Начало здесь
Запрещённые песенки
из письма Дольскому
Вчера в воскресенье утром смотрели «Запрещённые песенки»* ( фильм В.Новикова "Запрещённые песенки" 1990), где Вы совсем молоденький. Возмущались с Давидом, что анонсируют по многу раз всякую дрянь: разные сериалы, которые потом смотришь, эстетически плюясь, а такие прекрасные, нужные вещи, как этот фильм, проходят незамеченными. Мы сами случайно включили. А помните, там был такой фрагмент: крупным планом текст какого-то письма или документа, и там такие строчки: «Фестиваль великолепен. Звезда первой величины — Галич. Второй — Дольский». Как я горжусь и любуюсь Вами!
на фестивале авторской песни в Новосибирске в 1968 году
1 декабря в день открытия съезда Вы пели по радио в 12.25. Был концерт, в котором звучали Высоцкий, Окуджава и Вы. «Красные глаза пятиконечные за тобой следят и день и ночь».
Раньше этих строк не было. Они необыкновенно усиливают впечатление.
С начала декабря, как на космодроме в момент запуска ракеты, начинаю отсчёт неделям, дням, часам надоевшего года. Словно надеешься оставить за пеленой прошлогоднего снега неприятности, невезение, нелюбовь.
Отчего люди так любят снег, дождь? «Дожди избавляют от слёз», - поёте Вы. Они очищают душу, омывают её раны и ссадины. А снег — бинтует их, врачует, сглаживает, покрывает. Помните, у Пастернака?
Снаружи вьюга мечется
И все заносит в лоск.
Засыпана газетчица
И заметен киоск.
На нашей долгой бытности
Казалось нам не раз,
Что снег идет из скрытности
И для отвода глаз.
Движения поспешные:
Наверное, опять
Кому-то что-то грешное
Приходится скрывать.
Ожидание
Подсчитываю дни, что ему не пишу и не звоню, и хвалю себя за выдержку. Порой к горлу подступают слова, которые хочется высказать, но я «наступаю на горло собственной песне», хоть он и призывает в своём интервью этого не делать. Но что же делать, если эта песня никому, кроме меня, не нужна.
Начало здесь
Праздник, который всегда со мной
На заводе идёт повальное сокращение — оставят всего 30%. Поэтому Давид мёртвой хваткой вцепился в это кооперативное дело. Но здесь всё пока ещё вилами на воде. С одной стороны, всё вроде идёт успешно, уже недели через две будет готов макет. Давид нашёл очень хорошего художника — он сделал красочную обложку и иллюстрации к «Охотникам за скальпами». Наняли двух машинисток, двух корректоров, переводчицу — дело закипело, книжки должны пойти косяком.
Подхлёстывает страх, что нас могут опередить: в Саратове семь издательств, одно из них, как выяснилось, тоже издаёт Майн Рида, слава богу, хоть другие романы, а с «Тварью» нас-таки опередили, получилось, мы её зря редактировали.
Мы теперь стали умнее — внедрили в конкурентные фирмы своих людей, и они выведывают для нас необходимую информацию, что у них и когда выходит. Но главная сложность не в этом.
В последнее время так поднялись цены на бумагу и полиграфические услуги, что издавать стало просто невыгодно. Львиная доля прибыли приходится на поставщика материала, полиграфистов и распространителей, издателю практически ничего не остаётся. Давид уже потратил четыре тысячи на оплату работникам, и нужно отдать ещё три, кооператор ему даёт, не глядя, говорит, что «верит как себе», а мы с ужасом думаем, что вот выйдет первая книга, а прибыли, на которую он рассчитывает, - не будет, и что тогда?!
Но Дольского мы всё равно издадим, это для нас вопрос чести и любви.
Странно сейчас вспоминать, но когда я его увидела в первый раз по ТВ, он мне совсем не понравился. Он пел что-то джазовое, и я тогда ещё подумала: какой-то неизвестный — и такой самоуверенный.
А потом мы с Давидом однажды случайно натолкнулись на его песню «Ладони на глазах» - и были одновременно потрясены. Это была сама поэзия. С тех пор мы уже его не пропускали.
Помню, когда он был у нас, он оставил свои цветы, подаренные ему на концерте, их было так много, вся квартира была в цветах, они целую неделю стояли и напоминали о нём.
Вот с того времени я им и болею. Но это так прекрасно, что совсем не хочется от этого избавляться.
У меня теперь столько богатства — его плёнки, диски, стихи, афиши — и я как скупой рыцарь над всем этим. Такое счастье их читать, слушать, проникать в суть.
Волшебный мёд таится в жизни сотах.
Сбирать, вбирать, покуда не умру...
Я только лишь вместилище чего-то,
чему названье и не
Начало здесь.
Первая встреча
В начале февраля 1990-го к нам с концертами приехал Александр Дольский. Мы тогда в Москве ему все уши прожужжали про наш клуб, и он обещал приехать. И сдержал слово. Давид организовал ему четыре концерта в нашем «Кристалле» и ещё несколько в других ДК. Везде были аншлаги. У меня есть записи всех его выступлений.
Концерты эти не прошли незамеченными в органах, призванных стоять на страже нашей тогдашней идеологии, скандал был очень даже немалый. Н. И. Янковский* (средний брат Олега Янковского, директор ДК«Кристалл»)), принявший на себя основной груз «разборок» в высоких кабинетах, грозных обвинений в антисоветском духе песен опального барда, потом несколько лет вздрагивал при звуке этой фамилии.
Сбылось пророчество Солженицына, который писал: «Что же будет в нашей стране, когда правда обрушится водопадами? А обрушится, ведь не миновать...» Обрушилась. Разошлись идеологические шлюзы, и свобода творческого самовыражения в музыке, живописи, литературе стала явью. Но тот первый глоток свободы — интеллектуальный, эмоциональный, нравственный, который в атмосфере кромешной тоталитарной затхлости казался чудом, та отдушина, свежий ветер перемен, который ворвался к нам вместе с аккордами авторской песни — такое не забудется.
Многие тогда открыли для себя нового Дольского — не того, которого знали по «Ленинградским акварелям», лирическим миниатюрам — резкого, сурового, жёсткого.
Он не только пел, но и много говорил, отвечал на записки. И это было не менее интересно.
Как произошла наша первая встреча? (Нет, не та, что в Москве в ноябре 1988 года, о которой я писала в первой части. Я имею в виду нашу первую встречу в Саратове у нас дома).
Дольский после концерта отдыхал в комнатке нашего «Аргумента»* ( политклуб «Аргумент» при ДК «Кристалл», переименованный позже в клуб имени А. Галича, организованный нами с Давидом в ноябре 1988 года). Он был очень голоден.
- Сейчас бы чего-нибудь домашнего. Мяса бы с картошкой, - поделился он с Давидом своим сокровенным желанием.
- О чём разговор! Сейчас поедем ко мне.
Давид не успел меня предупредить, я ушла домой раньше. И сразу пошла выгуливать Денди. Вернувшись, я остолбенела в дверях: за столом сидел его Величество Дольский и поглощал наши котлеты. Давид вытаскивал из холодильника все наши нехитрые припасы.
- Смотри, - с уважением сказал Бард, толкая в бок администратора, - они самое лучшее на стол ставят.
