Начало здесь
Тема покаяния, принятия вины — и всеобщей, и личной — особенно сильно звучит у Владимира Нарбута в стихотворении «Совесть» из поэмы «Александра Павловна»:
Жизнь моя, как летопись загублена,
киноварь не вьется по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена...
В той же книге помещено и стихотворение «На смерть Александра Блока», написанное Нарбутом после возвращения из Петербурга, где он участвовал в похоронах поэта.
похороны А. Блока
Узнать, догадаться о тебе,
Лежащем под жестким одеялом,
По страшной отвиснувшей губе,
По темным под скулами провалам?..
Увидеть, догадаться о твоем
Всегда задыхающемся сердце?..
Оно задохнулось! Продаем
Мы песни о веке-погорельце.
Не будем размеривать слова...
А здесь, перед обликом извечным,
Плюгавые флоксы да трава
Да воском заплеванный подсвечник.
Заботливо женская рука
Тесемкой поддерживает челюсть,
Цингой раскоряченную... Так,
Плешивый, облезший - на постели!..
Довольно! Гранатовый браслет -
Земные последние оковы,
Сладчайший, томительнейший бред
Чиновника (помните?) Желткова.
«И плыл Октябрь (а не октябрик!)»
В начале 1914 года «Цех поэтов» был распущен, и в этом же году Нарбут уезжает на родину, но не в Нарбутовку, а в Глухов, где прошли его гимназические годы.
гимназия в Глухове, где учился В. Нарбут
Там он женится на Нине Лесенко, а в 1915 году у них родился сын Роман.
А далее грянул Октябрь 1917 года, «…когда из фабрик // Преображенный люд валил // И плыл Октябрь (а не октябрик!)».
Революционные события застигли поэта в Глухове. Они разбудили бурный общественный темперамент Нарбута. Он становится редактором-издателем лево-эсеровской газеты «Глуховская жизнь», а в сентябре 1917-го переходит на позиции большевиков, даже становится депутатом в Земском совете. В 1918 году оказывается в Воронеже, оставив жену и сына на Украине, и там тоже разворачивает активную редакционно-издательскую деятельность: редактирует местные газеты, возглавляет губернский союз журналистов, создаёт литературно-художественный журнал «Сирена», в котором публикует свои первые послереволюционные стихи.
Неровный ветер страшен песней,
звенящей в дутое стекло.
Куда брести, Октябрь, тебе с ней,
коль небо кровью затекло?
Сутулый и подслеповатый,
дорогу щупая клюкой,
какой зажмешь ты рану ватой,
водой опрыскаешь какой?..
В дыму померкло: "Мира!" - "Хлеба!"
Дни распахнулись - два крыла.
И Радость радугу в полнеба,
как бровь тугую, подняла...
И день и ночь пылает Смольный.
Подкатывает броневик,
и держит речь с него крамольный
чуть-чуть раскосый большевик...
Начало здесь
14 апреля 1938 года погиб поэт Владимир Нарбут. Жизнь его оборвалась в колымских лагерях. Дата смерти совпала с днём его рождения. В тот день ему исполнилось пятьдесят.
Владимир Нарбут — один из шестёрки акмеистов, за которым признавала право на это звание сама Ахматова. Причём Нарбут, по убеждению Гумилёва, должен был стать наряду с Ахматовой самым значительным поэтом послесимволистской поры, однако им не стал. Много лет он находился в глубокой тени для читателей и исследователей. Хотя в то время был одной из самых заметных фигур в поэзии серебряного века.
Певец хохлацкого духа
Владимр Нарбут родился в 1888 году в коренной Украине — Черниговщине, близ древнего города Глухова («В Глухове» - позже назвал он свою книжку, что вызвало невольные ассоциации с городом Глуповым Щедрина), на хуторе, который так и назывался — Нарбутовка. (Ныне Глуховский район, Сумская область, Украина).
Нарбутовка
Род был древним, его предки упоминаются в окружении гетмана Мазепы.
Закачусь в родные межи,
чтоб поплакать над собой,
над своей глухой, медвежьей,
чернозёмною судьбой.
Владимир Нарбут был вторым ребёнком в многодетной семье обедневшего помещика. Можно было бы сказать, что Гоголь склонился над его колыбелью.
Ведь в то время, когда родился В. Нарбут, — мир хуторов близ Диканьки и «миргородов», полюбившийся нам из Гоголя, был, в сущности, ещё тем же или почти тем же.
Все эти брыли, ветряки, спиванья, гаданья, курганы, жнецы, бандуристы-слепцы, паны, русалки, ведьмы, ярмарки, всё это ещё было бытом — не литературным, живым.
Позже в своих книгах поэт развернёт картину украинского провинциального быта начала века.
«Хохлацкий дух», так гениально воспроизведённый в прозе Гоголя, до сих пор не имел представителя в русской лирике. Это место занял Нарбут.
Ой, левады песнопенныя
украинския земли!
Что мне Рим? И что мне Генуя?
И в Версале короли?
Сравним эту фотографию с описанием внешности поэта, сделанным В. Катаевым: «Худощавый, безусый, с католически голым, прекрасным, преступным лицом падшего ангела... В этом лице чудилось нечто католическое, может быть, униатское, и вместе с тем украинское, мелкопоместное».
Надежда Мандельштам в своих мемуарах писала: «Я
Начало здесь
Накануне разразившегося скандала Гумилёв в последний раз сделал предложение Дмитриевой и получил очередной отказ.
И тут он узнаёт тайну Черубины де Габриак. Он не может простить ей своего разочарования, её нелюбви, того, что его дурачили всё это время. Его любовь переходит в ненависть. Гумилёв при всех бросает Лиле оскорбительные слова: «Вы были моей любовницей. На таких не женятся».
На другой день Волошин, вступаясь за честь женщины, публично даёт Гумилёву пощёчину.
Гумилев отшатнулся от него и в бешенстве процедил: «Ты мне за это ответишь!» Волошин спросил: «Вы поняли?» (То есть, поняли ли за что?)
Тот ответил: «Понял».
Состоялась дуэль, которая, к счастью, обошлась без жертв.
Этот поединок больше смахивал на театральную постановку. Стрелялись на Черной речке (а где же еще?) из старинных пистолетов, где три четверти века назад Пушкин стрелялся с Дантесом.
22 ноября 1909 года в восемнадцать часов противники должны были стоять друг против друга, но дуэль задерживалась. Сначала машина Гумилева застряла в снегу. Он вышел и стоял поодаль в прекрасной шубе и цилиндре, наблюдая за тем, как секунданты и дворники вытаскивают его машину. Макс Волошин, ехавший на извозчике, тоже застрял в сугробе и решил идти пешком. Но по дороге потерял калошу. Без нее стреляться он не хотел. Все секунданты бросились искать калошу. Наконец калоша найдена, надета, Алексей Толстой, секундант Волошина, отсчитывает шаги. Николай Гумилев нервно кричит Толстому: "Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!.."
