
– Но вы должны были сказать матери, что принесете еще сотню! Я же… – (она перечислила весь спектр оказанных ею сверхплановых услуг).
– Да, но мы же не договаривались об этом. Я же Вас о них не просила. Да и нет у меня сейчас таких денег. Но в следующем месяце…
– Ах, так?! Тогда ноги моей здесь больше не будет!
– Подождите, нельзя же так сразу, доработайте хотя бы эту неделю, пока я найду другую сиделку! (Она резала меня без ножа). Я принесу Вам завтра эту сотню.
– Нет! Ни одного дня тут не останусь! Дело не в деньгах!
–
Просьба пока не читать: текст в стадии редактирования!
(из книги «По горячим следам», 2003)
Одно время у меня возникла необходимость нанять сиделку по уходу за больной мамой. Нанимала их по объявлениям в газете, по предварительным телефонным переговорам, во время которых напрягала все свои психологические познания и интуитивные способности, чтобы составить представление о человеке, которого впущу к себе в дом. Но вся равно ошибалась. Вот несколько связанных с ними курьезных историй.
Сиделка Света. Молодая, ловкая, быстрая, она споро управлялась со всеми гигиеническими проблемами и поначалу очень мне понравилась. Но вскоре я заметила, что продукты, которые доставляю маме на неделю, очень быстро тают. Лимон заканчивался за два-три дня, причем маме в чай клался один и тот же кусок, сахар не успевала подсыпать в сахарницу, сгущенка исчезала мгновенно. Приходя в неурочное время, я не досчитывалась то нескольких кусков рыбы, то котлет. Света часто радушно предлагала маме испечь то пирожки, то оладьи, но, как выяснилось, ей от них доставался мизер, остальное сиделка тащила к себе домой. Пришлось с ней расстаться.
Сиделка Тамара. Очень старательная, она окружила маму заботой и вниманием, от которых та буквально таяла. Но сиделка на беду оказалась обладательницей новейших медицинских познаний, во всяком случае, таковой себя подавала. Она заявила маме, что вылечит ее от всех многочисленных хворей, и стала предъявлять мне длинные списки необходимых для этого лекарств и мазей.
Я исправно все покупала, но хвори не убавлялись, а от лечения становилось только хуже. Обнадёженная мама, видя тщету всех усилий сиделки, разочарованно мне жаловалась: «Она не та, за кого себя выдает!» Доверие к «знахарке» было утрачено. Оскорбленная непризнанием ее способностей, Тамара уволилась.
Сиделка Валя. Оказалось, что она живет по соседству, к тому же не работает, и вместо условленных двух часов в день она проводила с мамой времени гораздо больше. Меня это поначалу радовало, потом стало смущать, так как платить больше той суммы, о которой договаривались, я не могла. Когда же я пришла в конце недели и увидела, что в квартире все блестит, белье, которое я обычно забираю для стирки, сияет белизной, к тому же сварен обед, о чем не было уговора, и даже какие-то накрахмаленные скатерочки принесены из дома, то пришла в ужас, поняв, что никогда за это не расплачусь. Но мама была так довольна уходом, и сохранить Валю, а вместе с ней и весь этот шик-блеск было так соблазнительно, что я задумалась насчет прибавки к ее зарплате. Оставив на столе оговариваемую прежде сумму, я по дороге домой соображала, где выкроить для нее еще сотню-другую. В конце месяца должны продаться мои книги в магазине… В августе маме прибавят пенсию… Но не успела я прийти домой, как мои размышления прервал телефонный звонок разъяренной Валентины.
– Где же ваша благодарность?! – патетически воскликнула она в трубку.
Я опешила.
– Я вам очень благодарна, но…
– Я за спасибо работать не намерена! Вы же видели, сколько всего сделано!
– Я видела, но я же не знала, что все это увижу, у меня с собой была лишь та сумма, которую я Вам обещала.
– Но вы должны были сказать матери, что принесете еще сотню! Я же… – (она перечислила весь спектр оказанных ею сверхплановых услуг).
– Да, но мы же не договаривались об этом. Я же Вас о них не просила. Да и нет у меня сейчас таких денег. Но в следующем месяце…
– Ах, так?! Тогда ноги моей здесь больше не будет!
– Подождите, нельзя же так сразу, доработайте хотя бы эту неделю, пока я найду другую сиделку! (Она резала меня без ножа). Я принесу Вам завтра эту сотню.
– Нет! Ни одного дня тут не останусь! Дело не в деньгах!
– А в чем же? – удивилась я.
– В принципе! Я не прощаю обмана!
– Да какого же обмана? Я принесла Вам сумму, о которой мы с вами договаривались.
– Мало ли что. Когда это было!
– Ну доработайте хотя бы этот день…
– Ни минуты!
И, бросив маму недомытой и недокормленной, вымогательница ушла, хлопнув дверью. Я потом долго не могла забрать у нее свой ключ.
Сиделка Люба. Эта сиделка подозрительно легко согласилась на минимальную сумму оплаты (обычно я начинала с нее, и, если были не согласны, то
Начало здесь
Наташа была очень жизнелюбива. «Жизнь была радужна, жить было радостно», — писала она в одном из стихов.