Могло ли быть иначе?! Мы были готовы отдать ему всё.
Начало здесь
Бичевская
Сегодня по российскому ТВ была передача о Жанне Бичевской. Она пела песню Дольского «Тринадцатое декабря». Говорила, что он её давний старый друг, что она была его первым критиком и ценителем, что он ей всегда присылала свои кассеты. Но всё-таки песню его она испортила. Лучше бы она её не пела!
Они с Геннадием Пономарёвым приезжали к нам недавно по нашему приглашению, дали четыре концерта.
Давид показал им изданные нами буклеты Дольского, на которых она мгновенно «опознала» его жену на одной из картин: «Ба, да это Надька!»
И заявила, что придёт к ним за автографами.
Мы надеялись, что она купит буклет, но она и не подумала: «Надеюсь, вы нам их подарите?»
И подарила нам взамен их новую пластинку «Баттерфляй».
Там поёт Пономарёв (её муж), а Бичевская подпевает песни на стихи Тарковского, Пастернака, Гумилёва, Мандельштама, - казалось бы, такой подарок! Но я разочаровалась, ибо их сладкоголосие и прекрасная аранжировка совершенно забивают стихи. Чувствуется, что они не проникают в их глубинный смысл и потому не доносят.
И концерты её мне что-то не очень — поёт однообразно, всё на одной ноте, слушать скучновато. Много говорит о духовности, но сводит её только к церковным обрядам; раздражала её истовая набожность: так картинно, напоказ.
Ну к чему на каждом концерте говорить, что она соблюдает пост, не ест мяса и т.д., кому это надо. Кстати, когда мы им накрыли стол после концерта, она с негодованием отвергла всё мясное на нём (ну это ладно, мы с Давидом всё это с удовольствием домой забрали), но взамен потребовала чёрной икры.
Начало здесь
Мы мнили: свобода! И мир новизны,
как только могли, приближали.
Но вместе с империей обречены
и рынком невольничьим порабщены,
мы вихрем истории снесены
и занесены на скрижали.
Попытки заскочить в «полночный троллейбус»
Уже больше недели слушаю по ночам радио «Ала» - канал, посвящённый только бардовской песне и даже (о чудо!) безо всякой рекламы. Не всё, конечно, там равноценно, но почти всё по-своему интересно.
Днём суета, нервотрёпка, днём мы живём хаотично, в стиле рок. Авторская песня — жанр интимный, негромкий, ночной. И это так хорошо — отыскать в море ночного эфира чистый голос гитары. И разговор долгий-долгий, с глазу на глаз, «до самой сути». Хочется верить, что хоть это никуда не денется, останется с нами. Хотя сейчас можно услышать, что бардовская песня умирает вместе с уходящей в Лету романтикой дальних дорог и «магнитофонной гласностью». Но нет, вы ещё, как атланты, держите небо. И ещё можно успеть заскочить на ходу в полночный троллейбус.
Когда души высокий градус
взлетал, как чайка, в небеса -
сверкал нам лермонтовский парус,
горели Грина паруса.
Теперь, витринами сверкая,
горят, как сотни маяков,
по всей России косяками -
огни коммерческих ларьков.
Плебеи вырвались в плейбои.
Крутая выпала стезя -
пиратской промышлять тропою,
из грязи выбившись в князья.
Троллейбус синий... Что за овощ?
О нём не ведает ГАИ.
Нам не придут уже на помощь
матросы верные твои.
Итак, наплюйте на лампады.
Их храм воздвигнут на костях.
Эпоха близится распада.
И пули в воздухе свистят.
Занимаемся сейчас концертной деятельностью, пытаясь хоть как-то удержать это небо искусства над головой.
поёт бард Светлана Лебедева
Недавно Давид приглашал театр «У Никитских ворот» Марка Розовского со спектаклем «Цена» А. Миллера, и Эра Зиганшина с с партнёром по сцене приходили к нам обедать.
народная артистка Эра Зиганшина
К сожалению, не помню, о чём тогда говорили — что-то очень интересное из жизни театра рассказывали, но я всё время сновала на кухню, подносила блюда и запомнила только своё меню: фасолевый суп с мясом, жареную рыбу с картофельным пюре и чай с французским тортом. (Почему «французским» - не знаю, видимо я так его назвала для пущей важности:)
Эру Зиганшину я помнила с детства
Начало здесь
И здесь
Вот такая культура
На заводе новости плохие — оборонная промышленность по указу Ельцина сворачивается, ожидается сокращение на 50%. В газете статья: «Ящики сыграли в ящик». Нам запрещают передавать об этом информацию по радио — чтобы «не будоражить народ».
Давид пытается создать издательство на заводе — не знаю, что из этого выйдет.
Клубу повезло — он уцелеет, так как есть указ Ельцина о сохранении культуры, под который он подпадает.
мы с Давидом разгружаем аппаратуру для клуба
Хотя культуры здесь уже нет как таковой — налоги не позволяют никого приглашать, зал всего на 500 мест, не окупает расходов. Сдают в аренду ЗАГСАМ (регистрация браков), церкви (воскресная школа), экстрасенсам. Вот и вся культура.
Все директора клубов во главе с Янковским написали письмо Ельцину, требуя отмены налогов. Ни ответа, ни привета. Теперь они собираются бастовать: не проводить ни ёлки, ни новогодние праздники. Бедные дети. Они-то тут при чём.
Сейчас во Дворце висит объявление, что под Новый год здесь будет проводиться «бизнес-бал». Вход — 5 тысяч. Желающих пока нет.
В Саратове первое лето совсем нет гастрольных театров — гастроли сейчас денежно не потянет ни один коллектив. Издательства выпускают только «верняк», который приносит прибыль. Этот стон у нас рынком зовётся. А рынок — он известно чего требует — не высокого духа, а высокой продажности.
Кажется, у нас в стране сейчас вообще нет разрешимых проблем. Старики без хлеба, дети без сладкого, больные без лечения, публика без искусства. И всё-таки даже в блокадном Ленинграде пеклись о музах.
Не звонят колокольчики слова.
Наступила глухая пора.
Мы живём не под шелест вишнёвый -
под уверенный стук топора.
Этих белых одежд им милее
вызывающий блеск от-кутюр.
Детский лепет цветка одолеет
торжествующий шелест купюр.
Роковая судьбы неизбежность -
сад души, обречённый на сруб.
И моя старомодная нежность
запоздало срывается с губ.
Что любили - в утиль обратили,
подменили и облик, и суть.
Победили они, победили
и ногой наступили на грудь.
Гром литавр раздаётся победный.
Но в фальшивящем звуке альта
не "победный" мне слышится - "бедный",
не "победа" звучит, а "беда".
Под удары дикарского бубна
будут жить, набивая суму,
забывая родимые буквы,
вопреки доброте и уму.
Наш силы неравны, неравны,
против зла - беззащитность души
и бесправная голая правда
против сытой нахрапистой лжи.
Но опомнится всё и очнётся
в неизвестном доселе году.
Тихо ветка в окне покачнётся,
отведя как рукою беду.
Словно после глубокого вдоха
утро в ухо прошепчет: пора...
И начнётся другая эпоха -
без лопахинского топора.