Гумилев встал, бросил шубу в снег, оказавшись в смокинге и цилиндре. Напротив него стоял растерянный Волошин в шубе, без шапки, но в калошах. В глазах его были слезы, а руки дрожали. Алексей Толстой стал отсчитывать: раз, два... три! Раздался выстрел. Гумилев промахнулся. А у растерянного Волошина курок давал осечку. Гумилев крикнул: "Стреляйте еще раз!" И снова выстрела не произошло. Гумилев требовал третьего выстрела, но, посовещавшись, секунданты решили, что это не по правилам. Впоследствии Волошин говорил, что он, не умея стрелять, боялся сделать случайный неверный выстрел, который мог бы убить противника. Дуэль окончилась ничем.
Вся желтая пресса писала об этой "смехотворной дуэли", изгалялись над двумя известными поэтами, как могли. Саша Черный назвал в стихах Макса Волошина "Ваксом Калошиным".
После этого Волошин встретился с Гумилевым только один раз, случайно, в Крыму, за несколько месяцев до смерти Гумилева. Их представили друг другу, не зная, что они знакомы: оба подали друг другу руки, но разговаривали недолго: Гумилев торопился уходить.
Из рассказа М. С. Волошиной: «...В двадцать первом году судьба их столкнула в Феодосии.. Одна из дочерей Спендиарова прибежала и сказала, что на пароходе какой-то петербургский поэт—она перепутала: Гумилевский (а Макс был
Начало здесь
Идея самой знаменитой мистификации Серебряного века принадлежала Максимилиану Волошину.
Из «Исповеди» Черубины де Габриак:
«Я вернулась совсем закрытая для Н. С., мучила его, смеялась над ним, а он терпел и все просил меня выйти за него замуж. - А я собиралась выходить замуж за М. А. - Почему я так мучила Н. С.? - Почему не отпускала его от себя? Это не жадность была, это была тоже любовь. Во мне есть две души, и одна из них верно любила одного, другая другого. О, зачем они пришли и ушли в одно время!..
Больше, гораздо больше я знаю М. Волошина, видела его всю жизнь. Считаю его очень большим художником, с причудами, которые не мешают его charm'y. Он все же выше их. У него большая эрудиция и особое уменье брать слово.
Мои встречи с Максимилианом Александровичем относятся к годам: 1909, 1916, 1919, 1923. В последний раз я видела М. А-ча в 1927 г., когда он был в СПБ. Акварели М. А. похожи на жемчужины и на самые нежные работы японских мастеров.
Если в его теперешних стихах - весь целиком его дух, то в его акварелях осталась его душа, которую мало кто угадывает до конца.
Я люблю «Венки», больше всего «Corona Astralis» и «Lunaria». Считаю М. Волошина непревзойденным в спаянности венков. Моя «Золотая ветвь» мне дорога. Она посвящена М. Волошину. Да ведь в поэзии Черубина его крестная дочь».
Дневник, получивший название «История моей души», М. Волошин начал вести в Париже в 1904 году. Нерегулярные записи появляются в нем до 1931 года. Подробные, многостраничные описания каждого движения души, каждого впечатления сменяются годами молчания. В дневнике - размышления, чувства, наброски стихотворений, портреты людей, диалоги.
Записи Волошина о Дмитриевой относятся к самому началу их знакомства и сближения. Они интересны, как прекрасный психологический портрет Лили до появления Черубины. Во время мистификации и после Волошин записей не вёл - эпизодичные записи появляются в дневнике только в 1911 году, когда и Лиля и Черубина были уже в прошлом.
В 1909 году Волошин посвятил Дмитриевой ряд стихотворений: Corona Astralis (Венок сонетов); «Ты живешь в молчаньи темных комнат...»; «К этим гулким морским берегам...»; «Теперь я мертв. Я стал строками книги...», «Судьба замедлила сурово...», «Себя покорно предавая сжечь...», «С тех пор, как тяжкий жернов слепой судьбы...»; «Пурпурный лист на дне бассейна...»; «В неверный час тебя я встретил».
В неверный час тебя я встретил,
И избежать тебя не мог -
Нас рок одним клеймом отметил,
Одной погибели обрек.
И, не противясь древней силе,
Что нас к одной тоске вела,
Покорно обнажив тела,
Обряд любви мы сотворили.
Не верил в чудо смерти жрец,
И жертва тайны не страшилась,
И в кровь вино не претворилось
Во тьме кощунственных сердец.
Позже, в своем обширном очерке «Рассказ о
Начало здесь
Осень 1909 года стала в русской литературе, по словам Марины Цветаевой, эпохой Черубины де Габриак. Алексей Толстой называл ее "одной из самых фантастических и печальных фигур русской литературы".
Читая и вникая в биографию этой незаурядной женщины, порой теряешься, чей же всё-таки облик предстает перед нами - блестящей поэтессы - легенды Петербурга Серебряного века Черубины де Габриак или - скромной и никому особо не известной, (да и неинтересной!) переводчицы и преподавательницы французской литературы, авторши детских пьес и неизданных сказок, члена кружка антропософов, последовательницы идей доктора Рудольфа Штейнера Елизаветы Ивановны Васильевой, окончившей свои трудные дни в ссылке, в Ташкенте. Трудно поверить, что та и другая — это одно и то же лицо.
Елизавета Дмитриева родилась 31 марта в 1887 году в бедной дворянской семье. Отец — учитель чистописания в гимназии, мать — акушерка. Отец рано умер от туберкулеза, костным туберкулезом болела в детстве и сама Елизавета — Лиля, как звали её в семье, до 16 лет прикованная к постели, позже на всю жизнь оставшаяся хромой. В 9 лет она почти на год ослепла. Когда ей было 11 — её старшая сестра умерла от заражения крови. А муж сестры на глазах Лили застрелился. У матери от пережитого потрясения развилась мания преследования. В 13 лет девочку изнасиловал, воспользовавшись её беспомощным состоянием, близкий друг матери. Такой концентрации несчастий трудно себе даже представить, такое можно прочесть разве что у Достоевского.
Под влиянием болезней и всех трагических обстоятельств, сложившихся взаимоотношений в семье, у Елизаветы формировалось особое мироощущение, сознание собственной необычности, отличности от других, мистическое восприятие всех сторон жизни. Всё это потом наложит отпечаток на её судьбу и творчество.
Серый сумрак бесприютней,
Сердце - горче. Я одна.
Я одна с испанской лютней
У окна.
Каплют капли, бьют куранты,
Вянут розы на столах.
Бледный лик больной инфанты
В зеркалах.
Отзвук песенки толедской
Мне поет из темноты
Голос нежный, голос детский...
Где же ты?
Книг ненужных фолианты,
Ветви парка на стекле...
Бледный лик больной инфанты
В серой мгле.
Елизавета Дмитриева с матерью и братом
Из «Исповеди» Черубины де Габриак:
«В детстве, лет 14-15, я мечтала стать святой и радовалась тому, что я больна темным, неведомым недугом и близка к смерти. Я целых 10 месяцев была погружена во мрак, я была слепой, мне было 9 лет. Я совсем не боялась и не боюсь смерти, я семи лет хотела умереть, чтобы посмотреть Бога и Дьявола. И это осталось до сих пор. Тот мир для меня бесконечно привлекателен. Мне кажется, что вся ложь моей жизни превратится в правду, и там, оттуда, я сумею любить так, как хочу...
