Начало здесь.
Бальмонт культивировал демонизм своей поэзии, её романтический мятежный дух. И личная жизнь поэта была такой же бурной и страстной, как и его поэзия.
В 1896 году он, не сумев добиться развода с первой женой, по подложному свидетельству вступил в брак с Екатериной Андреевой.
Екатерина Андреева, вторая жена Бальмонта. 1890-е годы.
Она происходила из именитого московского купеческого рода. Это была женщина редкой красоты и такого же редкого душевного благородства.
портрет Е. Андреевой работы М. Сабашниковой
В своей книге «Зелёная змея» Маргарита Сабашникова пишет о ней с большой теплотой и сочувствием.
Сразу после свадьбы супруги уезжают за границу.
Париж начала века кисти Писсаро
В Париже у них рождается дочь Нина. Ниника, как называл её отец.
Е. Андреева с дочкой Ниникой
Бальмонт с женой Екатериной и Ниникой
Бальмонт посвятил Нинике много стихов, даже целую книгу: «Фейные сказки».
Фея сделала находку:
Листик плавал по воде.
Из листка построив лодку,
Фея плавает везде.
Под стеной речного срыва
Показался ей налим,
Он мелькнул пред ней красиво,
И исчез, неуловим.
Дальше больше. Дышут травы
В светлом зеркальце реки.
Целым островом - купавы,
Целым лесом — тростники...
Брюсов тонко подметил неизбывную тоску Бальмонта по той просветлённой непосредственности чувств, по той нераздельной слиянности со всем миром, которая возможна только в детстве: "Его детские, глубоко заложенные в душе верования были даны ему на всю жизнь".
Мне хочется снова дрожащей качели
В той липовой роще, в деревне родной.
Где утром фиалки во мгле голубели,
Где мысли робели так странно весной.
Мне хочется нова быть кротким и нежным,
Быть снова ребёнком, хотя бы в другом,
Но только б упиться бездонным, безбрежным
В раю белоснежном, в раю голубом.
И если любил я безумные
Начало здесь
23 декабря 1942 года умер Константин Бальмонт.
"О, поэт пленительнейших песен..." — писал М. Волошин об этом поэте .
Вся Россия была влюблена в Бальмонта. Его знали везде, от столичных светских салонов до глухого городка где-нибудь в Могилёвской губернии. Его читали, декламировали и пели с эстрады, кавалеры нашёптывали его стихи своим дамам, гимназистки переписывали их в тетрадки. Слава его была необычайна. Когда поэт шёл по улице, останавливались трамваи. И. Анненский называл его «королём нашей поэзии». И сам Бальмонт прекрасно сознавал это и знал себе цену.
Я - тревожный призрак, я - стихийный гений,
В мире сновидений жить мне суждено,
Быть среди дыханья сказочных растений,
Видеть, как безмолвно спит морское дно...
«Я - стихийный гений», - сказано почти по-северянински, хотя Северянин появился несколько позже. Что-то в их самооценке было схожее.
Я — изысканность русской медлительной речи,
предо мной все другие поэты — предтечи...
Это заявление на многие годы стало своего рода визитной карточкой Бальмонта.
Да, в этих стихах был намеренный вызов и эпатаж, но в общем-то приходится признать эту дерзкую самооценку верной в своей основе. Равных Бальмонту в искусстве стиха тогда в русской литературе не было. Даже такой требовательный и строгий критик, как Брюсов, писал в 1906 году: «В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией».
Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым.
И всегда приходили к выводу, что Бальмонт — истинный, вдохновенный поэт милостью божьей, а Брюсов свои стихи высижывает, вымучивает. Их воспринимали как своеобразных Моцарта и Сальери. Нельзя сказать, чтобы это мнение было безупречно верно. Просто Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно. Бальмонт раньше всех других декадентов добился всеобщего признания и любви.
В чём же было очарование его стихов? Нежные, благоуханные строки, поющие как арфа. В них чувствовалось дуновение потустороннего мира, отголоски ангельского пения.
Заводь спит. Молчит вода зеркальная.
Только там, где дремлют камыши,
Чья-то песня слышится, печальная,
Как последний вздох души.
Это плачет лебедь умирающий,
Он с своим прошедшим говорит,
А на небе вечер догорающий
И горит и не горит...
***
Молоко кипятила на кухне. Вставала заря.
Поумерив огонь, механически кашу мешала.
Загляделась на тень, что дрожала в лучах фонаря,
отлучилась на миг, оглянулась — а жизнь убежала.
Отлучилась от жизни, легко обернувшейся сном.
Чтоб души не мутить, я зеркальную гладь не нарушу.
А прохладные длинные пальцы луны за окном
мои волосы гладят и манят куда-то наружу.
Как легко и свободно, себя ощущая никем,
своей жизни шагрень до фонарного блика скукожа,
глядя ночи в глаза, на вселенском стоять сквозняке.
Только холодно очень, особенно если без кожи.
***
Когда душа и жизнь в разоре —
позволь мне, Высший Судия,
остаться где-нибудь в зазоре
небытия и бытия.
Чтоб не с самой собою в ссоре
уйти, рассеиваясь в дым,
позволь остаться мне в зазоре
между небесным и земным.
Чтоб не во мгле и не в позоре,
не в пекле боли, не в петле, -
травинкой в стихотворном соре,
в Тобою вышитом узоре
на замерзающем стекле.
***
Мне кажется, что есть такое место
в каком-нибудь нездешнем далеке,
где я - какою Бог задумал, вместо
той, что живу синицею в руке.
Где дни мои, обдутые от пыли,
осуществились — лучше и нельзя,
где любят те, кто раньше не любили,
и дружат не предавшие друзья.
Где новый день — как чистая страница,
а улицы нетронуто тихи,
и я прохожих утренние лица
читаю словно первые стихи.
***
Из телефона голосов
не услыхать родных.
Их шифры новых адресов
отличны от земных.
И надо, чтоб узнать — уснуть...
Не размыкая вежд,
так сладко без конца тянуть
резиновость надежд.
Со мною те, кого нигде
на самом деле нет...
Душе так страшно в темноте.
Не выключайте свет.
***
Довольно огнём любоваться в сосуде.
С годами душе от него холодней.
Да здравствуют вина в гранёной посуде,
где истина пьяно искрится на дне!