(Это из моих поздних стихов, но, поскольку с тех пор в этом смысле мало что изменилось, они пришлись к месту).
В Саратове сейчас начался фестиваль театральных студий, а в Москве — несколько объёмнее — Первый международный театральный фестиваль имени Чехова. Из чеховской драматургии привезён почему-то только «Вишнёвый сад», но зато в трёх экземплярах — Германии, Чехословакии и Румынии.
Из всех этих спектаклей самый знаменитый и важный, конечно, «Вишнёвый сад» Петера Штайна. У нас некоторые театралы специально ездили в
Начало здесь
И здесь
Митинги
У нас в Саратове опять политическая борьба. В воскресенье был несанкционированный митинг — протестовали против совмещения постов наших отцов города. Нам разрешили его провести на ипподроме, за городом — как лошадей туда согнать. Но мы всё равно собрались на площади. Там разбили палатки пикетчиков — будут стоять, пока не освободят совмещённые посты.
ныне Театральная площадь, тогда - имени Революции
Приезжал недавно Рыжков. Мобилизовывал всех на уборку. Начальство всё стояло на ушах. Очень боимся, что введут чрезвычайное положение и нас погонят в колхоз. А нам это сейчас так некстати — уже распроданы все годовые абонементы на мои вечера поэзии. А Давид каждый месяц кого-нибудь приглашает из знаменитостей. На очереди — А. Фрейндлих, Т. Толстая, Сокуров, Щекочихин. А в сентябре приезжал Виктор Третьяков — молодой бард из Риги. Его мало кто знает.
Вчера транслировали митинг у Белого дома. Я не могла слушать их демагогические речи, выключила. Слова красивые, но что за ними стоит? Никто им уже не верит.
Но где же альтернатива? Ведь не за коммунистами же идти, которые иже с фашистами. А других у нас нет. Есть отдельные честные люди, которые пытаются что-то сделать, открыть нам глаза, (Памфилова, Щекочихин, Вощанов, Явлинский), но они разобщены, не у власти.
Неужели люди будущего — это Герман Стерлигов, Артём Тарасов, миллиардер Скорынин, прибравший к рукам наш ДК?! Как я ненавижу эту породу.
Наш парткабинет в период указа о департизации трусливо переименовался в «кабинет социальной» и какой-то ещё «информации», а теперь снова стал парткабинетом. Нам звонят, спрашивают: «Как же жить теперь?» А что мы можем? «Не победить всемогущую мразь» (это из Третьякова :
Вот он, с призывом, у главного входа,
Наш депутат на бумажном клочке.
Кто ты – действительно совесть народа
Или же просто пиджак при значке?
Если ты принял свой пост не для роста,
Если ты хочешь державе помочь,
Помни, что руки, поднятые просто,
Дали в итоге тбилисскую ночь.
Словно мы в прошлое вновь заглянули,
Сделав на трассе крутой разворот;
Снова, солдатик, тебя обманули -
Снова ты начал стрелять в свой народ!
А тот, кто привёл нас к войне и позору,
Власть никогда не отдаст просто так,
И, чтоб найти оправданье террору,
С давних времён поджигался рейхстаг.
И будут стрелять в козлов отпущения,
Будут опять суды с приговорами,
Письма пойдут с волной возмущения,
И поведут страну коридорами -
Слово тебе, депутат.
Стены в коврах, золоченый орнамент,
Спецмагазин и бесплатный билет.
Помни, слуга, что народный парламент -
Это не только кремлёвский буфет,
Это не только машина и дача, -
Это сражение "против" и "за",
Это важнейшая наша задача
Начало здесь.
«Это был социализм, и это была просто наша жизнь. Тогда мы мало о ней говорили. А теперь, когда мир необратимо изменился, всем стала интересна та наша жизнь, неважно какой она была, это была наша жизнь. Пишу, разыскиваю по крупицам, по крохам историю «домашнего»… «внутреннего» социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня всегда привлекает вот это маленькое пространство — человек… один человек. На самом деле там все и происходит».
Светлана Алексиевич
Тараканы-партократы
Когда путч провалился — это была такая радость. На чрезвычайной сессии горсовета тогда от Муренина* (К. П. Муренин - последний секретарь обкома КПСС, сегодня — член совета при губернаторе Саратовской области) только пух и перья летели, думали — расстреляют, но он как-то вывернулся и сейчас в Москве, преподаёт в экономическом институте.
Выбрали на его место бывшего демократа, борца за экологию Макаревича* (Николай Макаревич — председатель облсовета в 1990 году, ранее председатель клуба «Эколог»).
Г. Умнов - гениральный директор ПО "Тантал" и председатель облсовета Н. Макаревич (справа).
Но он какой-то недопечённый, мыслит общечеловеческими категориями, призывает к примирению сторон и не способен ни одного решения провести в жизнь. Слишком мягок. Когда он ещё читал лекции по экологии, меня поразило, что он призывал не уничтожать тараканов, говорил, что они нужны в природе и что природа нам за них отомстит.
Я, помню, под впечатлением этой лекции написала вот такой стишок:
Стихи в защиту таракана
Завелись на кухне тараканы.
Не едят травильную кашицу.
Может, завести на них капканы?
Или просто с ними подружиться?
Не морите тараканов, братцы!
Каждый хочет жить на белом свете.
И потом ведь, если разобраться,
И у тараканов тоже дети.
Для чего-то тараканье племя
Сотворила в древности природа.
Как бы ни давили их всё время –
Не скудеет вечная порода.
Может, из-за травли этих бестий
На земле какой баланс нарушен?
Может, наши беды – лишь возмездье
Нам за их погубленные души.
(Стишок тот имел неожиданно большой резонанс: на него была написана бардовская песня , а также терцет для поющего актёра, скрипки и фортепиано, который много позже получил вторую премию на Всероссийском фестивале современной академической музыки в Петербурге в 2011 году и исполнялся на фестивале «Сергей Осколков и его друзья» в 2010 году в Петербурге. Но это так, к слову).
И вот теперь Макаревич точно так же хочет сохранить в природе партократов — оставил почти всех на своих
Просьба пока не читать: текст ещё в стадии редактирования!
Начало здесь.
«Это был социализм, и это была просто наша жизнь. Тогда мы мало о ней говорили. А теперь, когда мир необратимо изменился, всем стала интересна та наша жизнь, неважно какой она была, это была наша жизнь. Пишу, разыскиваю по крупицам, по крохам историю «домашнего»… «внутреннего» социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня всегда привлекает вот это маленькое пространство — человек… один человек. На самом деле там все и происходит».
Светлана Алексиевич
Тараканы-партократы
Когда путч провалился — это была такая радость. На чрезвычайной сессии горсовета тогда от Муренина* (К. П. Муренин - последний секретарь обкома КПСС, сегодня — член совета при губернаторе Саратовской области) только пух и перья летели, думали — расстреляют, но он как-то вывернулся и сейчас в Москве, преподаёт в экономическом институте.
Выбрали на его место бывшего демократа, борца за экологию Макаревича* (Николай Макаревич — председатель облсовета в 1990 году, ранее председатель клуба «Эколог»).
Г. Умнов - гениральный директор ПО "Тантал" и председатель облсовета Н. Макаревич (справа).