А потом долгие годы... я прикована к кровати и больше всего полюбила длинные ночи и красную лампадку у Божьей Матери Всех Скорбящих... А когда встала, то почти не могла ходить (и с тех пор немного хромаю) и долго лежала у камина, а моя сестра читала мне сказку Андерсена про Морскую Царевну, которой тоже было больно ступать. И с тех пор, когда я иду и мне больно, я всегда невольно думаю о Морской Царевне и радуюсь, что я не немая. Люди, которых воспитывали болезни, они совсем иные, совсем особенные.
Мне кажется, что в 16-17 лет я знала больше и вернее. Мне кажется, что с 18-ти лет я пошла по пыльным дорогам жизни, и что постепенно утрачивалось мое темное ведение и вот сейчас я ничего не знаю, но только что-то слышу, и верю в
Начало здесь
(об истории песни «Позови меня с собой»
и драме её настоящего автора)
Сейчас по Первому каналу идёт очередной мыльный сериал («Дурная кровь»), где главная героиня — юная красавица, воплощение всех добродетелей, но бедная, осиротевшая, вдобавок изнасилованная и беременная, тем не менее всех любящая, всепрощающая, типичная Золушка из сказки (и ежу понятно с первых же серий, что впоследствии та непременно обернётся принцессой, то бишь дочерью или женой олигарха, и свалившееся на голову богатство сиречь счастье вознаградит бедную страдалицу за все перенесённые муки и неземную доброту. Смотреть не смотрела, но иногда на кухне в экран поглядывала, отмечая про себя, как же неправдоподобно всё накручено: за девицей, которой светит огромное наследство, охотится целая кодла негодяев, чтобы устранить претендентку на состояние, о котором она и не подозревает, тут и убийства (по ошибке вместо неё убили подругу), поджог дома, всяческие покушения, подосланные киллеры... Ну надо же, чего только не придумают эти горе-сценаристы, - вздыхала я, шинкуя капусту, - и как же далеко всё это от реальной жизни...
Оказалось, отнюдь не далеко. Вчера включила «Прямой эфир» - терпеть не могу эту передачу, но тема и героиня меня весьма заинтересовала, а история её буквально потрясла. В этой истории оказалось много схожего со злоключениями героини сериала. Притом что это была самая что ни на есть правда.
В двух словах перескажу суть. Всем хорошо известен нашумевший хит, исполненный в 1997 году Аллой Пугачёвой «Позови меня с собой». Песня не бог весть что на мой вкус, но ореол автора стихов Татьяны Снежиной, божественной красавицы, разбившейся в автокатастрофе в 23 года, исполнение этой песни первой звездой эстрады, магия ранней смерти поэтессы и аура славы примадонны сделали своё дело: песня гремела долгие годы, принося немалые дивиденты её автору (вернее, уже наследникам оной) и главной исполнительнице.
Но спустя некоторое время выяснилось, что у этой песни другой автор — некая Ирина Орешко.
Неожиданно для всех она выступила с заявлением, что эту песню написала еще в 1990 году и посвятила своей первой школьной любви Диме Смолякову.
Снежину она лично не знала, а вот с ее продюсером Сергеем Бугаевым, вместе с которым та разбилась в аварии, была знакома более чем близко, жила у него в новосибирской квартире довольно продолжительное время.
Он обратил на неё внимание на новосибирском конкурсе молодых исполнителей «Транзит» и привёл к себе. Там Ирина и забыла свою тетрадь со словами и нотами песен, которая — как она уверяет — через Бугаева — и
Начало здесь
А познакомились мы так. Я выложила пост о Владимире Соколове.
Там были такие строчки:
«Один из его друзей Владимир Мощенко вспоминал, как они однажды вошли с Соколовым в номер гостиницы, и в глаза им сразу бросилось строгое предупреждение над выключателем: «Гасите после себя свет!» - «Вот глупость! - сказал поэт. - Нельзя этого делать». Он остался верен себе до конца. Он не выключил после себя свет».
Через несколько дней я получила такое письмо:
13 августа, 2013
Добрый день, уважаемая Наталия!
Извините, что не знаю Вашего отчества.
Хотел бы выразить Вам признательность за то, что в своём интересном и близком мне по духу литературном дневнике помянули автора этих строк как друга Владимира Соколова. Готовлю к выходу в свет новые книги, среди них - и мемуарную, где будет эссе о моём любимом друге ("Мастер и Марианна").
Если Вам не лень, наберите в Яндексе: "Поэт Владимир Мощенко", чтобы хоть знали немного, кто выражает Вам искреннюю благодарность.
Будьте здоровы и счастливы.
Я не поленилась и набрала. И была буквально ошарашена статьёй Евтушенко о нём: http://ludmila-osokina.livejournal.com/213556.html Оставила там восторженный отзыв. С этого дня началась наша переписка.
14 авг.
Дорогой Владимир Николаевич! Простите, что не ответила сразу, хотела сначала почитать о Вас и Ваше, и зачиталась. Вчера весь день прошёл под знаком Вашего творчества. Прочла Ваши стихи на Стихире и в "Истоках", и ещё буду к ним не раз возвращаться, они очень близки мне, некоторые эссе (О Ларисе Миллер я сама недавно писала, Вы замечательно тонко чувствуете её поэзию), большое впечатление произвёл рассказ Евтушенко о Вас в блоге Людмилы Осокиной (я даже оставила там отзыв). Огромное спасибо, что написали, откликнулись. Люди такого масштаба как Вы, делают это крайне редко, во всяком случае, я не избалована такими отзывами)). Вы, как и Владимир Соколов, - из породы не гасящих за собой свет, и он будет долго освещать путь многим поколениям, идущим за вами. Как это у Бродского:
А если ты дом покидаешь - включи
звезду на прощанье в четыре свечи
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.
Очень рада была познакомиться с Вашим творчеством. С нетерпением буду ждать выхода новых книг, особенно мемуарную.)) Успеха Вам в Вашем прекрасном деле, несгибаемой силы духа и вечного вдохновения!
С уважением, Наталия Кравченко
14 авг.
Дорогая Наталия! Спасибо за добрые слова. Кстати, в Яндексе (там, где сайт Осокиной) есть эссе в "Новых Известиях" Евтушенко обо мне "Благоговейный человек". А вообще-то лучше всего заказать (если есть такая возможность) в Ozon.ru или ещё где-нибудь две последние мои книги: "Здравствуй, странник. Избранное" (стихи и поэмы) и прозу - "Блюз для Агнешки". Радостей Вам. В.М.
15 авг.
Дорогая Наталия! Я так понял, что Вам по душе жанр мемуаристики. Шлю кое-что из новой книги "В комбинате глухонемых" (о людях, Вам, безусловно, известных). Если прочтёте - понравилось ли? Счастья Вам. В.М.
P.S. И - ещё пара новых стихотворений. Пришлите, пож-та, и мне что-нибудь своё - для знакомства.
16 авг.
Дорогой Владимир Николаевич! Прочла всё, что Вы прислали, с большим наслаждением. Если выразить свои
Начало здесь
До чего ж облупился наличник!