И пусть накопилась тоска и усталость,
а ты всё равно выбираешь to be.
Цени, что имеешь, люби что осталось.
Чем меньше осталось — тем больше люби.
***
Пусть оставит мечта с нулями
и растает журавль вдали, -
с журавлями как с кораблями -
хорошо им махать с земли.
А доверчивая синица,
что с ладони зерно клюёт,
это бывшая Синяя птица,
приземлившая свой полёт.
В каждом сердце она гнездится.
Но не каждый её узнаёт.
***
Не там, не здесь, а где-то между
жду, как гирлянды фонарей
зажгут во мне огни надежды,
и мир покажется добрей.
Намёки ангелов так тонки,
так звонки птичьи голоса.
В колясках детские глазёнки
впервые видят небеса.
Вплету в венок кружащих улиц
цвет своих глаз, волос, одежд
и затеряюсь среди умниц,
упрямиц, модниц и невежд,
чтоб притвориться, раствориться
в водовороте бытия
и стать счастливою частицей
чего-то большего, чем я.
***
И даже если смерть поставит точку -
жизнь всё равно прорвётся запятой,
ростком зелёным, тонким завиточком
под каменной кладбищенской плитой.
Взойдёт весна на белом свете этом, -
а значит без сомненья и на Том, -
окрасит всё вокруг защитным цветом
и защитит от смерти как щитом.
***
Волшебный отсвет фонаря,
в окне мне ветку серебря,
наверно, дан мне был не зря,
а для чего-то...
О кто ты, чью слепую власть
сегодня ощущаю всласть?
А день, когда я родилась,
была суббота.
Всю жизнь была не ко двору.
Начало здесь
Почему мое сердце бывает крылато
Лишь в холодном и злом ноябре?
Е. Дмитриева (Черубина де Габриак)
***
Мой ноябрь обознался дверью
и стучится дождём в апрель.
Неужели и я поверю
в эту нежную акварель?
В эту оттепель заморочек,
в капли датского короля?
Соберу лучше хворост строчек,
холод с голодом утоля.
Мне весна эта — не по чину.
Неуместны дары её,
словно нищему — капучино
иль монашке — интим-бельё.
Не просила её грозы я
и капелей её гроши.
Ледяная анестезия
милосерднее для души.
Я привыкла к зиме-молчунье,
её графике и бинтам.
Но куда-то опять лечу я,
неподвластное всем летам.
Обольстительная бездонность,
отрезвляющий с неба душ,
неприкаянность и бездомность
наших нищих сиротских душ...
***
А у нашей любви поседели виски и ресницы...
Тридцать лет уж минуло, а кажется, будто вчера.
Мой немой визави - хладнокровный ноябрь бледнолицый
сквозь окно наблюдает за утренним бегом пера.
Сумасбродной весне до него как-то не было дела.
Лето — слишком лениво, ему не до этих морок.
А зима недоступна за рамою заледенелой.
Лишь прозрачная осень читает меня между строк.
Только ей, многомудрой, про жизнь и любовь интересно...
Только ей лишь известно, что будет с тобой и со мной.
Я немножко умру, а потом понемногу воскресну.
И мы встретимся снова какой-нибудь новой весной.
***
О, сна потайные лестницы,
в непознанное лазы.
Душа в тихом свете месяца
осваивает азы.
Проснулась — и что-то важное
упрятало тайный лик...
Ноябрь губами влажными
к окну моему приник.
Ах, что-то до боли светлое
скользнуло в туннели снов...
Оно ли стучится ветками
и любит меня без слов?
Дождинки в ладони падают,
зима ещё вдалеке.
День снова меня порадует
синицею в кулаке,
где в доме — как будто в танке мы,
плечо твоё — что броня,
где вечно на страже ангелы,
тепло как в печи храня.
А ночью в уютной спальне я
усну на твоих руках,
и будут мне сниться дальние
журавлики в облаках...
***
Заблудилась в себе, как в чаще я,
снов распутывая клубок.
Настоящее — ненастоящее,
как попробуешь на зубок.
И всё ближе и неизбежнее
тёмный будущего мешок.
Где ты, прежнее, где ты, нежное,
детской радости лопушок?
Все тропинки туда - заросшие,
неразборчива речь реки...
А в сне меня любит прошлое,
настоящему вопреки.
***
Грызу над блокнотом задумчиво ручку, -
прости мне невольную эту отлучку.
Я в прошлое вновь загляну на часок,
где слышится детский его голосок.
В ту жизнь погружаюсь, а выплыву - в этой,
чтоб
***
Как был хорош он, зряшный мир вчерашний,
как в вечность распахнувшаяся дверь.
Казалось, ничего уже не страшно!
Или напротив — страшно всё теперь.
В тайгу души я отправляюсь в ссылку,
в её глубины, недра, глухомань.
Любви моей предтеча, предпосылка
проглянет сквозь мистический туман.
Мне помнится: то зелено, то вьюжно,
тяжёлых звёзд рассыпано драже...
Всё было так прекрасно, так ненужно,
как никогда не будет мне уже.
Прощаю мира суетную бренность.
Прощаюсь с вещей музыкой дождя.
Как нищему, Вам подаю на бедность
свою любовь, навеки уходя.
Прощаю все потери и напасти.
Прощаю этот сумрак голубой.
И, кажется, я сотворяю счастье
из тьмы всего, что составляет боль.
***
Мучительно хочется счастья.
И я называю им лес,
окошко, раскрытое настежь,
холодную ласку небес.
И боль, и тоску, и страданье
я радостью назову.
Не так уж важно названье,
во сне или наяву.
***
Листая как-то книжку, нахожу
обёртки от давнишних шоколадок.
И в памяти счастливо ворошу, –
как детства вкус пленителен и сладок.
Таких уже названий даже нет,
и нет родных, что мне дарили сласти.
Остался в книжке их бумажный след,
обёртка, под которой было счастье.
Закладки детства бережно хранить...
Счастливым фантом станет этот фантик.
А если и прервалась где-то нить –
ты сможешь вновь связать её на бантик.
* * *
Пестрят и рвутся тут и там
клочки по всей округе:
"Сниму", "куплю", "продам", "отдам
в заботливые руки",
"вишнёвый сад", "добротный дом",
"собаку" или "дачу"...
А в сущности, все об одном
толкуют, пишут, плачут.