Но он какой-то недопечённый, мыслит общечеловеческими категориями, призывает к примирению сторон и не способен ни одного решения провести в жизнь. Слишком мягок.
Когда он ещё читал лекции по экологии, меня поразило, что он призывал не уничтожать тараканов, говорил, что они нужны в природе и что природа нам за них отомстит.
Я, помню, под впечатлением этой лекции написала вот такой стишок:
Стихи в защиту таракана
Завелись на кухне тараканы.
Не едят травильную кашицу.
Может, завести на них капканы?
Или просто с ними подружиться?
Не морите тараканов, братцы!
Каждый хочет жить на белом свете.
И потом ведь, если разобраться,
И у тараканов тоже дети.
Для чего-то тараканье племя
Сотворила в древности природа.
Как бы ни давили их всё время –
Не скудеет вечная порода.
Может, из-за травли этих бестий
На земле какой баланс нарушен?
Может, наши беды – лишь возмездье
Нам за их погубленные души.
(Стишок тот имел неожиданно большой резонанс: на него была написана бардовская песня , а также терцет для поющего актёра, скрипки и фортепиано который много позже получил вторую премию на Всероссийском фестивале современной академической музыки в Петербурге в 2011 году и исполнялся на фестивале «Сергей Осколков и его друзья» в 2010 году в Петербурге. Но это так, к слову).
И вот теперь Макаревич точно так же хочет сохранить в природе партократов — оставил почти всех на своих местах, ссылаясь на их богатый хозяйственный опыт. «Коней не переправе не меняют». На Нюрнбергском процессе почему-то не учитывали опыт нацистов, а ведь он у них, думаю, был не меньшим.
Все партийные здания у нас передали судам. Слушатели ВПШ (её закрыли) воспротивились и объявили голодовку — требуют дать доучиться. Один депутат горсовета объявил контрголодовку — в знак протеста против их голодовки. Теперь кто кого переголодает.
Это ни на кого не производит впечатления, потому что все уже где-то близки к голоду.
В магазинах пусто. Вернее, в магазине, к которому мы теперь, как крепостные, навек прикреплены. Какую-нибудь паршивую крупу, на которую бы никогда не посмотрела, выстоишь — и столько радости.
А если совсем ничего нет, утешаюсь тем, что зато в очереди стоять не надо.
Как поёт Дольский: «Кто добился жизни сладкой — тот живёт без аппетита».
Мы сейчас живём с большим аппетитом.
Недавно смотрели с Давидом фильм «Гори, гори, моя звезда». Там три персонажа: режиссёр, художник и примазавшийся к ним, вернее, к миру искусства в их лице,
Начало здесь
Политклуб имени Галича
Эта история началась летом 1988 года. Мы с Давидом отдыхали на турбазе «Монтажник» и по вечерам слушали «Свободу», «Голос Америки», «Би-би-си» - там ловилось гораздо лучше, чем дома.
Однажды по «Свободе» я услышала передачу о Галиче, о котором прежде ничего не знала.
Меня потрясли его песни, стихи, судьба. Всю ночь не могла заснуть. Едва приехав в город, кинулась в библиотеки — собирать материал. Мне хотелось знать о нём всё!
Никто из моих знакомых тоже ничего не слышал о Галиче, и я уже предвкушала, как на лекции открою людям это чудо. Но в обществе «Знание», под эгидой которого тогда только можно было выступать, мне сказали, что нужно разрешение М. П. Беловой, доцента кафедры советской литературы ХХ века. Я обрадовалась — ну, с Маргаритой Петровной у нас на филфаке всегда были прекрасные отношения. Она даже предлагала мне тему для защиты «Маяковский и Уитмен», которую ревностно приберегал для кого-то из самых достойных О. Ильин, а она «выторговала» её для меня.
Я обожала её лекции. Она за глаза называла меня «мэтршой».
Итак, я звоню М. П. после десятилетней разлуки и спешу сообщить ей о подготовленной мной лекции, коей намереваюсь осчастливить человечество. Предвкушаю долгий разговор о поэзии Галича. Разрешение же представлялось некоей пустой формальностью. Но в ответ — как дверью по лбу — категоричный отказ: «О Галиче — нельзя. Он антисоветчик».
На мои робкие доводы о появившихся уже тогда публикациях в «Октябре», «Авроре», «Даугаве» приводились ссылки на статьи Ермилова и Дымшица, отчего у меня волосы мысленно встали дыбом. К кому мне предлагали прислушиваться! К Ермилову, который доносы на Оксмана писал?! О Дымшице я уже не говорю.
Та же история, кстати, повторилась позже и с Бродским, когда я обратилась к ней с той же просьбой. С прежней безапелляционностью неофита мне было заявлено: «Бродский — антисоветчик».
- Вот о Высоцком — пожалуйста.
Но о Высоцком я читала ещё два года назад, когда и о нём ещё было нельзя: у нас в ДК «Кристалл», в «Калине красной» у Свешникова. Теперь мне хотелось открыть людям Галича. Но этого было нельзя. И я решила рассказать о нём на занятии нашего политклуба «Аргумент».
Об этом клубе я могла б рассказывать часами. Это наше детище, это целая эпоха в моей жизни! Но постараюсь коротко, самую суть.
Клуб возник стихийно, на гребне первой волны перестройки.
мы с Давидом разгружаем аппаратуру, полученную для клуба
Давид тогда
***
Жизнь проходит упругой походкой,
и не скажешь ей: подожди!
Из чего её плащ был соткан?
Звёзды,травы, снега, дожди...
Жизнь проходит грозою и грёзой,
исчезая в туманной мгле,
оставляя вопросы и слёзы,
и цветы на сырой земле.
***
Когда-то оборачивались вслед,
теперь порой не узнают при встрече.
Но сколько бы ни миновало лет -
я лишь сосуд огня Его и речи.
Кто любит — он увидит на просвет
во мне — Меня, идущей по аллее.
Ну разве что морщинок четче след,
взгляд и походка чуть потяжелее.
Пусть незавидна старости юдоль,
настигнувшей негаданно-нежданно,
но не кладите хлеб в мою ладонь.
Пусть это будет «Камень» Мандельштама.
***
Когда-то казалось, что мир бездонен,
и вот — синицей затих в тиши.
Все линии жизни наших ладоней
сошлись в единой точке души.
О как я теперь понимаю Пруста -
мир между спальней, столом, плитой...
Наконец-то впору ложе Прокруста.
И тришкин кафтан сидит как влитой.
***
Острый угол сменился на узкий кружок,
что протаяла нежность на мёрзлом окне.
Бледноокий цветок, молчаливый дружок,
ты вторую весну улыбаешься мне.
Безымянное чудо, ну как тебя звать?
Острый угол сменился на тонкий овал.
Я порой забывала тебя поливать.
Ты доверчиво сердце своё открывал.
Худосочная дружба давно умерла,
и рука, что дарила тебя, далеко.
А твои лепестки расправляли крыла
и меня овевали светло и легко.
Стебелёк тонкошеий прозрачен как шёлк,
словно маленький Принц из далёких планет...
Неизвестно мне имя твоё, о дружок.
И тому, что завяло, названия нет.
***
Не пыль вытираю — пылинки сдуваю
с того, что люблю, перед чем трепещу.