Стекла выбиты. Кухня пуста.
Я люблю этот мир, как язычник,
Обретающий веру в Христа.
На крылечке прогнившем – картонка,
В ней бутылок каких только нет.
Там, где прежде висела иконка,
В полумраке колеблется свет...
***
Благословляя мой ночлег
И всё же нелюдим,
Шептал он: “Я почти не снег.
Мне нужен псевдоним”.
Он шёл, как будто бы винясь
За тайные грехи,
Как будто бы великий князь,
Слагающий стихи.
Шёл снег и был всего белей.
И видел я в окно
Его – принявшим вид церквей,
Которых нет давно.
Он был не снег. Он был снежок.
И хоть сереброкрыл,
Он красоту вернуть не мог,
Зато уродство скрыл.
***
Пятипрестольный храм Преображенья
Был в центре переделкинских щедрот,
Когда снега закончили круженье
И предпочли медлительный полет.
Заносит землю не проклятой пылью,
Заносит землю, как в забытом сне.
И наконец-то сказка стала былью
Хотя б на эту ночь в моей стране.
* * *
Как всегда. Боже мой, как всегда.
Пусть в конце и не так, как в начале.
Но все те же гремят поезда:
Это сердце мое на вокзале.
Пусть Безглазая точит косу.
Ставлю крестик – пусть ставит свой нолик.
Я букетик фиалок внесу
И в вагоне – в стакан да на столик.
Те же станции и города.
Всюду балки. И всюду бочаги.
Ненадежное слово “всегда” –
Это все-таки признак отваги.
***
И не лгу я, что лиственным словом
Отзовусь в переулке Вишнёвом
И в шиповнике вдруг прошуршу,
Или в поле, меж теми стогами,
Стану я золотыми слогами,
Недоступными карандашу...
Это стихи поэта Владимира Мощенко, строки, которые сразу запомнились и полюбились.
Сегодня ему исполнилось 82 года.
Мне хочется познакомить вас с этим удивительным человеком.
Из статьи Евгения Евтушенко «В начале было слово. Антология русской поэзии»
http://ludmila-osokina.livejournal.com/213556.html
«Сегодня мы будем говорить об одном удивительном человеке – поэте Владимире Мощенко, занимающем особое место и в истории русской поэзии, и в истории советской милиции.
Иногда и я тоскую по Советскому Союзу, только по другому – по Советскому Союзу, в котором были странные вещи, потому что в такое тяжёлое время некоторые люди ухитрялись прожить, оставшись совершенно другими, и выращивали в своей душе какую-то другую страну, до которой нам ещё долго идти...»
Одна из великих загадок Советского Союза
«Презираю людей, чья благоговейность делает их рабами. Люблю людей, сохранивших благоговейность
Как раз в эти дни, когда я писала этот пост, произошло ещё одно событие, на этот раз в масштабах страны, прямо вписавшееся в тему. Девушки из группы Pussy Riot, недавно освободившиеся из тюрьмы, и сопровождавшие их лица были избиты казаками в Сочи.
Это произошло 19 февраля возле Морпорта во время попытки исполнения песни "Путин научит тебя любить родину", которую Pussy Riot посвятили политзаключенным. Дюжие ряженые мужики таскали артисток за волосы, срывали с них шапки, швыряли на землю, хлестали нагайками, колотили дубинками, распыляли в глаза перцовый газ. Вот как это происходило:
Дикость. Средневековье. Беспредел. Какой, казалось бы, должна быть реакция на это зверское избиение нормального, адекватного — пусть даже не сочувствующего этой группе человека? Ну хотя бы такой:
http://arbatovagidepar.livejournal.com/1247895.html#comments
Это строки из блога Марии Арбатовой , цитирую:
«Разыскиваются члены преступной группировки "Cossucks".
Разыскиваются участники военизированного бандитского формирования "Cossuks", которые 19 февраля 2014 года в морском порту города Сочи из хулиганских побуждений напали на группу гостей Олимпиады. Во время нападения бандиты, наряженные в военные мундиры, схожие с мундирами 19 века, нанесли побои, в том числе с применением подручных средств, и причинили вред здоровью пятерых человек, похитили у них предметы одежды и совершили попытку похищения музыкального инструмента. Редакция блога будет благодарна за любую информацию о личностях нападавших.
Важно! По мере обработки фото и видео документации происшествия, эта запись будет обновляться. Оставайтесь на связи!
Дальше идут фотографии бандитов (как выяснилось, не казаков — лишь двое были из них, остальные лишь напялили на себя их атрибуты для конспирации. Подлость всегда труслива.
Казаки, кстати, открестились от своего участия в этом побоище:
http://rusplt.ru/news/kubanskoe-kazache-voysko-otk...-riot-kazakov-96464.html
Нетрудно догадаться, кто это были на самом деле и кто их туда послал. Избиение было тщательно спланировано. Полиция стояла рядом, наблюдала и не вмешивалась.
Но — что поражает — такая реакция довольно редка, почти единична. Если вы откроете интернет, который пестрит роликами избиения девушек с садистки-сладострастными заголовками и заглянете в так называемые коменты — у вас (я имею в виду опять-таки нормальных людей, а не зомбированных дебилов) волосы встанут дыбом от той звериной злобы и грязи, которая там изливается в несметных количествах. Так им и надо, мало дали, слишком мягко избили, проститутки, шлюхи, рано их выпустили, пусть убираются на запад, кто им платит, кто кукловоды и т.д. т.п. , дикий мат-перемат. И тут же понатыканы ролики с «оргией в музее» и «морожеными курицами», - к ним я ещё вернусь. А сейчас — я взываю к вашему разуму, логике, я уж не говорю — совести, к простой объективности.
Итак, что мы видим. Две девушки, осуждённые за панк-молебен, направленный против Путина, под соусом «оскорблённых религиозных чувств» отправляются за решётку на два года. В нарушение закона, ибо закона такого в уголовном кодексе нет — поверьте мне, дочери и сестре потомственных юристов. Это не было «религиозной ненавистью». Это не было хулиганством, за которое полагается лишь 15 суток, это была политическая акция — потому и брошена была против них вся махина государственной власти. Об этом говорила
Начало здесь
«На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались»…
Салтыков-Щедрин
Недавно со мной произошла история, послужившая буквальной иллюстрацией к этим словам Салтыкова-Щедрина.
Ища что-то в Интернете, я наткнулась в Сети на книгу с ничего не говорящим мне названием «На острие судьбы» с ничего не говорящим именем автора на обложке И. П. Кузнецов, а через запятую — мои имя и фамилия. Поскольку никогда с соавторами не писала, подумала, что какая-то однофамилица и тёзка, но дальше следовало содержание с перечислением глав, в которых я узнала главы своей книги 1998 года «Звезда или хлеб?» :
http://books.google.ru/books/about/На_острие_судьб...AQAAIAAJ&redir_esc=y
Все библиографические данные, ISBN , издательство, типография — всё содрано из моей книги. Причём у меня там авторский знак указан был. Разница лишь в том, что в моей было 311 стр., а там 524 и послесловие. Послесловие хорошо известного мне А. Гнутова, про графоманские стихи которого я когда-то писала сатирическую статью. И вот он тут отыгрывается, обвиняя меня на нескольких страницах в антипатриотизме и стихах, очерняющих Родину.