Помню, как мы ездили с ней на семинар поэтов Поволжья в Волгоград. После целого дня семинарских занятий возвращались вечерами к себе в гостиницу на другой конец города — уставшие, вымотанные. Тут бы до кровати скорей добраться, а Наташка мобилизовывала всех на ещё одну, ночную смену: собирала поэтов у себя в номере, где до утра не стихали стихи, споры, песни под гитару. Я под утро не выдерживала, клевала носом, а ей — хоть бы что: глаза горели, голос восторженно звенел. Она была старше нас всех лет на десять, а казалось — моложе, такой запас жизненных сил был в этой маленькой хрупкой женщине.
Однажды встретились случайно в электричке, где ехали на лыжную базу в Буркино.
Она была с Борисом, я — с приятелем-студентом. Мы провели там весь день. Я, как выяснилось, совершенно не умела ходить на лыжах, мой приятель устал меня поднимать и чинить крепления. Мы начали ссориться и к концу дня окончательно разругались. А Наташа легко носилась по лыжне, почти парила над ней, как будто ей помогали маленькие невидимые крылья.
Помню, восторженность была в ней перед этим вечным чудом природы, пастернаковская какая-то восторженность. Казалось, она тоже ощущала жизнь своей сестрой, жила в гармонии, в ладу с ней, с собой, со всем на свете. Ведь это счастье. И невольно думалось: ну как такой Бахчисарайский фонтан жизни, молодости, радостности мог вдруг иссякнуть, оборваться, исчезнуть? Это не укладывалось в голове.
Наташа ведь, как и Блок, умерла неизвестно от чего. Врачи не знали, как её лечить, не могли поставить диагноз. А недавно я, перечитывая Ахмадулину, натолкнулась в одной из её статей на мысль, которая, как мне кажется, многое проясняет и в этой странной Наташиной болезни, и в её страшной загадочной гибели: «Жизнь благосклонна к поэтам совсем в другом смысле, чем к людям непоэтам, словно она знает возможную краткость отпущенных им дней, все терзания, которые могут выпасть им на долю. И за это она так сверкает, сияет, пахнет, одаряет, принимает перед ними позу такой красоты, которую никто другой не может увидеть. Вот это то, что мы, говоря условно, называем высшей милостью или Божьей милостью, и страшно подумать, какая это немилость всех других обстоятельств».
За то, что поэт как никто другой ощущает праздник и чудо жизни — за эту высшую милость Бога он платит неблагополучием, одиночеством, непонятостью, болезнями, наконец, самой жизнью. Как это у Цветаевой? — «А зато... А зато — всё».
Наташа была так неузнаваема в гробу, так её изменила, обглодала болезнь, что первая мысль была — и, как оказалось, не у меня одной — нет, это не она. Это было не лицо — лик, библейский, истончённый до прозрачности; она была красива, даже прекрасна в гробу, я даже подумала: «Наверное, такой бы она хотела себя сейчас видеть». Но это лицо не имело к ней никакого отношения. Узнать было невозможно. Это была не она. Но где же она? Казалось, мы не её хороним, кого-то другого. А сама она где-то есть. Ведь мёртвой мы её не видели.
А вдруг это знак, намёк, что мы — не умрём, не можем умереть до конца? Вдруг — существует? Как это у Баратынского: «Ты сладострастней, ты телесней живых, блистательная
Начало здесь
За чистоту души и муки
Я встретилась с Наташей Медведевой — страшно вспомнить, в каком году, так давно это было. А когда-то — ещё раньше — мы жили в одном доме, в коммуналке. Но тогда я была совсем маленькой, и помнила её смутно. Она дружила с моим старшим братом. Вот одно из её стихотворений из той, детской поры:
Вдоль улочки тихой, короткой
На желтый акации цвет
Мы мчались ватагой неробкой
Из послевоенных лет.
Нам застил склоненья, задачки
Акации солнечный свет:
Ее золотые «собачки»
Нам были вкуснее конфет.
А после – стручки наливались,
И, вылизав мякоть бобков,
Как весело мы заливались
Оркестром стручковых свистков...
С тех пор утекло полстолетья.
Квартал загазован и пуст.
Лишь тихо в душе моей светит
Акации солнечный куст...
Первая осознанная встреча состоялась много лет спустя в литобъединении при ДК «Россия», порог которого я с отчаянной решимостью перешагнула в 13 лет.
В комнате находилось несколько человек. Всем были розданы листочки со стихами, которые в тот день должны были «разбирать». Такой листочек лёг и на мой стол. Я прочла: «Песня». Помню, речь там шла о любимом, который любил героиню всю жизнь, но осмелился прийти и сказать ей об этом слишком поздно. Это были стихи Наташи. В памяти остались строчки:
Снежный ком растает
где-то во мне...
Скажешь, конечно,
ты знать не могла,
сколько лет звездою
моей была...
Началось «разбирательство». Критические стрелы летели справа и слева. Особенно досталось неуклюжей фразе: «где-то во мне». А я не понимала, за что ругают такие чудесные стихи. И, как зачарованная, вслушивалась в их сладкую тайную музыку:
Сколько лет звездою
моей была...
Стихи Наташи Медведевой — тогда её была фамилия Уманская по первому мужу — остались у меня в памяти смутным, волнующим впечатлением от нового нахлынувшего на меня мира. Мира духовно богатого, эмоционально напряжённого.