Из этих пылинок слагаю слова я
и большего счастья себе не ищу.
Мы все в этом мире дрожим как былинки,
подвластные грозам, ветрам и волнам.
Любите, храните, сдувайте пылинки
с того, что любимо, что дорого нам!
***
Я отбилась от стаи,
заблудилась в былом.
Из себя вырастаю
угловатым крылом.
Жизнь, как старое платье,
узковата в плечах.
Чем мы только не платим
за сиянье в очах.
Старомодное счастье,
не пошедшее впрок,
разберу на запчасти
отчеканенных строк.
Пусть не хлеб, а лишь камень
на ладони как шрам,
залатаем стихами -
что разлезлось по швам.
***
Остановись, мгновенье. Хоть не так
прекрасно ты, как из стихов казалось.
Сойди из сна, с холста или листа,
побудь со мной ещё хотя бы
Начало здесь
Борису Пастернаку
***
Пастернак не заехал к родителям.
Тщетно ждали они в тоске.
Лет двенадцать его не видели.
Так и умерли вдалеке.
«Здесь предел моего разумения», —
от Марины дошла хула.
А сама-то в каком затмении
дочь на смерть свою обрекла?
Гёте не попрощался с матерью —
душу «Фаусту» сберегал.
Бродский сына оставил маленьким,
устремясь к другим берегам.
Вы — особые, вы — отмечены.
Что вам дружество и родство?
Как же в этом нечеловеческом
уживается божество?
Классик щёлкнет цитатой по носу:
«Мал и мерзок не так, как мы».
Вы — стихия, вы выше кодексов,
выше совести и молвы.
Что мы смыслим с моралью куцею,
именуемые толпой?
Что поэту все конституции,
коль — запой или вечный бой?
Не стреножит поэта заповедь,
он — в полёте, певец, чудак...
Только что-то меня царапает.
Что-то в этом во всём не так...
О Пастернаке — в моих постах "Слагаются стихи навзрыд..." и
"Я один, всё тонет в фарисействе..."
Борису Поплавскому
В любой среде казался чужестранцем он,
Сошедшим со страниц Эдгара По, –
Поэт Руси из царства эмигрантского
С прививкою Верлена и Рембо.
Не сноб и не эстет в перчатках лаечных –
Дикарь, повеса, словом, низший класс...
Далёкой скрипкой в хоре балалаечном
Была его поэзия для нас.
Стихи являлись в вещих снах не раз ему,
Они росли как волны и трава –
Не подотчётны логике и разуму,
Вернувшиеся в музыку слова.
Бесчувствен к шуму славы, к звону денег ли,
Себе лишь сам и раб, и господин,
Из сотен монпарнасских современников
Он слышал эту музыку один.
Он знал, что мир оправдан только музыкой –
Мерилом всех поступков и утех.
Она была наградой и обузою,
Преградою того, чем был успех.
Высокое его косноязычие
Творило пир печали и тщеты:
Ничтожества античное величие,
Поэзию роскошной нищеты.
Росинкой мака сыт был, с неба манною –
Бродяга, шантрапа, опиоман...
Надтреснутой мелодией шарманочной
Сочился в мир стихов его дурман.
Он нёсся в ночь планетой беззаконною,
Сжигая за собою все мосты,
Сходя с ума в пространство заоконное
От скорости, свободы, пустоты.
Фантазия бредовою заразою
Язвила мозг. Он ею был ведом,
Рождая Аполлонов Безобразовых
И чёрных ослепительных мадонн.
Сквозь снежный сумрак мне мерцала тень его,
Кларнета пение, лиловый дым...
Как это полагается у гениев,
Он умер своевольно молодым.
В двадцатом он ушёл за море с Врангелем,
А в тридцать два – шагнул в ночную тьму...
Мир флагов, снега, дев, матросов, ангелов
Навек замолк. Но вопреки всему
Мелодией, вобравшей всю истерику
Души, преодолев её предел,
Домой с небес к единственному берегу
Он через смерть и время долетел.
Начало здесь
Елизавете Кузьминой-Караваевой
Письмо Кузьминой-Караваевой Блоку
Любимый, любимый, Вы мой,
тоски и случайности крепче.
В разлуке, в печали немой —
всегда со мной чудо той встречи.
Когда я в спасеньи от зла,
от осени, мрака, обмана
отчаянно к Вам ворвалась
из уличного тумана.
Негромкие Ваши слова,
до полночи свет незажжённый...
И было душе горевать
так радостно и обнажённо.
Я стала в тот вечер сильней,
почувствовав зябнущей кожей,
что Вам тяжелее, чем мне,
бессмысленнее и горше.
Не муж, не жених и не друг...
Но жизнь по спирали вращалась.
Кончался обыденный круг —
и снова я в Вам возвращалась.
Порою любовью к другим
из сердца пыталась Вас выместь,
но всё исчезало, как дым,
поскольку воистину Вы есть.
В плену суеты и молвы
мне мнится всё чаще и слаще, —
на целой земле только Вы —
единственный и настоящий.
Я нежность к Вам в сердце ношу —
к Архангелу, Богу, Поэту.
Я Вам без надежды пишу —
ну, как на другую планету.
Сейчас в Наугейме цветы
зажглись на каштанах, как свечи.
Со мною лишь сны и мечты
о нашей единственной встрече.
Здесь лебеди средь островов
и замков задумчивых шпили.
Я шлю Вам привет от всего,
что здесь Вы когда-то любили.
Но хочется слов Ваших, глаз,
хоть ранит их царственный холод.
Я изголодалась по Вас,
так пусто без Вас мне и голо.
О счастье любви без куска,
который даруют, отмеря,
когда непреложна тоска,
когда невозможна потеря!
Я сердце в конверте Вам шлю:
возьмите взаймы мою душу.
О, не для себя я люблю.
Я знаю, что Вам это нужно.
А не захотите понять, —
не встретив ответные руки,
смогу пустоту лишь обнять, —
знать мало отмерено муки,
и многие круги пройти
ещё предстоит мне до смерти
на этом тернистом пути,
в его грозовой круговерти.
Предчувствуя смерч огневой,
я пальцы ломаю до хруста.
По руслу стези роковой
дойду я до Вашего русла.
Пусть ясно сейчас мне одной,
что путь этот тяжек, но светел...
Господь Вас храни, мой родной!..
Он ей ничего не ответил.
О Кузьминой-Караваевой — в моих постах «Когда вы стоите на моём пути...»
и «Такая живая, такая красивая...»
Александру Кушнеру
Пишу в смятенье безотчетном,
В пространство, в воздух заоконный,
Не удержавшись от полета
За Вами ласточкой с балкона.
Не знаю, где письмо отыщет –
В подпольном вашем комитете,
Там, где ветра Олимпа свищут,
На этом ли, на том ли свете?
О Муз небесных мафиози,
Мне Ваши песни стали сниться.
Пишу, дрожа, как на морозе,
Сообщница и ученица.
От строчек – аромат лаванды…
Я
Эти посвящения — стихотворные портреты поэтов, о которых я рассказываю в своих лекциях, эссе и постах, это и как бы концентраты их содержаний, и — мои объяснения им в любви.
Начало здесь
Иннокентию Анненскому
***
То, что Анненский жадно любил.