Выяснила, что мой «соавтор» - какой-то мелиоратор и Герой Соцтруда, который оплатил этому Гнутову свою книгу мемуаров (тот так зарабатывает, находя богатых графоманов и «доводя до ума» их книги, попутно вставляя туда свои вирши и сводя счёты с неугодными в послесловиях).
Из моей книги «Публичная профессия» (Изд-во СГУ, 1998):
Однажды в троллейбусе встретила знакомого поэта.
- Ты где сейчас работаешь? - спросила я.
- Дома, за столом. Два дня на себя, пять — на чужого дядю.
- А кто дядя?
- Разные богатые дяди. Книгу пишу. Надо на неё деньги заработать.
Поэт стал сдержанно хвалить мои стихи.
- Только тебе надо с большей любовью о родине писать.
В троллейбусе было много народу. Мы говорили через несколько голов. Я не расслышала (или подумала, что ослышалась):
- Что?
- Я говорю: больше надо Родину любить!
На нас оборачивались.
- Нет понимания того, что такое Родина, - прокричал он на весь троллейбус. Все прислушивались к нашей содержательной беседе.
- Я думаю, нет понимания моих стихов на эту тему. Ладно, здесь не место для дискуссий.
Я пошла к выходу.
- Ро-одину люби-ить! - донеслось мне вдогонку с подножки троллейбуса.
И вот что, оказывается, написал обо мне этот фрукт в своём послесловии к оплаченным мемуарам (лишь спустя 15 лет дошла до меня эта информация — как свет далёкой звезды).
Построено оно в форме интервью, где Гнутову принадлежат не только вопросы мелиоратору, но и, подозреваю, ответы — уж больно они в его стиле.
Занимает оно более 80 страниц — почти целая книга. Читать эту жвачку из риторической трескотни и напыщенных банальностей нет сил, (не представляю себе человека, который бы всё это осилил), но один отрывок приведу, где дело касается моего личного «антипатриотизма».
А.Г. Гнутов. (с. 506-508).
«Да, Вы правы, что-то, а уж ненавидеть русский народ и Россию они умеют. Причём традиционно ненавидеть, из века в век и из поколения в поколение.
Вот, например, одно из ярких проявлений
Есть такой сайт: «Пиши-Читай»: сайт писателей и читателей. Сайт для тех кто любит читать книги и для тех, кто пишет. Это литпроект "Аргументов недели": http://write-read.ru/interviews
Сегодня там поместили интервью со мной:
http://write-read.ru/interviews/653
К сожалению, при публикации слетели ссылки, которые для меня очень важны, и некоторые абзацы, поэтому в полном объёме его лучше прочитать здесь.
Наталья, расскажите о своем детстве, юности. Кого Вы тогда читали? Уважали ли литературу в Вашей семье? Если можно, расскажите про Ваших родителей. Это они привили Вам любовь к поэзии?
У меня была книга «Непридуманных рассказов» из цикла «Непрошедшее время», где в том числе были и рассказы о детстве: «Детство моё, постой», «Улицы детства», «Героизм», «Бабушка» (если кому будет интересно — прочитают). В доме у нас была большая библиотека, в основном, отечественная и зарубежная классика. Отец вечерами читал нам с братом вслух (была тогда такая традиция домашнего чтения). Особенно любил и чаще всего читал нам рассказы Чехова. И один из них – «Шуточка», помню, – запал в самое сердце. Герой катался там на санках с молодой девушкой с очень крутой горы. И когда санки достигали пика скорости и ветер бешено свистел в ушах, он наклонялся к её уху и еле слышно сквозь шарф шептал: «Я люблю Вас, Наденька...». Она оборачивалась, пытливо вглядываясь в его глаза, но он делал вид, что не при чём. И бедная Наденька не могла понять: сказал ли Он эти заветные слова на самом деле или ей это лишь почудилось в свисте ветра. И она снова, дрожа от страха, предлагает ему съехать с горы, и снова он шепчет: «Я люблю Вас, Надя», а потом, спустя годы, вспоминая с улыбкой наивную девушку, недоумевает, – зачем это делал. «Зачем шутил?» Я просила отца снова и снова читать этот рассказ, и когда мы в очередной раз катались с горы на санках, невольно прислушивалась: а не шепчет ли и мне ветер эти долгожданные слова?
Дома у меня было много кукол. Я играла с ними в разные игры, которые сама придумывала: в парикмахерскую (после чего многие из них лишались своей шевелюры), в больницу (что кончалось для некоторых ещё более чреватым для их внешнего вида хирургическим вмешательством), в школу. Последняя была моя самая любимая: я рассаживала кукол перед собой и рассказывала им всё, что накануне прочла (это, видимо, и было предтечей моих будущих лекций). Привычка говорить долго и много продолжилась в школе, и когда меня вызывали к доске, весь класс облегчённо вздыхал: это на весь урок. Значит, никого больше не вызовут.
Когда Вы сами начали писать стихи?
Об этом у меня тоже есть маленький рассказик. Вот его начало:
Листья кружатся в медленном танце
Иду по осеннему скверу. Осторожно ступаю по шуршащему золоту листьев. С невольным сожалением замечаю, что его на аллее становится всё меньше — пожилые женщины в спецодежде сгребают всё это богатство в мешки и складывают под деревьями. Мешки такие большие и пухлые, что действительно напоминают мне мешки с золотом — из каких-то старинных пиратских фильмов. Из глубин памяти всплывает: "Листья кружатся в медленном танце..."
Первая строчка моего первого стихотворения. Мне шесть лет. Мы гуляем с отцом в осенних Липках. Помню, как отец ужасно обрадовался этой, возможно, случайно оброненной мной строчке. И всячески понукал меня к её продолжению. "Ну, а как же там дальше, ну, ну?" — теребил он меня. И я с азартом
"Перелепи моё лицо, скульптор!.."
(о судьбе и творчестве Майи Борисовой)
Начало здесь
Письмо двенадцатое
Я подхожу к очень трудной теме: почему Борисова, талантливая, самодостаточная, жизнелюбивая, бодрая, с огромным интересом к людям и к жизни – почему она в последние годы начала пить? Это было, да, и когда об этом столько пересудов – глупо прятать голову в песок.
Что происходило в ней, что мучило, какая тревога, какая боль?
Я не могу дать ответа на этот вопрос.
Был 1988 год, я собиралась на летнюю сессию. Вдруг от Майи Ивановны пришла телеграмма, что её не будет, но чтобы я не смущалась, жила у неё, ключ для меня оставлен у Тани по такому-то адресу.
Майя Ивановна постоянно была в разъездах (поэтому не могла завести собаку, которую – всю жизнь – очень хотела), и я не удивилась и не встревожилась. Из Пулкова такси привезло меня по названному адресу, к дому, где жила семья брата Майи Ивановны. Меня встретила Татьяна Алексеевна. От неё я узнала, что Майя Ивановна – в больнице, у неё случился тяжелейший нервный срыв. Меня поразило тогда, что в этом крайнем состоянии она помнила о том, что должна приехать Наташа, оставляла ключи, давала мне, через Таню, телеграмму…
Моим первым движением было поехать в больницу, но Татьяна Алексеевна мягко остановила меня: не надо, ей сейчас никого не хочется видеть.