От рожденья до смерти – лишь миг,
а для жизни – открытая вечность:
так места, где бываем, конечны,
а сознанью – распахнут весь мир.
Я живу – и в родную планету
я врастаю узлами корней.
Я живу – и душою своей
я родима вселенскому свету.
Я живу – и злодейство, и гений
дальних пращуров клетки несут.
Я живу – свет грядущих рождений
я храню, как священный сосуд.
Я – лишь краткая вспышка сознанья
в бесконечном кругу бытия.
Но кирпичик в бессмертное зданье
Бог вложил под названием – «я».
Стихи были какие-то «не наши», нездешние, не от мира сего.
Мне, уставшей от толп, мне, уставшей от дней,
погадай, ночь-цыганка, на двух зеркалах.
Жизнь проходит, уходит... что знаю о ней? –
просто птица на легких
Начало здесь
Очарованная душа (продолжение)
В 2003 году Нина Сергеевна тяжело заболела.
Из письма от 2 декабря 2003 года:
Молитва
Ночь... опять, опять эта боль...
И таблеткам уже с ней не справиться.
Скоро ль, Боже, шепнёшь пароль,
чтобы в вечный полёт отправиться?
«Настроение бодрое, иду ко дну».
«Полной грудью дышу... на ладан».
Только, Боже – меня одну...
Только близких моих – не надо...
«Мне бы жить и жить, сквозь годы мчась»,
тo в восторг приходить, то печалиться.
Только где-то распалась связь,
видно, время моё кончается.
Не грущу, не ною, не злюсь.
Знаю точно, что после Пришествия
вновь на Землю эту вернусь
я для нового путешествия.
Снова ливням весенним шуметь,
снова мучиться: «Быть иль не быть?»
Снова сердцу в огне гореть, –
замирать, ненавидеть, любить.
Не заметит уход мой Земля,
она озабоченно вертится, вертится.
Сделай, Боже, так, чтобы я
могла с любимыми снова встретиться.
«Обнимаю Вас, дорогая! И благодарю. Давиду Иосифовичу привет от меня. Пусть вам будет хорошо. Ваша Н. С.»
Из стихов Н. Могуевой:
Бред
(в больнице)
Каким огонь неумолимым был,
как тело жёг и голову палил.
Я потянулась к небу, поднялась слегка,
где плыли, лба касаясь, облака,
и ткань их шелковистая была
прохладна, и туманна, и бела...
По стенам душной, узенькой палаты,
свиваясь, пенились багровые закаты...
«Как угораздило тебя попасть сюда? –
спросила, заглянув в окно, звезда. –
Ты вся горишь и голова в огне…
Закрой глаза и повернись ко мне.
Тихонечко со мной поговори,
я посижу до утренней зари».
И, лоб лучом накрыв, мне тихо рассказала,
как заглянула в глубину Байкала,
спустившись к лесу в золотых накрапах,
там покачалась на еловых лапах.
И как плыла на мачте корабля,
и пошепталась с звёздами Кремля,
а там – у милых Невских берегов
посеребрила статуи богов,
влюблённо устремив лучистый взгляд
на Летний (а теперь осенний) сад.
«Скажи, а как же ты меня узнала?»
«Не удивляйся. Помню, как бывало,
ты, отойдя от жаркого костра,
могла смотреть на небо до утра.
У всей вселенной стоя на виду,
искала ты свою звезду.
И вот теперь, когда пришла беда,
я здесь с тобою, я – твоя звезда.
Ты вспомни, сколько красоты на свете:
как горный воздух свеж, как ароматен ветер,
как шелестит зелёная листва...
Ну вот, твоя прохладней голова».
Так мы шептались с нею до утра.
Алел восток. Она вздохнула: «Мне пора.
Не забывай меня, свою звезду.
А будет тяжко – я опять приду».
Из письма от 11 сентября 2004 года: «Я очень плохо сплю, в результате чего время от времени появляются стихи. Как будто начинаю писать серьёзно, но потом юмор пересиливает:
Мечты и действительность
Я смотрела на лето из окон больницы.
На ветвях щебетали весёлые птицы,
светлый лучик в палату спустился с небес.
Как хотела я в поле! Как хотела я в лес!
Как хотела лежать на траве под берёзой,
любоваться, как ветер полощет ей косы,
чтоб прохладу травы ощущала щека,
чтобы рядом тихонько журчала река,
чтобы ветер принёс аромат сенокоса,
над цветами вились золотистые осы.
Вдруг... взъерошила воды тихоня-река,
понеслись надо мной в вышине облака,
и, предчувствуя скорый разгул непогоды,
Начало здесь
Очарованная душа
В январе 2005 года я потеряла ещё одного своего единомышленника и друга, духовно близкого мне человека – Нину Сергеевну Могуеву. Общение с ней началось ещё с 1999 года на почве лекций и читательских отзывов, но быстро переросло эти рамки и стало чем-то гораздо большим. Я бережно храню все её письма – за шесть лет их было около ста.
«Когда человек умирает...» – изменяются не только его портреты, но и стихи его приобретают несколько иной смысл.