То, чего не терпел Гумилёв...
Г. Иванов
Что же так Анненский жадно любил?
Тайну поэта скрывает преданье.
То, что в ларце заповедном копил -
муку сонета и яд ожиданья.
Боль старой куклы, шарманки печаль,
томные тени безумного мая,
ту, кого видел во сне по ночам,
молча колени её обнимая.
Зыбкость, неброскость и слово «Никто»,
то, чему отклика нет и созвучья.
Ну а зато, а зато, а зато -
вознагражденье за всё, что измучит,
за ощущенье вселенской беды,
обожествленье тоски и досады -
бред хризантем и струю резеды
в чеховских сумерках летнего сада.
Что он любил? Состраданье смычка,
шарик на нитке, не кончивший пытку,
трепетность дрожи во всём новичка,
жизни бесплодную эту попытку.
Шёпот прощанья в осеннем дожде,
сладость «прости» на промозглом вокзале,
всё, что тонуло в любовной вражде,
всё, что друг другу они не сказали.
Рваные ритмы прерывистых строк,
то, чего нет, не могло быть, не может...
Скажете вы, ну какой в этом прок?
Но он любил... как любил он, о боже,
ту, что в мерцанье светил средь миров
всё вызывал заклинанием снова...
Всё, чего так не терпел Гумилёв.
Честное слово, мне жаль Гумилёва!
***
Нерадостный поэт. Тишайший, осторожный,
одной мечтой к звезде единственной влеком...
И было для него вовеки невозможно —
что для обычных душ бездумно и легко.
Как он боялся жить, давя в себе природу,
гася в себе всё то, что мучает и жжёт.
"О, если б только миг — безумья и свободы!"
"Но бросьте Ваш цветок. Я знаю, он солжёт".
Безлюбая любовь. Ночные излиянья.
Всё трепетно хранил сандаловый ларец.
О, то была не связь — лучистое слиянье,
сияние теней, венчание сердец...
И поглотила жизнь божественная смута.
А пасынка жена, которую любить
не смел, в письме потом признается кому-то:
"Была ль "женой"? Увы. Не смог переступить".
***
Тихие песни под ником Никто
таяли в сумраке грёз.
Их знатоки в котелках и в манто
Не принимали всерьёз.
Пышность словес, обаяние зла,
сплетни могли завести.
Подлинность лика немодной слыла,
скромность была не в чести.
Жил вдалеке от похвальных речей,
лавра не нюхал венок.
Самое главное — был он Ничей,
незащищён, одинок.
Статский советник был важен в гробу,
и равнодушен был свет,
что подменили, украли судьбу,
что он поэт был, поэт!
Об И. Анненском читайте в моём посте «Великий аутсайдер»
Евгению
***
Душу возвышающий обман
выигрышней правды неминдальной.
Феерии ждёт эротоман,
но любовь всегда документальна.
Словно в приближении конца
я люблю тебя напропалую.
В раме рук сплетённого кольца -
драгоценность милого лица,
где морщинку каждую целую.
* * *
Поздравительные открытки,
Тиражированные слова.
Распродажа на диком рынке
Чьей-то дружбы, любви, родства.
Заштампованное искусство.
Золочёная вязь письма.
Заменитель живого чувства,
Жалкий слепок, протез ума.
Расписная фальшивка, нежить...
Погребла она под собой
И невысказанную нежность,
И невыплеснутую боль.
Заказное "люблю, желаю"
На душе не оставит след.
Так не шлите мне, умоляю,
Мёртвый глянец, чумной билет!
Тут не нужно большой отваги,
Чтоб однажды присесть в тиши,
И слова расцветут, как маки,
На обычном клочке бумаги,
Но свои, из своей души!
* * *
Без сучка и задоринки гладкая ложь,
Равнодушия сытый и глянцевый нолик.
Всё округло и залакированно сплошь.
Их ничем не зацепишь, ничем не возьмёшь.
Крутит жизнь без конца этот розовый ролик.
Так привычен, наезжен ровнёхонький путь.
Как боитесь прервать этот замкнутый круг вы!
Но откроет, прочтёт ли когда кто-нибудь
Заскорузлую нежность, щемящую суть
И любви угловатой корявые буквы?
* * *
Я знаю, в жизни надо лгать:
Скрывать, кроить, кривить.
Без кройки платья не сметать,
Лишь тканью стан обвить.
Поток материи, скользя,
Струится, устрашив.
Твердят мне модники: "Нельзя!
Прохожих не смеши!"
Неноскость этого всего
Здесь каждому видна.
Ну что с того, ну что с того?
Я так ношу одна.
Презрев гармонию вещей,
У бездны на краю
Ни жизни, ни души своей
Кроить я не даю.
* * *
Ложь навострила лыжи.
Ляжет лапша на уши.
Лажа нам ноги лижет.
Боже, избавь от чуши!
Ложь нашу жизнь стреножит.
Сбрось с себя эту тушу!
Ложь ничего не сложит,
Только разрушит душу.
* * *
А если чуточку совру,
Прикинусь вещею гуру,
А если я сфальшивлю раз,
Кто догадается из вас?
Но это видят облака,
Хотя глядят издалека.
И это чувствует луна,
Читая строчки из окна.
* * *
Только правды хочу, только вещи, какой она есть.
Не любви к оболочке пустой – понимания сути.
Не похвал фимиам благовонный – не трогает лесть.
Не Фемиды бесстрастную речь – ибо кто они, судьи?
Не страшусь ни молвы поношенья, ни мстительных стрел.
Есть особая степень души, где уже не виляют.
Я иду под упрёк, как солдаты идут под обстрел.
Только правды глоток, а потом пусть меня расстреляют.
***
Слишком много правды – это больно.
Я устала от её лица.
От её речей остроугольных,
от её тернового венца.
Пальцы ослабели и разжаться
могут от холодного свинца.
Хоть немного лжи – чтоб подержаться.
Чтобы продержаться до конца.
***
Я радости ращу из бед.
Я притворяюсь. Претворяюсь
в то, из чего растёт рассвет,
внушив себе на старость лет,
что кроме тьмы ещё заря есть.
Мне вдруг понравился овал.
Я примиряюсь. Примеряюсь
к тому, что Бог не целовал,
процеживая слов обвал,
их беззащитную корявость.
Я об одном судьбу молю:
не стать притворной и придворной,
в итоге низведя к нулю
всё, что любила и люблю,
смиряя жизни норов вздорный.
***
А. Долинину
Своей жизни несчастной виновники
и ответчики за грехи,
мне читают стихи уголовники,
и глаза у них так тихи.
Пальцы треплют листок тетрадочный
и улыбка – где был оскал.
Словно лица их добрый сказочник
на мгновение расколдовал.
И казалось мне – в той обители,
где суров и насильствен кров,
нет мошенников и грабителей,
нет насильников и воров.
Мы – другие? А вы уверены,
если честно взглянуть назад?
Всем нам жизни срока отмерены,
все ответим мы за базар.
Всё – случайности, всё – условности...
Я их слушала, не дыша.
И к презумпции невиновности
молчаливо взывала душа.
* * *
А если грязь и низость — только мука...
И. Анненский
Мне пишет зэк, что всё находит отклик
в его душе в прочитанных стихах.