Когда Майя Ивановна вернулась из больницы, она была немного как бы усталой, похудевшей, но в целом такой же, как всегда, живой и бодрой, и подробно рассказывала мне, как всё случилось, что она чувствовала, какими беседами с умным врачом справлялась со своим состоянием… Об одном речи не было: почему? Что послужило настоящей причиной? Я, конечно, не могла лезть в такие сферы, и без того мне доверили слишком много.
Я думала, всё позади, всё преодолено. Но однажды, это было уже зимой, я вернулась домой и застала Майю Ивановну в постели. Она сказала, что загрипповала и ей надо отлежаться, а мне надо держаться от неё подальше. Но не могло быть ни малейшего сомнения в том, что она просто пьяна.
Не скрою, у меня был шок. В нашей семье никто никогда не пил. Я не знаю, откуда во мне такой ужас перед этим недугом. Я не умею разговаривать с пьяным человеком, а когда он трезв – я тем более не могу говорит с ним об этом, мне как будто нестерпимо стыдно, что он может догадаться, что я понимаю, что он пьянствует.
Разумеется, Майя Ивановна не была пьяна каждый день. И никуда в этом состоянии не ходила, смирно лежала в кровати, спала. Но это стало случаться, и, возвращаясь домой, я всегда напрягалась: кого я сейчас застану, замечательную Майю Ивановну или пьяную женщину? Но и ей было не легче: она страшно не хотела, чтобы я понимала, что она пьёт, всегда разыгрывала болезнь, никогда я не видела бутылок или каких либо иных следов. Было ли это самым началом или уже случалось с ней раньше? Я не знаю. Но строки «А главное – не надо пить с утра, // не то всё прахом, отдых и работа» , - написаны ещё в 1974-ом. Как предчувствие? Как «бывает»? Не знаю.
Я стала понимать, что ей становится трудна эта странная игра, это стремление во что бы то ни стало скрывать от меня истинную ситуацию.
Наступил год, когда я перебралась на другую квартиру. Конечно, под предлогом, что надо и честь знать, нельзя же так садиться на шею, да и подруга изо всех сил к себе сманивает. Именно в тот год, оказавшись однажды по каким-то своим делам на Мойке неподалёку от дома Пушкина, я чуть было не столкнулась с Майей Ивановной. Она шла из Мошкова переулка, пьяненькая, неся в сетке пустые бутылки. Сомнений не было: за Конюшенным мостиком – продовольственный магазинчик, там можно сдать бутылки и купить новую…
В моём
"Перелепи моё лицо, скульптор!.."
(о судьбе и творчестве Майи Борисовой)
Начало здесь
Письмо седьмое
Квартира на Дворцовой набережной – в самом центре, в самом сердце родного Ленинграда – была настоящей отрадой и счастьем последнего десятилетия жизни Майи Ивановны.
Чего стоит одно только это вот коротенькое стихотворение под прямым названием «Переезд на Дворцовую набережную».
В быт, что едва-едва возник,
вписаться и вглядеться.
Спустить обвязки с пачки книг,
как штаники с младенца…
Взять пачку на руки среди
пока ещё содома
и, всхлипнув, вдруг прижать к груди:
«Вот, книжки, мы и дома».
Майя Ивановна, блестя глазами, с огромным увлечением рассказывала, какая кипела работа в её новой квартире, как сочинялись антресоли, как в огромной толще стены между двумя комнатами выбивали нишу, в которую встал потом книжный шкаф, как выбрасывались к шуту двери, уменьшающие и без того крохотное пространство…
Чу! Первая ночь в этом доме, в который
ворвалась я с разнообразною сворой
левацких лихих мастеров.
В экстазе слились разрушенье и стройка,
три пары дверей приютила помойка,
творились дела – будь здоров!
Квартира была совсем небольшой. Переступаешь порог – вперёд уходит узкий коридор. Сразу слева дверной проём (без дверей!), занавешенный тяжёлой толстой тканью, там кабинет. Справа большая настенная вешалка, тумбочка. Дальше коридорчик перегораживает лёгкая прозрачная занавеска из тонких бамбуковых палочек, они мелодично позванивают, когда проходишь. За ними слева же – комната (она, правда, с дверью). Комната средняя, метров 18, наверное. А дальше комнатной двери, всё в том же коридорчике, так называемая кухня: стол, что на фото (дверь в комнату слева от него, там уместится ещё только табуретка), справа от Майи Ивановны, тут же, обычная газовая плита и раковина. Это конец коридора. Тут же на противоположной стене дверь в ванную-туалет, дальше всё на том же пятачке холодильник. Вот и вся квартира.
Наташа Туриева у Майи Ивановны
Комната – при всех антресолях – наискромнейшая. Кровать, большой книжный шкаф, стол, тумба с телевизором, трюмо в углу, по другой стене ещё один книжный шкаф да гладильная доска, прячущаяся за дверью. Вот и вся роскошь! А кабинет – это узенькая кишка вдоль основной комнаты. Как войдёшь – справа тотчас тот самый шкаф, вернее, стеллаж, что вделан в толщу стены. Дальше – большой письменный стол. Он стоит лицом к стене. Он не доходит до окна, что-то громоздится между ним и окном, не мебель, так, сложено и прикрыто. Но до окна уже близко и, сидя за столом, я всегда смотрю в окно,
судьбе и творчестве Майи Борисовой)
Начало здесь
Хочу напомнить заключительные строки своего прежнего поста о Майе Борисовой (в его третьей, последней части):
«Перелепи моё лицо, скульптор!» - писала Майя, обращаясь к творцу, - «чтоб нам неузнанным уйти рядом», то есть чтобы начать новую, свою жизнь. А мне через толщу лет читается другое: перелепи моё лицо, скульптор-время, чтобы оно стало наконец моим, чтобы мне стать узнанной миром, узнанной своими читателями. Чтобы они узнали меня не как журналиста-депутата-завсекцией поэзии, редактора детского журнала, рецензента, оппонента Сосноры, душу любой компании и т.д., а узнали мою душу, мои стихи, прочли их и поняли, и задумались над своей жизнью.
Я не скульптор, но старательно отсекаю лишнее, второстепенное, наносное, чтобы образ Майи Борисовой проступил из шелухи вчерашнего дня и засиял всеми гранями, чтобы мы увидели в ней наконец незаурядного Поэта, Женщину, творца, которая сама может вылепить что угодно.