Вот передо мной этот почти самиздатовский сборник с дарственной надписью: «Уважаемой Наталье Максимовне на суд праведный мои стихи с тайным желанием и почти без надежды попасть в «ЖИВОЕ». Н.С. Могуева». И приписка: «Желаю нас почаще в зал вести, шагайте смело мимо зависти. Творческих Вам успехов. 1999 г. – год Пушкинского юбилея».
(«Живое и мёртвое» - так называлась моя статья о современной поэзии, где я применяла к ней именно этот критерий. Стихи Нины Сергеевны для меня, несомненно, именно из этого, первого ряда).
«Чекан души» – так назвала она свою книжку. Смысл названия проясняет эпиграф: «Древний персидский поэт Саади считал, что человек должен жить не менее 90 лет. Он делил жизнь человека на 3 периода. Первые 30 лет человек должен приобретать знания. Вторые 30 лет он должен странствовать по земле. Третьи 30 лет человек должен посвятить творчеству, чтобы оставить миру «ЧЕКАН СВОЕЙ ДУШИ».
Открываю первую страницу:
Я вчера была травинкой,
я под тёплым солнцем млела,
надо мной на паутинке
капля светлая блестела.
И сидел на смолке липкой
серенький кузнечик-крошка,
и, настраивая скрипку,
грациозно двигал ножкой.
Медленно ползла букашка
по соломинке-дорожке,
и тянула вверх ромашка
к солнцу белые ладошки.
«Быть травой подольше мне бы» –
на поляне я мечтала,
где под светлым, синим небом
тёплым ветром нас качало.
На Кумыске было это.
Рядом ты со мной сидела.
А вокруг сияло лето,
всё цвело, смеялось, пело!
Кумысная поляна
Листаю дальше:
...И шелест листьев слушая,
блаженно мы молчали,
припав к природе душами,
забыв про все печали.
«Очарованная душа» – подумалось мне. Какая светлая лирика, какая свежесть чувств, непосредственность. И это пишет человек, которому за 70!
Кажется, что-то подобное я тогда и написала ей. Ответ не заставил себя ждать.
Из письма от 9 апреля 1999 года: «Наталья Максимовна, спасибо Вам за добрые слова обо мне. Когда-то давно-давно я написала стихотворение: «Моим самым первым и самым верным друзьям» – семье профессора А. П. Победоносцева. Он руководил моим чтением, был моим большим другом (с его дочкой я сидела на одной парте, их семья была второй моей семьёй, а мои дедушка и бабушка, которые меня воспитывали, были «врагами народа» и находились в известном месте по этой причине).
Мне мудрый друг судьбою дан
на зависть всем – Ромен Роллан.
Я много лет его люблю
и никому не уступлю.
Давно он прозвище дал мне:
Начало здесь
«Это волна, которая держит меня на плаву»
Однажды мне попали в руки стихи И. М. К-вой. Вроде бы успешная, благополучная жизнь: двое взрослых детей, две специальности, появилась новая работа в издательстве. Но вот — пишет она о себе — родилась не тогда, любила не того, профессию выбрала не ту.
В окне заката море плещется,
крутые точит берега.
Здесь суждено нам было встретиться
не навсегда, не навсегда.
А в парке танго звуки плавные
блуждают в синей темноте.
Мы говорим слова не главные,
совсем не те, совсем не те...
Словом, всё не так, как надо, как хотелось бы.
Я плачу о бесцельности судьбы,
о том, что жить уже почти не хочется.
Готовы с губ слететь слова любви,
а им в ответ смеётся одиночество.
Кто не изведал это — не поймёт,
как от тоски душа наружу рвётся.
Она порой надеждою живёт,
а рядом одиночество смеётся.
И. М. сказала мне такую фразу, горькую и светлую одновременно: «Если б не стихи — меня, может быть, и в живых бы не было. Это волна, которая держит меня на плаву».
Сейчас, когда поэзия не ко времени, не ко двору, когда становится для общества «драгоценной ненужностью», как назвал её И. Анненский (это тогда! а уж теперь-то...), есть те, кому она просто жизненно необходима. И это радует.
«Спасаюсь музыкой и Музой»
Вот другой никому не известный автор. Елена Евгеньевна Милованова. Как била её судьба! Военное детство в Донбассе, где шли бои с немцами, потом тяжёлая работа на стройке, совмещённая с вечерней учёбой в Политехническом, потеря ребёнка, смерть мужа, тяжёлая мучительная болезнь, операция, инвалидность, одиночество.
Но... пока руки держат перо, они выводят светлые строки:
Бывают в жизни полосы хорошие,
цветами и улыбками проросшие.
Я вглядываюсь в облако весеннее,
и как-то на душе самозабвеннее.
Вдохну с зарёю воздух утра раннего,
забыв про то, что сердце всё изранено.
Не всё сбылось, о чём мечталось,
но что сбылось — то стало нашим.
Любовь жива, она осталась,
её палитрой мир окрашен.
В одном из стихотворений Елена Евгеньевна пишет: «Спасаюсь музыкой и Музой». Да, это наше спасение. Это наше «альтернативное существование», как называл поэзию Бродский. Это наша виртуальная реальность, то логово души, куда всегда можно спрятаться от бед и невзгод. Это всегда остаётся с нами, даже когда уже ничего не остаётся.
из книги «По горячим следам» (Приволжское издательство, 2003)
...Или бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвёт пистолет,
Так что сыпется золото с кружев
С розоватых брабантских манжет.