И просит он издателя: не мог ли
прислать им книг, погрязнувшим в грехах?
Казалось бы, что общего меж нами?
Не зарекайся – мудрость говорит.
Никто не вправе первым бросить камень.
У каждого в шкафу скелет зарыт.
Мир – камера огромного размера.
Подглядывает Бог в глазок луны.
Он знает: все достойны высшей меры, –
читая наши помыслы и сны.
"Наш коллектив и я, Иван Молочко,
пишу не столь из отдалённых мест..."
Так что в них суть и что лишь оболочка?
Душа взревёт, как поглядишь окрест.
"И время драгоценное досуга
мы на стихи затрачиваем все..."
"А если грязь и низость – только мука
по где-то там сияющей красе?"
Подробнее об этом — в эссе «В колонии строгого режима» (с видео).
Старушка
Евгении Фёдоровне
Как утром выгляну наружу -
опять я вижу ту старушку,
как с палочкой бредёт она.
Труха, почти фантом, химера,
как будто из стиха Бодлера
иль с Брейгелева полотна.
Я подошла не без опаски.
Одна. Читает. Пишет сказки.
Похожа чуточку сама
на сказку древнюю иль притчу
своим сухим обличьем птичьим,
старушка, милая весьма.
Её не ждёт ничья опека.
Приметой улицы и века,
укутана, как в холода,
и с зонтом при любой погоде,
она упорно ходит, ходит,
как ходики, туда - сюда.
Фигурка маленького роста
искривлена, как знак вопроса,
но нет ответа с неба ей.
Судьба чужая манит тайной.
Старушка, гость земли случайный,
прими дань нежности
Начало здесь
***
Берегите свою душу.
(Из письма Н. С. Могуевой)
«Берегите же душу!..» О, я берегу,
для себя – не загробного рая.
Я её не позволю запачкать врагу
и предательством не замараю.
И хотя я не ангел и не эталон
и порой нарушаю зароки,
я себе запретила поклон и уклон
вправо-влево от главной дороги;
быть в согласии с тем, кто, собой упоён,
от любви к сверхдержаве зверея,
вожделеет о благости старых времён
и о сильной руке брадобрея.
У души я на службе и на поводу,
на подхвате и на побегушках.
Я пляшу под волшебную эту дуду,
что играет мне тихо на ушко.
Чтоб была в стороне от наживы и зла,
я её проверяю на деле.
Чтоб всегда пребывала чиста и бела,
белоручку держу в чёрном теле.
Я её не одену в броню и гранит,
не упрячу от боли и гнева.
Ну а если она кровоточит, саднит –
это значит, не закаменела.
* * *
Н. Могуевой
Женщина, влюблённая в природу,
В музыку, поэзию, собак.
На балконе рвутся на свободу
Ленты, заменяющие флаг,
Трёх цветов. И полыхает, жарок,
Поражая посторонний взор,
Резеды, петуний и фиалок
Тщательно продуманный узор.
Слушает она в магнитофоне
Голоса весёлых певчих птах,
Засыпает ночью на балконе,
Утопая в звёздах и цветах.
В дневнике записывает мысли,
Уходя в себя от суеты,
Пишет замечательные письма
И печёт чудесные торты.
Женщина, живущая во власти
Тайного свеченья своего,–
Как она заслуживает счастья,
Сотворив его из ничего.
Это очарованное сердце
Не коснулась зависть или злость.
У его огня и мне согреться,
Как, должно быть, многим, довелось.
Подробнее о Нине Сергеевне Могуевой я писала в эссе «Очарованная душа».
***
А. Цоглину
Блажен, кто верит, им защитой – крест,
и ангелы хранят, и люди – братья.
А атеист во всём один, как перст,
и нет ему опоры и гарантий.
Уютно жить под сенью высших сил,
под сводами церквей, в тени часовен.
А еретик, что мир собой бесил,
и по сей день единый в поле воин.
Он – на прицеле, он открыт ветрам...
Вся паства – из недавних комсомольцев.
Ходить на партсобрания иль в храм –
без разницы для этих богомольцев.
Лишь только было б всё как у людей,
уж так оно заведено веками...
А кто не с нами – бес и лиходей!
Но мир всегда был жив еретиками
***
Н. Медведевой
А люди придут, зароют
моё тело и голос
Из старых стихов
* * *
Новое русло моей души.
Я от прежней себя в бегах.
Здесь в тиши поют камыши.
Так хорошо в его берегах.
Только серым крадётся волчком
Страх: дознаются, обвинят...
Как спартанец, живу молчком
С целым выводком лисенят.
* * *
Я – чокнутый, как рюмочка в шкафу
Надтреснутая.. но и ты – с приветом.
А. Кушнер
Она пьёт водку, словно подданная русская.
О. Митяев
Под этим небом, выпитым до дна,
Вернее, штукатурным небом в триста
Свечей, немного красного вина –
И мир бездомный обретает пристань.
Мы чокаемся рюмочками всклень, –
И звук стекла, как нота, ухо режет –
За этот дом, за сталинскую смерть,
За твой успех, что за горами брезжит.
"Как подданная русская..." – сей дар
Мне не был дан, расхристан и неистов.
Ты пьёшь один данайцев солнцедар.
Так спаивают русских сионисты.
Чем чаще взмах бестрепетной руки –
Тем музыка души твоей всё глуше.
Я вижу, как глотки твои горьки,
Как тело перекрикивает душу.
Остановись! Не отдавай за грош
Заветной ноты чистоту и мяту.
Пока еще ладонь не смяла дрожь,
Пока ещё душа твоя не смята.
О пьяниц и поэтов братский класс!
Бредёте вы, куда не зная сами,
То с наливными рюмочками глаз,
То с кроличьими красными глазами.
Физкульт-привет! Что – этот хмель земной
Против того небесного букета?!
Я – чокнутая рюмочка с виной
Взамен вина. Но ведь и ты – с приветом.
* * *
Звёзд горящий уголёк
Чертит путь ко мне.
Как безумный мотылёк,
Ты летишь на огонёк,
Что в моём окне.
Бьёшься слепо о каркас,
Что тепло дарит.
Слышу с неба Божий глас,
И не знаю, кто из нас
Раньше обгорит.
* * *
Уравнения строк не сходились с небесным ответом.
Не давался мне синтаксис боли и логос тоски.
Ты приснился мне впрок в белом облаке лунного света,
И – где тонко, там рвётся – душа порвалась на куски.
Души белыми нитками шиты, причём наживую.
Их, до нитки обобранных, чуть прикрывают слова.
А любовь – живодёрня. Люблю – стало быть, освежую.
Губ закушенных кровь. И на плахе твоя голова.
Жизнь – ловушка. Ты ищешь лазейку, какой-нибудь дверцы,
Но заводит в тупик бесконечный её лабиринт.
В стенках клетки грудной детским мячиком мечется сердце,
И не знаешь, какой оно, глупое, выкинет финт.
* * *
Так беспоследственно и бесполезно
То, что в душе я ношу.
Блажью назвать это или болезнью?
Данью ли карандашу?
Скрыть – невозможно, сказать – безнадёжно,
Молча потупить глаза.
Истину ты никогда не найдёшь, но
Знают её небеса.