Мне хочется обратиться к близким Майи, если таковые остались, родственникам, друзьям, всем, кто её знал, общался — а ведь таких было много, и многие из них ещё живы. Кто-то видел, разговаривал с ней в последние дни, кто-то хоронил, был на её могиле в Репино— прошу вас, откликнитесь! Напишите о ней, что помните, пришлите свои фотоснимки с ней, фотографию могилы, её стихи, которые я здесь не приводила и которые, возможно, никому не известны. Пишите здесь у меня, пишите на своих страничках, перепостивайте её строчки, публикуйте её фотографии! Ведь человек умер сравнительно недавно — в 1996-ом, а известно о ней меньше, чем о средневековом Вийоне, и кроме казённых микроскопических заметок 60-х годов — никаких материалов, даже стихов, за исключением пяти-шести, нет в Интернете, все эти стихи я перепечатывала из её сборников несколько дней. Прямо как в том анекдоте: «умерла — так умерла»...»
Когда я писала это — честно говоря, не особенно надеялась на отклик. Но спустя два года он неожиданно пришёл. Это было письмо от Натальи Туриевой, астраханской актрисы, которая много лет переписывалась и общалась с поэтессой, останавливаясь у неё дома во время своих поездок в Питер (тогда Ленинград). Потом было ещё письмо, и ещё, и ещё... В них постепенно раскрывалась картина жизни Майи Борисовой, её трудной судьбы и загадочной смерти, истоки и подоплёки некоторых строчек, в эксклюзивных любительских фотографиях оживал её домашний мир, её неповторимые черты, её личность.
Сегодня, в день смерти Майи Борисовой, который стал известен — ориентировочно - только благодаря этим письмам Натальи, я хочу вас — с её согласия - с ними познакомить. Публикую по порядку, с незначительными сокращениями. Итак,
Письмо первое.
29 ноября, 2013.
Здравствуйте, Наталья!
Сегодня ночью совершенно случайно наткнулась в сети на Ваш сайт, точнее, на страничку о Майе Ивановне Борисовой.
Я очень взволнована всем хорошим, что написали Вы, и замечательными отзывами. Дело в том, что я знала Майю Ивановну, мы много лет переписывались с ней, а с 1987 года я несколько лет подряд жила у неё по месяцу и больше два раза в год, приезжая на сессию (я училась заочно в ЛГТМИиКе, сегодняшней Академии Театрального Искусства). Два последние года её жизни меня уже не было в Питере, но мы продолжали переписку, и последнее письмо от неё пришло примерно за месяц до её смерти.
Майя Ивановна была не только прекрасным поэтом, но замечательным человеком. Я могла бы немного рассказать о ней, а также и о последних её месяцах, о которых кто-то так ужасно отозвался, насчёт квартиры, пьянства, соседей... меня просто покорёжило от этого вульгарного тона и от передёргивания действительности.
Все упоминания о её смерти весьма приблизительны. Да, точный день смерти неизвестен, но я знаю обо всем из первых уст, лично от человека, который вскрыл квартиру: Майя Ивановна жила одна, но она не была одинока, она поддерживала
Начало здесь
Вчера по каналу ТВЦ в 13.40. прошёл документальный фильм «Хроники московского быта. Смерть фанатки».
Прочитала анонс:
«После смерти Владимира Маяковского его фанатка Елизавета Антонова, не выдержав горя, убила себя и четырехлетнюю дочь. Другая поклонница Сергея Есенина застрелилась у него на могиле. Прошло 80 лет, и две молодые москвички покончили с собой на могиле Игоря Талькова. Как обожание кумира становится смертельной болезнью? У каких советских звезд были самые яростные фанатки? И почему кумиры так часто становятся жертвами своих поклонников?»
Обычно не смотрю подобное телевизионное пойло, рассчитанное на такое же быдло, как и те, кто его готовит, противен и нездоровый ажиотаж, и пошлое смакование, и тон снисходительного превосходства в репликах ведущих, но имена Маяковского и Есенина, попавших в эту дурно пахнущую попсовую компанию кумиров-фанатов-маньяков заставили насторожиться и включить ящик.
Сразу хочу отделить мух от котлет и божий дар от яичницы. Одно дело — клинические случаи нападений на своих кумиров сексуальных маньяков-чек, навязчивых преследований «зацикленных» на объектах своего обожания нездоровых людей, стенания одуревших от игры гормонов подростков, самоубийства экзальтированных истеричек, и совсем другое — трагедии судеб людей, ушедших из жизни по каким-то своим глубоко личным причинам. Первой перечисленной половины я касаться не буду (хотя в адрес наивных восторженных школьниц, кончающих с собой из-за несчастной любви, хотелось бы услышать от ведущих каких-то осмысленных, предостерегающих, человеческих слов, хотя бы элементарного сочувствия, мудрых педагогических советов, а не равнодушно-пренебрежительной констатации фактов), но вот по поводу второго случая не могу не высказаться, не защитить честного имени прекрасной женщины, которое эти собиратели сенсаций походя, как бы невзначай, пытались забрызгать грязью.
Начинается фильм с описания толп обезумевших поклонниц , которые «сбиваются в агрессивные стаи и следят за кумирами по одиночке, предлагают им разные услуги от стирки рубашек до интима», кончают с собой на их могилах. И тут же — без перехода: «Первое самоубийство произошло на могиле кумира 3 декабря 1926 года».
Как вы догадались, речь о Галине Бениславской. «Это была яркая экзальтированная женщина с непростым характером и непростой судьбой. (Пренебрежительным тоном): пыталась делать революцию, даже немного посидела в тюрьме, получила прекрасное образование (всё это скороговоркой), но — с расстановкой и нажимом: «Работать никогда не хотела!» Вышла замуж, но быстро разошлась. Смысл жизни появился только после встречи с Есениным. Увидела его в салоне и, как говорится, пропала...»
Исчерпав компромат на «фанатку», ведущий передаёт слово директору московского музея Есенина Светлане Шетраковой и экскурсоводу Марине Покровской. Дамы со знанием дела начинают перемывать косточки незадачливой поклоннице (такой она выглядит в их интерпретации).
Привожу дословно фразы (не поленилась выписать с ютуба), прозвучавшие в адрес Галины Бениславской и следом — свои опровержения их.
Светлана Шертакова, директор московского музея С. Есенина
«Но самыми безумными были фанатки Есенина. Женщины просто сходили с ума.
Начало здесь
Лучше трудно, чем нудно
Жизнь в забытом богом медвежьем краю должна была, казалось, охладить пыл молодого зоотехника. «В совхозе никого и ничего нет — торричеллева пустота», - так коротко определяет он обстановку в одном из писем.
Сергей её трезво оценивает, но никакого уныния или сожаления мы не найдём в его посланиях в Москву. Он весь наполнен радостным ощущением жизни и верой в свои силы.
«Работа мне нравится. Глупы были люди, которые жалели меня в Москве. Вот-де сказать, человек окончил вуз, получил высшее образование и, пожалуйста, — едет в глушь, в деревню, в степь, в полудикие места да ещё на постоянную работу. Что же, вот я в глуши, в степи, на постоянной работе — и очень доволен. Почему? Работать в Москве — это шесть часов ежедневно сидеть в каменной коробке, что-то писать, и считать, и чертить — это нудно. Работать здесь — это значит носиться верхом на лошади, организовывать работу в гуртах, управлять совхозом. Это трудно. Но лучше трудно, чем нудно, так я считаю».
Я всё-таки, товарищи,
жалею горожан:
стоят машины сложные
у них по гаражам.
Там иглы, карбюраторы,
и чёрт их разберёт!