* * *
...Любить – это значит: в глубь двора
Вбежать, и до ночи грачьей,
Блестя топором, рубить дрова,
Силой своей играючи.
* * *
...Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почём, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал.
Гумилёв, Маяковский, Высоцкий. Что объединяет эти, казалось бы, совершенно разные стихи? То, что это – мужская поэзия. Энергичная, мускулистая, рельефная, с чётким ритмом, упругой строкой, с отчётливо выраженным признаком пола.
Мне ностальгически вспоминались их строчки, когда я листала скопившиеся у меня сборники саратовских поэтов, раздумывая, от каких освободить уже перегруженную книжную полку. Бросилась в глаза одна особенность, отличавшая почти все эти сборники поэтов мужеского пола – отсутствие в них мужского начала: мужской уверенности, силы духа, воли, твёрдости, ума, наконец. Если не смотреть на фамилию на обложке, не сразу догадаешься, что автор стихов – мужчина. Как будто писало их нечто аморфное, эфемерное, воздушное.
"Нежной песней рождаясь..." – упоённо называет свой сборник один. Второй – свои циклы стихов: "Нежная флейта", "Поцелуй звезды". И благостно в них мурлычет:
Лисовином при лунности
Я льнул к её лонности...
"Я ветер! Ветер!" –
завывает третий.
Кто я? Я – ветер в забытьи,
Твою сосущий грудь, –
вторит ему второй. (Странный какой ветер, однако. В данном случае уместней, наверное, было бы сравнить себя с пылесосом.)
Поэт с готовностью отдаёт себя во власть любимой:
Я пред тобой податливей, чем воск.
Лепи меня! – каким желаешь видеть...
* * *
Приходи и ласкай мою тень! –
предлагает следующий.
* * *
Позвольте статься Вашей тенью...
* * *
Не избавлю тебя от себя.
Стану в полночь являться виденьем...
"То ли девочка, а то ли виденье" – вспомнились слова известного шлягера. Но в данном случае это "мальчик." Хотя по стихам ни за что не скажешь:
В спальне тихонько скрипнула дверь.
Это не я, чтоб тебя успокоить.
Со сквозняком вошла моя тень,
Нечто воздушное, немужское.
Ну не мужчина, а облако в штанах!
А порой даже и без оных:
Провожая день ненужный,
Сняв с себя свои одежды,
Не спеша на званый ужин,
Он по-прежнему был нежный.
Наш собирательный автор – натура тонкая, даже более того – утончённая:
Две утончённые натуры,
Как два летящих голубка,
Не зная чувствам своим чура,
Летят туда, где облака.
* * *
Я тот, по ветру пущенный листочек…–
трепещет другой. А предыдущий ему подсюсюкивает:
Я василёк, ты роза,
Мы милые цветочки.
Хочу в одном горшочке
С тобой быть постоянно.
"Вот и славно. Трам-там-там", – снова вспомнились слова
из книги «Публичная профессия» (издательство СГУ, 1998)
Я не раз убеждалась, что лучшие комики — это наши саратовские поэты. Никакие «аншлаг»-шоу, анекдоты, выступления сатириков не вызывают у меня таких приступов гомерического смеха, как при чтении иных поэтических сборников, которые я систематически скупаю в наших книжных магазинах. Продавщицы глядят на меня изумлённо — нередко я являюсь их единственным покупателем. Но я не жалею на них никаких денег, ибо всё это окупается сторицей. Ну вы только послушайте, какая прелесть:
Читаю, мыслями распятый,
том Ленина пятьдесят пятый.
Я прочитала это Давиду за обедом. Он поперхнулся и облился супом. Мы смеялись до колик. Потом он внёс поправку:
- Надо было добавить: «Читаю Ленина раз пятый». Так вышло бы ещё сильнее.
- Смотри, а вот ещё один «распятый», - открываю я второй сборник.
Прости, распятый, заклеймённый,
корыстно преданный Союз.
Ты как на небо вознесённый
за муки Господь Иисус.
Дивное сравнение. Считается, что каждое сравнение «хромает», но не до такой же степени.
Мне очень хочется поделиться с вами некоторыми перлами из моей уже довольно обширной коллекции. Ну вот хотя бы о том же Ленине:
Бросаю вызов крикунам:
А ну, на землю прыгай!
Ильич наш вам не по зубам,
и вон отсюда двигай!
И прочь! Не тронь, аристократ,
наш символ, наше знамя.
Не вынуждай брать автомат,
зажечь чтоб мести пламя.
Впрочем, сие уже не смешно.
Но вот это уже поближе к современности:
Кто ж вам право дал такое,
господин Собчак!
Замахнуться на святое.
Ах, какой мастак!
«Так вашу растак!» — опять внёс Давид свою редакторскую коррективу. Тут уже я облилась компотом. Нет, это невозможно читать за едой!
Здесь я научен Родину любить,
как испокон веков её любили.
Кем же, интересно, научен? Уж не Малохаткиным ли?
Говорят, в капитализме
мы живём давно уже.
Только вот в национализме
задыхаемся мы все.
В «национализме» задыхается и другой автор:
Сожрут последний кусок хлеба
и о бессмертье говорят.
И рвутся за границу, где бы...
А сало русское едят!