Кровно, кроваво, нерасторжимо
Свяжут души миражи.
Что с этим в жизни делать, скажи мне?
Что с этим сделает жизнь?
* * *
He малодушие-великодушие
Эти слова заставляет обрушивать.
Просто
Из старых стихов
* * *
Не обида больно ранится,
Не болезнь терзает плоть –
С нежностью никак не справиться,
Жалость не перебороть.
Сестры единоутробные,
Одинаков ваш звонок.
"Дитятко моё голодное..."
"Не ушибся ли, сынок?"
Страсть оставит равнодушною,
Речи, полные тоски,
Но не шея золотушная,
Не дырявые носки.
Вывернув всю подноготную,
Загрызут тебя, поверь,
Нежность – страшное животное,
Жалость – беспощадный зверь.
* * *
Детской слабостью твоей обезоружена,
Всё гадаю: кем ты будешь, кто ты есть
В этой жизни сумасшедшей, обездушенной,
Под названием "Палата № 6"?
Будешь к Бахусу кидаться за защитою
И судьбе своей препятствия чинить.
Будешь рёбрышки гитары пересчитывать,
Будешь перышки гусиные чинить.
Пусть бы музок легион на шею вешалось,
Пусть сердчишки разбивал бы им шутя, –
Что угодно, чем угодно пусть бы тешилось,
Только б лишь оно не плакало, дитя.
***
Несбыточен быт, безнадёжна надежда,
Давно обносилась худая одежда,
Во рту – ни росинки, в кармане – ни гроша,
С душою бродяги – Вийона, Гавроша,
Бредёт он по жизни, Всевышним отмечен,
И строк жемчуга свои под ноги мечет.
Но люди их топчут бездумно и тупо,
И жёлуди предпочитают под дубом.
* * *
О своём я уже не заплачу,
Но не видеть бы мне на земле
Золотое клеймо неудачи
На ещё безмятежном челе.
А. Ахматова
Ты – на целую тоску
Старше, больше и богаче.
Я храню твою строку
И порой над нею плачу.
Жизнь иль смерть тебе сестра?
Вижу с болью безутешной
Отблеск адова костра
На челе твоём мятежном.
Мальчик с белых похорон
Без забрала и без кожи...
Ты из тех, других ворон,
Из породы непохожих.
Воспари же над собой,
Над обидой и бедою,
Не сгори в ночи слепой
Оборвавшейся звездою.
Нежность прячется в строфу.
Строчек сбитые коленки...
В синей папке на шкафу
Я храню твои нетленки.
***
Дитя, глупыш, зверёныш, чадо,
прошу тебя, не надо чада,
не надо ада и чертей,
тоски, погоста и смертей.
За что мне небо ниспослало
сиё, иль было горя мало?
Но поняла, что не смогу
на том оставить берегу.
Но в память о родной утрате —
давно погибшем бедном брате —
я поклялась тебя спасти,
из царства теней увести.
Но в память обо всех, кто стынет,
о нерождённом мною сыне,
о всех, кому не помогла,
кого навеки скрыла мгла...
Сто раз я повторяю кряду:
за что ты так себя? Не надо!
Как в пропасть, рухаться в кровать
и со свету себя сживать.
Заморыш, плакса, чудо-юдо,
с тобой до смерти биться буду
за душу бедную твою
у чёрной бездны на краю.
***
Дорожу твоей жизнью, нелепой такой,
на которую сам ты махнул уж рукой.
И дрожу, как над слабым огарком свечи.
Но поэты — по Герцену — боль, не врачи.
Закую, заплету её в ямб и хорей -
пусть оставит, отпустит меня поскорей.
Что там? Синий троллейбус? Безумный трамвай?
Я тебя заклинаю: живи,
из старых стихов
* * *
Меж наших душ, их полярным сиянием
Не поскупился на расстояние
Бог, разведя далеко берега.
Что ж мне дорога твоя дорога?
Я отношусь к тебе вне этих бренностей:
Всяческих нежностей, ревностей, верностей.
Кроме души, ничего не ищу.
Птицу письма в небеса отпущу.
Вновь повторяю и устно, и письменно
Вечные, кем-то избитые истины.
Рвётся душа из графлёных тенет.
Я тебя слышу, а ты меня – нет.
* * *
Я опять пишу тебе в блокноте.
Не трудись, коль мне ответишь ты
Не на той же высшей пробы ноте
Подлинности, правды, чистоты.
Я пишу, рискуя и взыскуя,
Суррогат почуя за версту.
Не тебе я строки адресую –
Богу, чёрту, в прорву, в пустоту.
***
Пишу неизвестно зачем и кому,
Хоть адрес конкретный указан.
То, что просияло звездою сквозь тьму,
Зачем доверяю я фразам?
Звуча потаённо на все голоса,
Оно и без писем известно.
Как бабочки, ангелы и небеса –
Безадресно и повсеместно.
* * *
Меня не обманывали деревья,
Книг хэппи энды, вещие сны.
Зверьё не обманывало доверья,
Птиц предсказанья были верны.
Ни гриб в лесу, ни ромашка-лютик,
Ни родники, что манили пить.
А обманывали только люди,
Которых я пыталась любить.
***
Свеча не горела. Горела, действительно, люстра.
И это было совсем не такого характера чувство.
Оно было просто, буднично и безыскусно.
Хотелось утешить, подбодрить и накормить тебя вкусно.
Хотелось помочь, предостеречь, направить.
Теперь уже ничего не поправить.
Свеча не горела.
Она была бы совсем неуместна.
Но как душа за тебя болела,
не находила места.
Кто-то из мудрых сказал:
«Я верю только тому, кто тонет».
А ты не понял во мне ни аза,
ты так ничего и не понял.
И ведь не Иуда, не какой-нибудь там
Чикатило, –
всего лишь поверивший тем котам-скотам
Буратино.
Купившийся, польстившись на то, что блестит...
Грустная сказка.
Но жизнь когда-нибудь ставит на вид
и срывает маску.
Снимает с глаз пелену, заслон,
и ищешь – где он?
А этот – в ангельских ризах – слон
из мухи сделан.
«Что было после – было зря».
Живи как знаешь, какое мне дело.
Свеча сгорела, не горя.
Перегорело.
***
Бывший друг обернулся врагом.
Не хватает дыхания в лёгких.
Был он близок, а стал незнаком,
променяв твой приветливый дом
на лохань чечевичной похлёбки.
Песнопенья молчат голоса.
Не врачуется дух мой болящий.
Память прежнего ставит впросак,
и как будто двоится в глазах:
так когда же он был настоящий?
И сместились понятия вдруг
из разряда простых и привычных,
размыкая незыблемый круг.
Будь здоров, мой отъявленный друг.
До свиданья, мой враг закадычный.
***
Разбей этот кубок...
А.Фет
А был ли мальчик? Что Гекубе
его фантом?
Что зыбилось в душевной глуби –
покрылось льдом.
Погиб поэт. В моих глазах лишь,
но что с того?
Где чудилась алмазов залежь –
нет ничего.
Разбился кубок. Если даже
его слепить –
я никогда из этой чаши
не стану пить.
* * *
Гроздья грёз, словно майских гроз…
Не нуждается сердце в роздыхе.
Незадавшийся мой вопрос,