Как будто бы один блокнот,
разодранный на части,
взывает, жаждет – не банкнот –
тепла, уюта, счастья!
Бумаги рваные листки
трепещут, словно флаги –
куски надежды и тоски,
промокшие от влаги.
* * *
"Весна" Боттичелли, "Весна" Боттичелли,
летящие линии в солнечном теле,
струящийся, плавный, томительный танец,
шары золотые, хитонов багрянец.
О чудо чудес, "боттичелиев контур",
мазок, убегающий вдаль к горизонту.
В изломах материй и складках капризных –
сознание хрупкости, зыбкости жизни.
В изменчивых лицах мадонн Боттичелли
есть то, что мы втайне от жизни хотели,
всё то, что пленяет нездешнею властью –
пронзительно-чёткая формула счастья.
***
Помню какую-то передачу,
где журналист у народных масс
всё выпытывал наудачу:
«Что такое — счастье
Начало здесь
Приснитесь!
Словно дети в предвкушенье чуда:
«Ёлочка, зажгись!» -
так и я, взыскуя весть Оттуда:
«Мамочка, приснись!»
Чуточку терпенья и везенья -
будет встреча вновь.
Будет Рождество и Воскресенье,
Радость и Любовь.
11 января 2011 года.
Мне всё реже снятся мама, отец. Вместо них — какие-то образы тоски, невозможности встречи.
То — окошко мамы, пустое, в которое она уже не смотрит мне вслед. То — телефон, по которому она не отвечает, не берёт трубку. То адрес, по которому пытаюсь её найти, но всё никак, что-то мешает, всякие препятствия. А их самих нет.
Дом твой на Сакко-Ванцетти
я обхожу стороной.
Страшно при солнечном свете
видеть балкончик родной.
Здесь ты, прикрывшись от солнца,
долго смотрела мне вслед.
Сердце моё разорвётся,
взгляд твой не встретив в ответ.
Страшно окошко слепое -
словно бельмо на глазу.
Ты уплыла в голубое.
Я погибаю внизу.
Я так стосковалась. Перед сном прошу дерево: ну приснись, сделай, чтоб приснились: живые, тёплые.
Стал как этот давно мне Тот свет.
Всё пронизано тьмою и светом.
Я не знаю, я есть или нет.
Только дерево знает об этом.
Звонким щебетом жителей гнёзд
наполняя домашнюю клетку,
подставляя для слов или слёз
мне свою кружевную жилетку.
То как мама окликнет впотьмах
утешительным шёпотом листьев,
то в нём брата мерещится взмах
искривлённой колёсами кистью.
Тень от вяза над старой плитой...
А с тенями отныне на ты я.
Я давно уже стала не той,
что любили мои золотые.
Сны свои сотворяя и для,
приручаю родимые выси.
Только дерево помнит меня,
осыпая сердечками писем.
Вчера был день памяти отца: ждала, что он приснится (11 лет назад, 10 января). А приснилась мама. Но как! Вроде как я проснулась — не в этой квартире, в какой-то другой, старой, что ли, где мы когда-то жили, или вообще в другой, не помню. И вижу — она мне приготовила что-то вкусненькое, стоит в вазочке как из-под мороженого. Её нет, но стойкое ощущение, что она здесь, ну, может, вышла ненадолго. Но главное, она есть. Мелькнуло её лицо, спящее на кровати — уже старое, искажённые слегка черты, с трудом узнаваемые — может быть, искажённые смертью? - что-то среднее, полусмерть-полусон, но это как бы отдельно, это как бы не совсем она, не главная она, а Она — настоящая, живая, - тут, рядом, я это чувствовала всем своим существом, непреложно, каким-то радостным детским чувством.
Заглянула в вазочку, а там — словно взбитые сливки. Немножко удивилась, она никогда их не готовила, да и я никогда не ела. Попробовала: вкус мороженого, с орешками, мелкими-мелкими — вспомнила: «орешки
Начало здесь
Запахи, звуки, шорохи, тени
Давних событий, прошлых волнений,
В памяти тая, как облака,
Нас окликают издалека.
Неуловимы и бессюжетны,
В хронике жизни всем не заметны,
Но в глубине сокровенно тая
Неизреченную суть бытия…
Наши земные очарованья,
Там, за размытой временем гранью,
На перепутье и на краю
Не покидайте душу мою!
Памятью детства, памятью крови
В час наш последний слетят к изголовью,
Став на мгновенья до боли ясны,
Запахи, звуки, тени и сны…
Сегодня под утро приснился отец. Как-то зыбко, туманно. Вроде я чем-то была занята, он топтался в прихожей, сидел-ждал, но я как-то краем глаза это видела, что-то всё время отвлекало. А потом гляжу — его нет. И лежит перепечатанная рукопись, что он принёс. Я узнала его машинку.
Что-то было сверху его почерком — не разобрала. Это был мой перепечатанный им сборник «Любовь моя, сокровище». Я ещё во сне успела подумать с досадой и смущением — ну зачем он, своими больными руками... Почему больными? Он при жизни не был больным, во всяком случае никогда им не казался. Уже после вскрытия узнали, что он перенёс несколько инфарктов на ногах.
А потом проснулась. Посмотрела — начало пятого. Я стала думать над этим сном, пытаясь понять его смысл. Почему «Любовь моя, сокровище»?
Ну это же первый сборник, которому он так радовался и гордился, всем бегал показывал, просил подписать то одному, то другому, а я злилась — зачем им, они же не будут читать. Но он робко, смущаясь, просил снова кому-то. Я вспомнила, что на подаренном ему экземпляре я надписала: «Папе, родившему меня дважды: для жизни и для поэзии». Как он радовался этой надписи, она всегда лежала у него на столе. Как и мои карточки с ним под стеклом на столе — где я маленькая с ним в обнимку на руках, где мы с ним на презентации моей книги «Звезда или хлеб» - последней при его жизни. Другие уже выходили без него.
И вдруг осенило: ведь вчера же был Всемирный день поэзии! Он просто не мог меня не поздравить. Ведь это он родил меня для поэзии. Для лекций. Благодаря ему я всё это имею сейчас — всё, чем живу. И сделал всё, что мог там — перепечатал для меня на своей машинке мой первый и свой любимый сборник.
Спасибо, папа, папочка... Никогда не называла тебя так. А сейчас так хочется. Приласкаться, прижаться. Где ты там, как ты? Скоро тебе 90. 12 лет, как тебя нет со мной.