(привет от Михалкова)
И, смеясь, наш демократ
поднял цены во сто крат.
Разорил до нитки Русь.
Сам поправился, как гусь.
Край родной, где я родился,
где, мужая, вырастал,
где учился и трудился,
гражданином полным стал...
Это в каком же смысле — полным? В переносном или в том же смысле, что и гусь?
Наверное, всё-таки второе, ибо в следующей строке
из книги «Непрошедшее время» (Саратов, Приволжское издательство, 2005)
Золушка, не ставшая принцессой
Зеленоглазая девочка. Глаза мерцают, как звезды. С какой планеты занесло тебя в наш грешный мир?
Ее звали Наташа Бурмистрова. В двадцать лет ее не стало. «Астма задушила», – мимоходом бросила встретившаяся в трамвае бывшая одноклассница. Остался сын Максимка. Мы были еле знакомы. Почему я помню тебя? Как ты стояла в вечернем сумраке возле 19-й школы, обернувшись на чей-то оклик, и так навеки застыла в моей памяти. Как летела, кружилась на коньках-снегурках серебристой снежинкой в белом кружевном платке. И растаяла в сумраке ночи…
Мы ходили тогда общей компанией на каток «Динамо».
Челка. Длинные ресницы. Чуть удивленный мерцавший взгляд в свете фонарей...
Помню, как зашли как-то к тебе с твоей подругой, моей одноклассницей. Ты жила в угловом доме на углу Горького и проспекта Кирова, где «Гастроном», на квартире у родственников. Вот в этом:
Помню легкую фигурку в домашнем халатике, заспанную смущенную улыбку. Помню даже чернильное пятно на среднем пальце, дорожку на твоем чулке. Дорожка бежала по чулку вниз… Бежала в никуда, в никогда, в вечность…
Последняя случайная встреча с тобой в трамвае (в том же, где услышу потом скорбную весть).
Разговор ни о чем. Как не дано нам знать своей судьбы! Мучает мысль: зачем-то ты встречалась на моем пути? Олицетворение мечты, поэзии, вечной женственности. В твоих глазах уже тогда, в школьные годы, было что-то нездешнее, что-то от иных миров.
Помню, увидав тебя впервые, я восхищено записала в своем дневнике: «Почему-то она мне очень нравится, больше всех из девчонок. У нее распущенные волосы и большие зеленоватые глаза с каким-то загадочно-покорным взглядом. И вся она чем-то похожа на русалку. Сколько в ней нежности, женственности, поэтичности!»
Подруга, прочитав, подняла на смех: «О Боже! Нежная, воздушная! Вечно непричесанная, в дырявых чулках…» Сама она была в порядке: дочка известной артистки и режиссера, всегда выходила к доске, как на сцену, в модном тогда перманенте, звеня цепочками, брелоками, браслетками, на высоких каблуках. Но в ее тщательно продуманном броском облике не было души.
Она же мне и сообщила годы спустя эту весть о смерти Наташи мимоходом, в трамвае. И – о себе, гордо: как удачно вышла замуж за бизнесмена, как все у нее путём. И эта самодовольная
из книги «По горячим следам» (Приволжское издательство, Саратов, 2003)
Невстреча
Сюда принесла я блаженную память
последней невстречи с тобой.
А. Ахматова
Вдруг повстречались в том же месте,
где расставались жизнь назад.
Б. Рыжий
Я ждала его у Вечного огня в сквере театра им. Чернышевского.
Мне было четырнадцать лет. Я написала ему тогда: “Буду ждать тебя здесь в субботу, в воскресенье, в понедельник, всегда! Только приходи”. Письмо было анонимным.
Падал снег. Горел Вечный огонь. Я позвонила ему из автомата. Молчала в трубку.
Он ответил что-то чуть раздражённым, домашним, никуда-не-собирающимся голосом. Я поняла, что он не придёт. Никогда. На моё всегда было ответом его никогда. Снег казался опустившимся занавесом над моей жизнью. Финита ля комедия.
Много лет спустя, когда я ему это рассказала, он признался: “А я приходил в последующие дни”.
Мы не встретились. Это было к лучшему, как показала жизнь.
Всё здесь сейчас по-прежнему. Чернышевский покровительствует влюблённым и зовёт не к топору, а к любви.
И Вечный огонь горит и не сгорает.
Я написала тогда стихи о Вечном огне. Не только о том, что горел в сквере, но и о том, что пылал у меня внутри, о том счастье любить, за которое отдал жизнь безымянный солдат. Маститый поэт обругал: “Попадись мне этот автор! Люди кровь проливали, а тут шуры-муры”. Не понял высоты моей мысли.
Шуры-муры не состоялись.
Много лет спустя мы случайно
из книги «Публичная профессия» (СГУ, 1998)
Так выглядел наш филфак в дореволюционные времена. В 1890 году здесь была биржа.
сейчас здесь Поволжская Академия Государственной Службы - ПАГС
Я — студентка!
Помню, как сдавала вступительные экзамены. Ужасно волновалась. Уходя, говорила домашним: «Если не сдам — ищите меня на мосту».
Я не представляла себе жизни без филфака. Ещё с восьмого класса, пропуская уроки, бегала туда на лекции, молитвенно внимая каждому слову, записывая всё подряд и творчески потом перерабатывая в себе. С тоской оглядывала шкафы-небоскрёбы, набитые неизвестной мне ещё премудростью: неужели это никогда не станет моим?!