Как мучительно люблю тебя и вспоминаю, вспоминаю... Спасибо, спасибо, прости, прости, спасибо, люблю, люблю...
Твоего любимого Есенина
тихо мне нашёптывает осень.
Твоих писем ворохи осенние
прямо в руки ветер мне
Для всех, кто заходит впервые - важное упреждение: в правом углу верхней панели в меню "Вид" ("глазик") нажмите на "Выбрать стиль оформления", а потом на "Авторский" - и дневник примет для вас прежний внешний вид, более читабельный и удобный для глаза.
Начало здесь
Как часто в мои забредают ресницы,
Едва лишь их сон благодатный коснётся,
И робкие звери, и малые птицы,
И голые луны, и алые солнца.
В. Блаженный
Я не люблю вас, люди, люди
Из серокаменных домов!
Вы не участвуете в чуде
Пророчества и вещих снов.
В. Ходасевич
Во сне в полной мере проявляется наша сущность. Днём человеческое бытиё искажено случайностями реальной жизни, истинное лицо скрыто за цивилизованной маской. Мы давно не дети: наши слова обдуманны, поступки – взвешены, шаги – просчитаны наперёд.
И лишь в ночном бреду свершает дух наш вольный
Любой желанный шаг, и дикий и крамольный:
И мы в слезах летим в сладчайшие объятья,
И мы кому-то шлём безумные проклятья,
И с кем-то рвём навек, кому-то гладим руку,
И поверяем всю тоску свою и муку,
Волнуясь и спеша. До мига пробужденья
Диктуют волю нам порывы, побужденья.
Л. Миллер
Порой какой-нибудь невразумительный сон бросит туманный и косноязычный намёк на возможность инобытия, заставит всерьёз задуматься над тем, во что ты "в трезвом неподкупном свете дня", в здравом рассудке и памяти ни за что не поверишь. А вот Цветаева – богохульница и грешница – верила. Не верила – "знала из опыта." В письме к Пастернаку, разделяя мир на "тот свет" и "этот", она признавалась: "Борис! Борис! Как я знаю тот! По снам, по воздуху снов, по разгроможденности, по насущности снов."
А как изумительно и точно – если тут уместно это слово – определила сущность сна Татьяна Толстая в рассказе "Петерс":
"Сон приходил, приглашал в свои лазы и коридоры, назначал встречи на потайных лестницах, запирал двери и перестраивал знакомые дома, пугая чуланами, бабами, чумными бубонами, черными бубнами, быстро вёл по тёмным переходам и вталкивал в душную комнату, где за столом, лохматый и усмехающийся, сидел, крутя пальцами, знаток многих нехороших вещей".
Страх и трепет
...Однажды я проснулась ночью от ощущения какого-то страха. Может быть, мне что-то снилось, но я ничего не помнила, только это ощущение пещерного ужаса, которого я никогда не испытывала в жизни. Кажется, меня разбудил вой собаки. Но в ту минуту, когда я проснулась, было тихо. Я лежала, спелёнутая простыней; так во сне замоталась в неё, что не могла пошевельнутся, как в коконе, вся в липком поту – не от жары, а от страха. Я не понимала причины этого страха, это было что-то генетическое, вековое, древнее, доисторическое, жуткое. От плотно задёрнутых штор в комнате стоял мрак, и только
Начало здесь
фрагменты из моей книги «Признаки (призраки) жизни"
Приволжское издательство, Саратов, 2007
«Матери героев плакать не должны»
Это было очень давно, ещё до перестройки. Мне тогда было 19 лет, я училась на филфаке и работала в молодёжной редакции областного радио. Меня послали взять интервью у матери Героя Советского Союза А. Хользунова, чьим именем названа саратовская улица.
Надо было сделать одну из тех парадных показушных передач, которыми пестрел наш местный эфир в те годы.
Я застала старую, одинокую плачущую женщину, которая сидела уже несколько дней голодная, без молока и хлеба.
Она жаловалась мне на пионеров школы имени её сына, которые забыли про неё и давно не навещали, высказывала ещё какие-то обиды.
Я пошла в магазин и купила ей продуктов (потом моя начальница мне выговаривала, что я не должна была этого делать, что это не моя обязанность. Вроде как я этим - в её глазах - подрывала авторитет редакции).
Поев, женщина немного успокоилась, и я включила «репортёр» (так тогда назывались громоздкие, в 5 кг весом, редакционные диктофоны).
Она стала вспоминать свою жизнь, погибших на войне мужа и троих сыновей. Они все были для неё равны - и герои, и не герои. Вспоминала и плакала.
Я запомнила один эпизод: как младший сын всегда дарил ей весной сирень - её было полно в окрестных двориках.
Когда шла война, сирень, ничуть не считаясь с этим, цвела особенно пышно - рвать её было некому. Весной 1945-го мать получила последнюю похоронку. Когда мы разговаривали, кусты сирени кудрявились и колыхались за окном. Она всхлипнула: «Теперь мне уже мой сыночек никогда сирень не принесёт».
Начало здесь
«Сознание потерпевших крушение — правда жизни и уже потому спасительно. Я верю только идущим ко дну».
Хосе Ортега-и-Гассет
***
Я тонула, а думали все, что я просто купалась.
Я кричала, визжала, а мне лишь смеялись в ответ.
И волна надо мною под дружеский хохот смыкалась.
И прощался, сужаясь до точечки, солнечный свет.
Я призналась в любви, над Татьяны письмом умирая,
повторяя его обороты в корявых стихах.
А в ответ услыхала: «Ой-ой, не могу, угораю!
Классно ты разыграла, подруга. Прикольно, Натах!»
Я бумажный кораблик в ладонях житейского моря,
бултыхаюсь в потоках невидимых собственных слёз,
где не верит никто в настоящесть бумажного горя
и крик сердца не слышит и не принимает всерьёз.
Слышишь, пахнет кострами и пепел Клааса стучится?
Видишь, крюк, что искала Марина, торчит из стены?
Ты не думай, что с нами уже ничего не случится.
Это очень серьёзно — на что мы сюда рождены.
***
Девочка на донышке тарелки.
Мама: «Ешь скорей, а то утонет!»
Ем взахлеб, пока не станет мелко,
К девочке тяну свои ладони…
А теперь ты жалуешься, стонешь.
Обступили капельницы, грелки.
Я боюсь, боюсь, что ты утонешь
как та девочка на дне тарелки.
И, как суп тогда черпала ложкой,
я твои вычерпываю хвори.
Мама, потерпи еще немножко,
я спасу тебя из моря горя.
Ты теперь мне маленькая дочка.
Улыбнись, как девочка с тарелки…
В ту незабываемую ночь я
на часах остановила стрелки.
* * *
С этим нежности грузом в груди тону,
мне не справиться с ним никак.
Стопудовая жалость идет ко дну
о двух вытянутых руках.
Покидая земной ненадежный кров,
я вливаюсь в речной поток,
осязая потусторонних миров
обжигающий холодок.
* * *
Лес тонул в жужжании и гуле.
Пробовали горло соловьи.
Травки слабосильные тянули
Вверх существования свои.
А туманы плыли в небе белом,
Чтобы лечь на землю точно в срок.
Каждый занимался своим делом,
Выполняя божеский урок.
Поднимались розовые зори,
Волны тихо бились о корму.
И до человеческого горя
Не было им дела никому.
* * *
Тень Офелии храня,
по волнам плывёт веночек,
за собою вдаль маня...
На часах двенадцать дня.
На душе двенадцать ночи.
Лунный скальпель взрежет
(вдогонку к предыдущему посту)
фрагменты из моей книги «Признаки (призраки) жизни"
Приволжское издательство, Саратов, 2007
Пророчество русофила
Когда я в 2003 году победила на Международном конкурсе поэзии «Пушкинская лира» в Нью-Йорке, заняв 2 место, мне вспомнилось пророчество И. Малохаткина 1995 года, у которого особенное негодование тогда вызвали мои строки об Израиле:
Я тобою ранена, я больна тобою.
Русь моя, окраина, небо голубое!
Всю тебя изграбили, но, и обвиняя,
На луну Израиля я не променяю.
И хотя я здесь, кажется, ясно выразилась, что не променяю, Малохаткин позволил себе усомниться в моих намереньях и уверял в статье, что "Обмен на Израиль не состоялся - наверное, из-за малости луны Израиля. А вот на американскую луну обмен бы произошёл". («Саратовская мэрия» 14.04.95). На что я могла бы ответить, как Высоцкий: "Не волнуйтесь, я не уехал. И не надейтесь – я не уеду!"
Но ответила ему пародийными стихами в своей книге «Публичная профессия», в эссе «Люблю я критиков моих»:
Родину едва не променяла
на Израиль, хоть его луна
по сравненью с нашей весит мало,
там не больше шекеля она.
В США она поболе будет всё же.
Если так прикинуть на зубок -
то на доллар там луна похожа...
Но я чист душою, видит Бог!
Необъятна - не окинешь оком -
русская луна, я в том клянусь!
И за это верно и глубоко
я тебя люблю, родная Русь.
- Вот она, американская луна! - подумала я, получив из Нью-Йорка сертификат международного общества пушкинистов.
Правду говорят - пророчества поэтов сбываются.))
Если в кране нет воды...
Кстати, о Малохаткине и о его «патриотизме» очень смешно пишет Игорь Ефимов в своей книге о Бродском «Нобелевский тунеядец» (Захаров. Москва, 2005).
Оказывается, известный издатель, друг Бродского и С. Довлатова, И. Ефимов учился когда-то вместе с И. Малохаткиным на литературных курсах в Москве и жил с ним в одном общежитии.
Игорь Ефимов, прозаик, философ, историк, публицист
Иван Малохаткин, саратовский поэт
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Орудие рока
Казалось, какой-то рок тяготел над ним. Лермонтов почти физически чувствовал свою обречённость. Но не думал, даже подумать не мог, что орудием этого рока станет его товарищ, однополчанин, недалёкий и самовлюблённый Мартынов («Мартышка», как он его называл), легко узнаваемый в «Герое нашего времени» в образе Грушницкого.
Мартынов очень много внимания уделял своей внешности, и эта слабость, подмеченная Лермонтовым, стала предметом его постоянных острот и насмешек.
Мартынов. Рис. князя Гагарина
Вы видите здесь Мартынова в утрированной «черкесской» одежде: папаха, черкеска в галунах, брюки с лампасами, шашка, огромный кинжал на поясе и ко всему этому лихо подкрученные усы. Лермонтов высмеивал его экипировку, эти черкеска и кинжал стали у него главным мотивом эпиграмм, карикатур и острот. Мартынов же был раздражительным, надутым и обидчивым человеком, совершенно без чувства юмора.
И однажды — это было 13 июля 1841 года в Пятигорске на вечере у Верзилиных — Лермонтов, как обычно, задел Мартынова какой-то шуткой по поводу «горца с большим кинжалом». Мартынов, находясь в окружении дам, вспыхнул от гнева и резко одёрнул поэта: «Сколько раз я Вас просил оставить свои шутки при дамах!» И быстро вышел из зала. Танцы продолжались, и все думали, что этим и закончится ссора. Никто не слышал, что сказал Лермонтову Мартынов, когда поздним вечером они вышли от Верзилиных. Никто не слышал, что отвечал ему Лермонтов. Но на вторник, на 15 июля, была назначена между ними дуэль.
дом Верзилиных в Пятигорске
комната в доме Верзилиных, где произошла ссора Лермонтова и Мартынова
Дуэль. Рис. Лермонтова.
Все были уверены, что всё кончится миром и все поедут пить шампанское. По этой причине секунданты не побеспокоились ни об экипаже, ни о докторе. Не было и никаких уговоров помириться. Возможно, всё бы окончилось обменом выстрелов в воздух, если бы не следующее обстоятельство: Лермонтов, подняв дуло вверх, громко сказал: «Я в этого дурака стрелять не буду!» «А я — буду!» - вспылил Мартынов и рефлекторно нажал курок.
Часть первая
Часть вторая
Высочайший юноша вселенной
Однако самая большая любовь Лермонтова была не к женщине и даже не к родине — самой большой мечтой и любовью его был Кавказ.
окрестности Железноводска. Рис. Лермонтова
Он посвятил ему массу стихов, картин, рисунков.
Тебе, Кавказ, суровый царь земли,
Я снова посвящаю стих небрежный.