Мне передавали, что Ирка Озёрная презрительно отзывалась о моём наивном провинциализме: «Кравченко слёзы восторга на лекциях проливает».
Но это действительно было так. Я воспринимала мир через розовые очки, как Адуев-младший из «Обыкновенной истории».
Первые три экзамена я сдала на пятёрки: литературу, сочинение, английский язык. А на истории вышел небольшой прокол.
Тогда во всех кинотеатрах шёл фильм «Мазандаранский тигр».
Когда я начала пересказывать историческую байку о том, как Петра I-го окликают словами: «Пётр, плотник Саардамский!» - я некстати вспомнила этот фильм и
Из трёх книг: «Публичная профессия» (1998), «По горячим следам» (2003), «Признаки (призраки) жизни (2007)
РАЗГОВОРЧИКИ
И один в поле воин
Давид встречает знакомого. На его вопрос, где работает, отвечает, что у него своё издательство.
- И сколько человек?
- Один.
- Ну что ты преувеличиваешь!
Непредупредительная острота
Хмурое утро. Никак не можем с Давидом заставить себя встать. Я, по аналогии с "Покровскими воротами" ("на улице идет дождь, а у нас идет концерт"), говорю:
– На улице идет дождь, а у нас идет подъем.
Давид, всполошившись:
– Как дождь?! – бежит к балкону. Я:
– Да нет, это я острю.
Давид, с досадой, ложась обратно:
– Предупреждай, что остришь!
Счёт не в нашу пользу
Поставили счётчики воды. Их долго не хотели в ЖКО фиксировать, кормили завтраками, издевались в трубку. Удалось надавить через общество потребителей посредством угроз подать в суд и прокуратуру. Наконец после множества методических посещений и звонков счётчики зафиксировали, то есть признали за нами их правомочность.
И тут выяснилось, что мы платим теперь за воду гораздо больше. Начались мелочные подсчёты, кто сколько потратил воды и взаимные упрёки в расточительстве драгоценной влаги.
Характерный диалог. Я – Давиду, выходящему из ванны:
- Как помылся?
– Да рублей на сто!
Если бы молодость знала...
Девица, объясняя, почему ей и её подругам неинтересна серьёзная поэзия:
– Ну мы же молодые!
Парфюмеры
Лаконичный диалог, который случайно подслушал Давид в книжном магазине.
Покупатель, озабоченно:
– У вас "Парфюмер" есть? – имея в виду роман Зюскинда.
Продавец-консультант, высокомерно:
– У нас не парфюмерия.
Любовь по-стоматологически
Приглашаю своего зубного врача на свою
Из книги «Публичная профессия» (СГУ, 1998-2001)
Дарственная надпись
Как-то меня попросил подарить книгу человек, которого я недолюбливала и взгляды которого не разделяла. Я долго думала, что же ему написать, чтобы не обидеть явно и в то же время дать понять моё несогласие с его платформой. Написала так:
Дарю я книгу Вам, взыскуя.
Поэзии сердечный глас
магически восторжествует
над тем, что разделяет нас.
Но так получилось, что на вечер этот человек не пришёл, и мы больше не встретились. А книгу-то я уже подписала.
- Ну вот, испортила книгу, ворчал Давид.
Один приятель дал мне ценный совет:
- А Вы поссорьтесь с кем-нибудь. И тогда эта надпись сгодится кому-то другому. Имя-то там не указано.
Книга лежит у меня на видном месте и до сих пор ждёт своего адресата.
Потчевание поэзией
Мне рассказали, что на вечере А. Катца, посвящённом И. Северянину, «Ананасы в шампанском» в филармонии слушателей (их было немного) угощали на десерт настоящими ананасами в шампанском.
Видимо, для полноты впечатления. Наверное, это входило в стоимость билета. Мне понравилась эта идея. Если её развить дальше — тогда на вечере Мандельштама надо угощать «шерри-бренди»,
на вечере Ахматовой - «устрицами во льду»,
на Кузмине - «шабли во льду
и жареною булкой»,
на Хлебникове — того проще: «краюшкой хлеба
и каплей молока»,
на Рубцове — видимо, водкой, на Поплавском — попотчевать гашишем... Представляю, какая была бы тогда полнота «усвояемости» поэзии!
Не разойтись
Звонит поэт К.
- Я хочу подарить тебе свою книгу. Ты не против? Или (угрожающе) тебе моя книга не по нутру?!
У него склонность преувеличивать своё значение в моей жизни.
- Я бы не хотел, чтобы мы переходили друг
(из заметок 2001-2003 гг)
Начало здесь.
Интеллектуальная ругань
Скандалили с Давидом из-за моей неверной (якобы) трактовки Мандельштама. Я придерживалась линии Аверинцева, он — Гаспарова. Так кричали, что слышали соседи.
Знали бы они, по какому интеллектуальному поводу так страшно ругаемся.
Свобода души
После выхода моей книги, где были рискованно откровенные места, один из читателей на лекции выразил Давиду своё восхищение:
- Ну, Вы смелый человек! Тако-о-е опубликовать!
Я — Давиду: «Косные люди. Не понимают свободу души».
Давид (ворчливо): «Такая свобода души, что свет туши».