Как сына, ты его благослови
И осени вершиной белоснежной.
От юных лет к тебе мечты мои
Прикованы судьбою неизбежной,
На севере, в стране тебе чужой, —
Я сердцем твой, всегда и всюду твой.
Кавказ с детства открыл ему свои величественные объятья, и они заменили ему ласки рано умершей матери, а позднее — любовь родной души, дружбу близких и далёкую родину.
Хотя я судьбой на заре моих дней,
О южные горы, отторгнут от вас,
Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз.
Как сладкую песню отчизны моей,
Люблю я Кавказ.
Горы вытеснили из его души и Москву, и Тарханы, и Кропотово. Ему казалось, что он вырос там, что именно они — горы — были его домом.
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег-
Как будто белый караван
Залетных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих как алмаз,
Седой, незыблемый Кавказ…
Лермонтов пишет поэму «Исмаил-Бей», в основу которой были положены реальные исторические события, происходившие на Кавказе в начале 19 века.
Прекрасен ты, суровый край свободы,
и вы, престолы вечные природы,
когда, как дым, синея, облака
под вечер к вам летят издалека...
картина Лермонтова «Тифлис»
Кавказ не знает простого, мирного житья. Всё там — гроза и буря — война, месть, любовь, природа.
Как я любил, Кавказ мой величавый,
Твоих сынов воинственные нравы,
Твоих небес прозрачную лазурь
И чудный вой мгновенных, громких бурь...
Начало здесь
"Они любили друг друга..."
Долгие годы биографы не знали имени женщины, скрытого под инициалами Н.Ф.И., которой были адресованы многие стихи поэта. Разыскания Ираклия Андронникова открыли это имя. Это была Наталья Фёдоровна Иванова, по мужу Обрескова.
Они познакомились на балу.
Она не скрывала своего удивления, увидев поэта там, где не рассчитывала увидеть.
- Бежите от себя и от своего «Демона»? От своих милых печалей к этому холодному веселью?
- Нет, не бегу. Но Вы здесь, и это мирит меня с толпой.
- Я — совсем другое! Мне нечего терять. Это моё место. А вот Вас может погубить этот вздорный мир.
Ваша печаль рождает прекрасные стихи, - продолжала она. - Не знаю, родит ли что-нибудь веселье.
Она посмотрела ему в глаза своими близорукими голубыми глазами.
- Вы должны мыслить, желать и жить только сердцем.
Она возвращала его к тишине, к одиночеству, но тем самым приближала его к самому себе. Он почувствовал, что она — единственная, кто понимает его, принимает всерьёз, кто не считает его мальчишкой, как другие.
Я, веруя твоим словам,
глубоко в сердце погрузился,
однако же нашёл я там,
что ум мой не по пустякам
к чему-то тайному стремился,
к тому, чему даны в залог
с толпою звёзд ночные своды,
к тому, что обещал нам Бог
и что б уразуметь я мог
через мышления и годы.
Он любил её тайно. Никто, даже кузины Лермонтова, даже Сашенька Верещагина не догадывались. Они не встречались. Ничего реального не происходило в их отношениях. Но он и в разлуке видит её, слышит её голос.
Позже Лермонтов умными разговорами и светскими манерами очаровал мать и отчима Натальи и был приглашён в дом. Его любовь к ней перестала быть тайной. Натали же, уверившись в его любви, испытывала на нём силу своих чар, доставляя ему по своему произволу то радость, то страдание.
Она то кокетничала с ним, то была подчёркнуто холодна. И тогда он не находил в ней уже того, что в ней любил. И уже сам не понимал, почему его любовь так сильна. И ему делалось всё больнее.
Мать Натальи не скрывала, что ищет для неё жениха. Девушка посмеивалась, говоря, что замуж не собирается. Но под разными предлогами отказывала влюблённому поэту, когда он приглашал её танцевать. И танцевала только с военными, предпочтительно с усами и шпорами.
Он их изображал на своих карикатурах.
Лермонтов тогда был всего лишь студентом. В гневе он адресует возлюбленной оскорбительное стихотворение, которое прочитал в кружке молодёжи на
Начало здесь
15 октября 1814 года родился великий русский поэт Михаил Лермонтов.
Два идеала
Лермонтов сумел найти свой, особый путь в русской литературе. На смерть Пушкина ответил только он, притом ответил так, что голос его прозвучал на всю страну, и никому не ведомый молодой гусарский офицер стал тут же всеми признан пушкинским преемником. Лермонтов как бы сменил Пушкина на посту, занял опустевший трон, и никто не посмел оспаривать его право на это. И с тех пор у нас два основных поэта, два полюса, два поэтических идеала.
Пушкин — мудрее, прозрачнее, с более безупречным вкусом, у Лермонтова же поражает в стихах интонация, звук, он захватывает и потрясает силой страсти, накалом чувства. Пушкин чуть холоднее, Лермонтов — страстней, расточительней сердцем.
С Пушкиным у нас связаны представления о классике, совершенстве, покое, высшей гармонии, с Лермонтовым — о романтике, порыве, смятении чувств. Недаром его так любят в юности. Лермонтов сумел придать русскому языку особую энергию выражения и внёс в литературу подлинный романтизм. Чернышевский писал о его стихе: «Тяжестью кажется энергия, поэтому говорят, что стих Лермонтова тяжелее Пушкина, что решительно несправедливо».
К сожалению, при всей любви к Лермонтову, у нас его мало знают. Сохранившийся биографический материал крайне скуден и малосодержателен. Утрачены автографы многих произведений, альбомы, картины, рисунки.
Писем дошло очень мало, писем к нему вовсе не сохранилось, воспоминания бедны и поверхностны, да и те появились лишь полвека спустя после его гибели, когда многое стёрлось из памяти. Причём писали их люди, плохо знавшие поэта. Близкие друзья - Раевский, Столыпин-Монго не написали ни строчки. И это понятно — ведь правду писать было нельзя. Император Николай I имел какие-то тайные, до сих пор невыясненные до конца причины ненавидеть само имя поэта, и упоминать его печатно не осмеливались, да и цензура не пропускала.
В этом смысле Пушкину повезло больше. Русское и мировое пушкиноведение сделало невозможное: оно оживило Пушкина, сделало нашим современником. Пушкин влияет на наше сознание так, как он не влиял на современную ему читающую и мыслящую Россию. С Лермонтовым этого не произошло. Он во многом ещё не открыт, он до сих пор — тайна...
Всеведенье пророка
Вот что писал Белинский в письме В. Боткину вскоре после смерти поэта:
«Надо удивляться детским произведениям Лермонтова — его драме «Боярину Орше» и т.п. (не говорю уже о «Демоне»!): это не «Руслан и Людмила», тут нет ни легкокрылого похмелья, ни сладкого безделья, ни лени золотой, ни вина, ни шалостей амура — нет, это сатанинская улыбка на жизнь, искривляющая младенческие ещё уста, это «с небом гордая вражда», это — презрение рока и предчувствие его неизбежности. Всё это по-детски, но страшно сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух!»
Ахматова говорила, что не от
Начало здесь
К 175-летию Областной библиотеки снимался документальный фильм.
Саратовская областная универсальная научная библиотека, где я читаю лекции с 1995 года
Снимала его всё та же телерадиокомпания за библиотечные деньги. Мне звонит директор: «Мы хотим снять Ваш вечер! Вы не против?»
- Нет, конечно. Только все эти Косовичи, Грачёвы снимать не будут.
- Ну как же так, мы же им деньги платим.
Я поверила. Сказала девчонкам-артисткам из студенческого театра «Данко», которые готовили композицию по моим стихам. Они обрадовались, дома родным сказали, что их будут снимать. В день вечера Грачёв, как я и ожидала, «заболел». Хорошо, был один постоянный слушатель с видеокамерой, снял вечер, мы хоть артистов не «обманули». Но кому сказать - не поверят: снят фильм о библиотеке, где нет и намёка на мои вечера поэзии, которые я провожу здесь с 1995 года и на которых перебывало уже полгорода. О которых Александр Кушнер писал: «Как же повезло Вашим слушателям в Саратове, что у них есть такой замечательный знаток поэзии, умный и вдумчивый её пропагандист».
Так пусть же мои слушатели и читатели знают теперь, какой ценой достаётся то, что они с таким нетерпением ждут и слушают в библиотечных залах. И пусть знают: пока они со мной - ничего эти телерадиокомпании с нами сделать не смогут.
Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/224619.html
Начало здесь
"Возглавляет А.В. Россошанский государственную телерадиокомпанию, но возглавляет с такой непринуждённостью, как свою личную... В общем, как известно, «государство - это я». Так вот и происходит конвертизация государственных ресурсов в частные интересы".
«Саратовская панорама» 8.08.07.
депутат Саратовской областной Думы,
директор филиала ФГУП «ВГТРК» ГТРК «Саратов»
А.В. Россошанский
В моей «Тетради отзывов», которую я завела в областной библиотеке с 1995 года, встречаются такие записи:
«Очень устал от бездуховного телевидения, дурацкой рекламы, какого-то оскотинивания вокруг. Но безмерно счастлив, что есть возможность посещать лекции Кравченко. Большое спасибо. Это очень нужное важное дело.
Семёнов А.М».
«Считаем, что поэту нужно шире предоставлять телерадиоаудиторию для расширения круга слушателей.
Симонова, Скотникова».
«Можно ли надеяться, что этот или подобный цикл будет издан или дополнительно показан по ТВ?
(Подпись)».
Я отвечала людям, что все эти вопросы, апелляции - не ко мне, что их следует отправлять по соответствующим адресам, откуда их уже - продолжала мысленно - направят по хорошо всем известному адресу.
Моё противостояние с этими структурами длится уже давно. Когда это всё началось? Пожалуй, с 1993 года, когда Кашкин посоветовал по селектору Ёлшиной, чтобы та осветила мою победу на областном конкурсе поэзии, дала репортаж о презентации моего первого сборника в библиотеке. Почему-то это распоряжение её взбесило. Они умудрились в той передаче не назвать ни
Начало здесь
Эта история случилась со мной в сентябре 2001 года. Как-то вечером мне позвонил Амусин. Сообщил, что могу его поздравить: он теперь редактор "Орбиты". Что нынешний глава телевидения – бывший то ли гинеколог, то ли венеролог – Сергей Утц – его сосед и друг, и теперь они вместе будут ворочать большими делами. А звонит он потому, что скоро у них открывается новый канал "Культура", на котором он хочет мне предложить вести передачи о поэзии.
ГТРК «Саратов»
Я давно знала, что с Амусиным лучше не связываться, самые благие его намерения всегда в конечном счёте выходили мне боком: публикация в "Комсомолке", где он раньше работал, моих материалов о Цветаевой и Парнок была снабжена им гнусной фотографией лесбиянок из "Плейбоя" (вместо эксклюзивного фото из архива Парнок, что дала я), подборка стихов в "Сканворде" отравила всю радость дичайшими смысловыми опечатками (оттого, что ему "западло" было самому вычитывать полосу), отправка моих стихов в журнал "Арион", которую он мне сам предложил, оказалась обманом (послал лишь себя, любимого), словом, я уже зареклась иметь с ним когда-либо дело. Но тут он сделал предложение, от которого, как говорится, нельзя было отказаться.
Вести такие передачи было моей давней мечтой.
За пятнадцать лет лекционной работы у меня накопилось более ста тем, от поэтов средневековья – до наших дней, не только русских, но и зарубежных, причём лекции были подготовлены по новейшим материалам, содержали множество малоизвестных интересных фактов и подробностей.
Телевизионная трибуна была счастливой возможностью донести всё это богатство до большого числа людей, намного увеличила бы "поголовье" любителей поэзии. Поэтому я, не раздумывая, согласилась в надежде, что на этот раз об этом не пожалею.
Через несколько дней произошла моя "судьбоносная" встреча с Утцем, первым заместителем главного. Это был элегантный современный молодой человек весьма приятной наружности, деловой, собранный, хваткий, перспективно мыслящий и чётко излагающий свои мысли. О таких говорят: "Способный. Очень способный. Способный на всё."
С.Р. Утц — на бывшей (и на нынешней) должности врача-венеролога
С.Р. Утц — тогдашний заместитель председателя государственной телерадиокомпании «Саратов»
Я, разложив перед ним свои "рекомендации": абонементы, книгу опубликованных лекций, тетрадь отзывов, – пыталась
Начало здесь
Это всё от любви
Помню, как у нас на концерте кто-то высказал Дольскому нарекание, что, мол, много говорит в ущерб пению, а он его извинил: «Это он от любви». И рассказал, как когда-то в студенчестве сказал преподавателю, много говорившему: «ближе к делу», а тот на него обиделся, не поняв, что он это тоже — от любви. От любви к его предмету, к лекциям, к их сути.