Не облако, а обло
Я, вспомнив С. Гандлевского («Это яблоко? Нет, это облако…»), спрашиваю Давида:
– Я для тебя кто – яблоко или облако?
(Перед этим кто-то из моих слушателей написал мне на брошюре с программой «Яблока»: «Вы не яблоко, а облако»).
– Ты не яблоко, и не облако. Ты – обло.
– ?!
– «Чудище обло, стозевно и лаяй».
– Сам ты «лаяй»!
Тут Линда присоединяет к нашим голосам свой визгливый «лаяй», как бы заступившись за меня в этом наглом поклёпе.
Неизбитое слово
По ТВ упоминается слово «орясина». Давид оценил его неизбитость.
- Надо будет его запомнить.
Я:
- И кому ты собираешься его говорить?
- Как кому? Тебе!
- Это мужское слово. Оно мне не подходит.
Долго спорим, какое оно — мужское или женское.
Конец
Из книги «По горячим следам»
(Приволжское издательство, 2003)
Начало здесь
Из пекла да в полымя сердце просится,
Как Феникс, возрождаясь вдругоряд.
Горит в руках работа – если пó сердцу.
А рукописи, к счастью, не горят.
В стране, где только верить да печалиться,
Века не отличая от зверей,
Глаголом жечь сердца не получается –
Сама им обожглась до волдырей.
Горит иных миров разноголосица.
Огонь меня сжигает изнутри.
Горит на мне одежда, а не носится.
Вот шапка только, правда, не горит.
Горючих слез от мира не упрячу я,
Они прожгут безжизненные льды.
А нá сердце горячие, горячие,
Горячие останутся следы.
Дневниковинки
О несоответствии
Учительница литературы 9-х классов, которая пригласила меня на встречу с учениками, сказала в конце вечера, что представляла меня совсем другой, что ее поразил контраст между моим «лучезарным обликом – и стихами».
– Я, наверное, слишком много прочитала Ваших мрачных стихов, – виновато сказала она.
Инна Лиснянская написала мне в письме, что я «непохожа на свои стихи». «Вы не одиноки, как в своих стихах, активны, живете общественной жизнью». Я задумалась. А кто, собственно, похож?
Ахматова, Пастернак, Блок, Есенин, Бродский… Их внешний облик органично вписался в характер их поэзии, удачно гармонирует с ней. А вот, скажем, Фет? Он был мрачным ипохондриком в жизни, с дурной психической наследственностью, жил на грани самоубийства, а в стихах – ощущение счастья. Яков Полонский писал ему: «По твоим стихам невозможно написать твою автобиографию».
А Цветаева? Крупная, круглощекая, страдавшая от своего крепкого здорового вида, изнурявшая себя многочасовой ходьбой и курением, чтобы хоть немного походить на поэта в привычном нам образе и понимании. «Юноша бледный со взором горящим…» Пытаюсь вспомнить среди поэтов таких юношей. Ходасевич? Гм-м. «Разве мама любила такого?» Да и не только мама. «Змееныш», – называла его Цветаева в письмах Бахраху.
Чичибабин с его лицом русского мужика? Заболоцкий с обликом рядового бухгалтера? Но кому сейчас до этого дело? Неважно, в каком «сосуде» мерцает огонь. Было бы у чего погреться.
О преображении
На вечере, посвященном Борису Рыжему, что-то видимо произошло с моей внешностью, ибо
ностальгические заметки
(из книги «Непрошедшее время», 2005)
"Есть три эпохи у воспоминаний", – писала Ахматова в "Северных элегиях". Так вот я уже у истоков третьей, последней, когда –
...нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.
И медленно от нас уходят тени,
Которых мы уже не призываем.
...бежим туда, но (как во сне бывает)
Там всё другое: люди, вещи, стены,
И нас никто не знает – мы чужие.
Мы не туда попали. Боже мой!
Мне приходят на ум эти строки, когда я брожу по моему родному – и такому чужому теперь – городу. В нём всё теперь не так, как было когда-то, как помнится сердцу...
Проспект Кирова не был таким многолюдным и показушным, по нему ходили троллейбусы и обычные, спешащие по своим делам люди.
Не было этих пестрящих иностранных вывесок, этих "ликующих, праздно болтающих", модно одетых толп, вечно что-то жующих или пьющих на ходу, не было и нищих с табличками, беженцев с детьми, уличных певцов и музыкантов, ставших уже неотъемлемой частью городского пейзажа.
Раньше я не могла дойти до угла, не встретив двух-трёх знакомых, не улыбнувшись одному, не кивнув другому, не перекинувшись словом с третьим. Теперь знакомые лица встречаются всё реже, толпа обтекает меня, как инородное тело, не окликая, не задерживаясь взглядом. Город перестал держать меня за свою. Он напряжённо морщится, силясь вспомнить обстоятельства нашего знакомства, и, так и не вспомнив, проходит мимо. Это обидно, как предательство. Он – надменный равнодушный Печорин, я – незамеченный смешной и жалкий Максим Максимыч. Улица – оборотень. "Наша улица! Уже не наша... Столько раз по ней! Уже не мы..."
на ул. Советской с подругой детства Ленкой . Я справа.
П. Жуков. Старый Саратов.
Вот здесь был когда-то старый