Мне это тогда очень понравилось — как он мудро и великодушно объясняет поступки людей. И я порой тоже пытаюсь себя этак утешить. Пусть он нам не звонит, не отвечает на просьбы, может, никогда и не вспомнит потом, когда наши общие дела кончатся, но воображение услужливо подсказывает невероятные объяснения-оправдания, память — всё хорошее, что было, и в результате — убеждение: «Это всё от любви». Тут небольшая натяжка в аналогии, ну не важно.
Мир был, простой и единственный.
Как неделимость разъять?
Кто-то, глумясь и бесчинствуя,
смёл, как ненужную «ять».
Глас вопиющих на площади.
Боже, как выжить, скажи?!
Не задохнуться от пошлости,
не захлебнуться во лжи?
Снова наивное яблочко
катится времени в пасть.
Как исхитриться нам дьявольски
в пропасти не пропасть?
День ото дня безнадёжнее.
Зори пылают в крови.
Эти проклятья острожные -
лик оборотный любви.
Это моё неразрывное,
до отвращенья моё.
С болью, коростой, нарывами
слито навек бытиё.
Крошится, падает, рушится,
всё погребая во мгле...
Боже, пошли же нам мужество
жизнь пережить на земле.
Обожаю фильмы Соловьёва
Ходили вчера с Давидом на «Чёрную розу — эмблему печали...»
Я обожаю фильмы Соловьёва: и его ранние, отрешённо-поэтичные, пленительные ленты, и его новый сумбурно-взбалмошный андеграунд. Кто-то ворчит: хулиганит на экране, нечего сказать по существу, бессмыслица... А мне не важен смысл, я упиваюсь его киноязыком, цветом, пластикой кадра, фейерверком юмора, хохм, придумок, где всё — праздник, балдёж, где всё - «некстати, не так, как у людей».
Ахматова писала: «По мне в стихах должно быть всё некстати, не так, как у людей». И не только в стихах. Все эти правила, условности — они так унифицируют людей, а жизнь — это уникальный, индивидуальный подарок, и хочется прожить её по-своему, не оглядываясь ни на кого. Жизнь ведь зависит не только от обстоятельств, но и от нашего взгляда на неё, от того, насколько интересно и гармонично ты сумеешь её выстроить.
Когда живёшь мелочными заботами дня, вся в путах условностей, зависимостей, стереотипов («наш век к стереотипам так привык» - Дольский) — так сладко
Начало здесь
Мечтаю послать Дольскому большую вкусную посылку (как это у него: «выслал я тебе рыбёшки и твоим мальчишкам цацки»). Но для этого надо немножко разбогатеть. Кому сказать — не поверят: выпускаем уже третью коммерческую книгу и не имеем с них ни шиша денег. Вся прибыль уходит на латание дыр из-за не выплаченных нам долгов. Еле сводим концы с концами.
Давид возлагает большие надежды на «Анжелику». Нашли спонсора, который согласился дать кредит пять миллионов в обмен на рекламу, которую мы должны поместить на форзаце. Чёрт с ним, поместим.
Давид ругался, зачем я сказала Наде, что мы будем Дольскому гостиницу заказывать. Ведь он может подумать, что мы не хотим его у себя принять. А мне, если честно, это даже в голову не пришло. Настолько он в моём воображении инопланетная субстанция, что я как-то с трудом это всё себе представляю. Уж очень ответственный гость, я должна всё продумать — чем кормить, куда усадить и т. д. Будет ли ему у нас удобно? Все эти мысли очень смущают.
Из письма Дольскому
Добрый день, весёлый час!
Дорогой Сан Саныч! Ещё не накопилось каких-то впечатлений, событий, но не написать не могу. Вы так редко звоните, и это для меня (и для нас) такое событие!
Я, правда, предчувствовала, втайне ждала, что Вы позвоните, так как, по моим подсчётам, должны были уже получить бандероль (три недели). Но Вы позвонили просто так — тем больше была радость.
Есть такая пословица: «Человеком нельзя питаться постоянно, им можно лишь время от времени закусывать». Она, правда, о другом. Но в какой-то степени и об этом: я Вами постоянно «питаюсь».
Мы в последние дни два раза видели Вас на экране (в «Новогоднем дайджесте» и в «Арканове»). Я усиленно подбивала Давида: «Ну давай позвоним!». Но он мне чопорным тоном заявлял: «Он тебе не ровня», с чем я со вздохом соглашалась.
Однако я что-то беспокоюсь насчёт бандероли. Там ещё были три большие шоколадки детям. В тот же день (14 декабря) я отправила такую же книжку одной знакомой в Нальчик, она давно получила.
Теперь о главном. Мы бы, конечно, очень хотели, чтобы Вы жили у нас. Преимущества: рядом с Дворцом, трёхразовое усиленное питание и, главное, возможность общения, работы над книгой. А из гостиницы часто не наездишься. Но решайте сами, - если Вам там будет удобнее, свободнее, мы закажем гостиницу. А нас Вы никак стеснить не можете! Может быть только наоборот. Мы, конечно, не тянем на те «лучшие дома» (как в Казани, например), где могут принимать людей такого «ранга», и я в этой роли чувствую себя некой самозванкой.
Но мы будем стараться.
Тот Ваш приезд в 1990 году — не в счёт, тогда всё было внезапно. Врасплох, спонтанно, скомканно. Мы не успели о Вас позаботиться толком. Но теперь всё будет по-другому. Я уже сейчас начинаю разрабатывать программу, меню. Стала вспоминать Ваши песни, что там про еду. «Мама сделает пельмени и окрошку с огурцом». Пельмени — само собой, Вы же сибиряк, а вместо окрошки я Вам сварю весенние щи (с щавелём, яйцом и сметаной) — пойдёт? Надо будет посоветоваться с Надей. Берите рюкзак побольше, я Вам много чего дам с собой. В общем, мы Вас ждём!
жена Надя и трое сыновей Дольского
автопортрет А. Дольского
Как хорошо, когда есть, чего ждать. Я не согласна, что «хуже нет — ждать