А мы помашем палкою -
и движемся вперёд.
Скорость, направление
и качество езды
легко мы регулируем
при помощи узды.
В Башкирии Сергей Чекмарёв работает старшим зоотехником Таналыкского совхоза Хайбуллинского района, а затем тоже старшим зоотехником совхоза "Иняк" Зианчуринского района. Живёт в деревне Ибраево.
Башкирская деревня. 30-е годы.
В Ибраеве он издает рукописный журнал "Буран".
В предисловии к нему Чекмарев пишет:
Многие люди говорят -
И, кажется, это правда,
Что в Москве световые рекламы горят,
Издается газета "Правда".
Но в Ибряеве, здесь у
Начало здесь
История любви
В 1930 году Сергей Чекмарев возвращается из Воронежа в Москву, продолжив учебу во вновь организованном мясомолочном институте. Там в его жизнь входит первая - и последняя — единственная в его жизни любовь. Самый яркий взлет поэтического мастерства Чекмарева
приходится именно на это время - в 22 года рождается его неповторимая лирика...
История этой любви трогает, волнует и потрясает. Долго не могли расшифровать три буквы П.К.С., которые были обозначены на обложке тетради Сергея с его заветными записями. Потом тайна шифра была раскрыта: «Писано кровью сердца» - вот что означали эти слова. И действительно, когда читаешь эти строки, чувствуешь, что в руках не просто книга, а живое трепетное сердце поэта, то наполненное радостью и ликованием, то безысходной тоской и отчаянием.
До 22 лет Сергей ни разу не испытывал сильного чувства к девушке. Его огорчает и пугает этот существенный пробел в его жизни. «Неужели я любить не способен? - спрашивает он себя. - Неужели так и буду всю жизнь встречаться и тут же разочаровываться?
Скучно, когда в сердце нет жильцов. Нет, не скучно, а страшно! Страшно, что вся жизнь пройдёт вот так, без горячего чувства, без той лихорадки ядовитой, которую я краешком захватывал, пройдёт, как эта холодная ночь проходит, как поезд проходит, и жизнь не вернёшь так же, как поезд».
И даже луне стало грустно,
плывущей в лиловом блеске,
что в небе ужасно пусто
и ей целоваться не с кем.
Но опасения были напрасны. Любовь пришла, и именно та, которую принято называть настоящей. Она захватила всё его существо, привела в смятение душу, лишила покоя и равновесия. Это была девушка Тоня, студентка, которую Сергей увидел в анатомическом кабинете на занятии и был очарован, сражён её улыбкой, смехом, голосом. Он не слышал, что говорил преподаватель, не видел, что тот показывал указкой, он видел только её одну.
Но из всех объяснений
я только одно лишь понял,
одно лишь мне стало яснее,
что лучшая девушка — Тоня,
что бродит по комнате мука,
что сердце стучит у Тони
таким серебристым звуком,
в таком мелодичном тоне...
И когда мы вышли на воздух
и ночь зацвела голубая,
это небо, рябое в звёздах,
так хорошо улыбалось!..
А Тоня не замечала Сергея. И тогда он в отчаянье пишет «Заявление»: «Тов. Тоне, члену райсовета, от С. Чекмарёва». Но, поскольку поэт, делает это в стихах:
Под мягким светом электрошаров
вы сидите в глубинах кресел,
чтоб каждый в республике был здоров,
и сыт, и румян, и весел.
Но дерзаю от срочных дел
вызвать тебя с заседания.
Тоня! Парень один заболел,
прошу обратить внимание!
Правда, парень не слишком умён
и с довольно посредственной рожей,
какая-то куртка надета на нём,
и кличут его Серёжей.
Он в стены впивает измученный взгляд.
Смотрите, какой он рассеянный!
Он и не слушает, что говорят
про шахты и про бассейны.
Он не листает учёных томов,
он не пишет конспекта.
Но в сердце его расцветает любовь
всеми цветами спектра.
И кроме тех дум, что жгут, как мороз,
что в душу стучатся, как в стёкла,
весь мир, ему кажется, скукой зарос,
13 января 1910 года родился поэт Сергей Чекмарёв.
Начало здесь
В начале мая в 1933 году в горной башкирской речке Большая Сюрень было найдено тело молодого зоотехника Сергея Чекмарёва. Смерть наступила от удара в висок. Было ли это убийство или трагическая случайность, установить не удалось. Сейчас там высоко в горах стоит четыре памятника, и на каждом — одно и то же имя, одни и те же даты: «Сергей Чекмарёв. 1910 — 1933».
Всего 23 года прожил на земле этот человек, и для тех, кто знал его при жизни, и для тех, кто потом прочёл его стихи — он остался вечно молодым. Что же сделал этот юноша за такую короткую жизнь? Чем заслужил он право на бессмертие?
Про него писали, что он погиб на посту, как герой, что он всего себя без остатка отдавал работе, любимому делу. Всё это так. Но главное в этом мальчике было то, чего ещё тогда не знали. И о чём многие не знают и сейчас - то, что он был поэтом. Настоящим, большим поэтом. Хотя и не издал ни одного сборника стихов.
От Сергея Чекмарёва остались ученические тетради, записные книжки, детские рукописные журналы, множество писем: в прозе и в стихах, чаще незаконченные, оборванные на полуслове. Впервые они увидели свет в 1956 году, когда часть стихов и писем Чекмарёва была опубликована в «Новом мире» (№1). Эти тетради — живой человеческий документ, здесь ничего не придумано, не сочинено, сама жизнь воплотилась в эти правдивые, предельно искренние строки.
В них — не только точные приметы времени, но и характерные черты молодого человека той эпохи — комсомольца начала 30-х, стойкого, мужественного, целеустремлённого, для которого главная цель жизни — борьба за светлое будущее человечества.
Зима! Ты работала нынче не зря,
мы покончим с нуждой и тоской.
Навстречу тебе сияет заря
почётною Красной доской.
Рождает наш век двадцатый
много мыслей и дел высоких.
Отчего же вот здесь, за хатой,
деревянные живы сохи?
Ведь не всё же, не всё же, не всё же
упёрлось корнями в века.
Ведь бьётся ж под чьей-нибудь кожей
сердце большевика!
Не все же, не все же, не все же
у тысячелетий в плену.
И тянет рябиною свежей
к раскрытому настежь окну.
Для тебя эти грозди пылают.
Недаром же сквозь жилет
у тебя, как заря, как пламя,
горит комсомольский билет!
Конечно, сравнить зарю с почётной Красной доской и с комсомольским билетом ни одному нынешнему поэту не придёт в голову, это вызывает сейчас улыбку, как некий анахронизм. Мы привыкли осуждать это наше прошлое, привыкли считать то поколение наивным, обманутым. Но не спешите клеить идеологические ярлыки на творчество Чекмарёва, не спешите пренебрежительно отмахнуться.
Образ юноши-комсомольца 30-х годов, который встаёт со страниц этих рукописей, во многом типичен для своего времени и в то же время своеобразен и неповторим, как всё живое, редкое и талантливое. В этом, может быть, главный секрет обаяния личности автора, под которое подпадаешь сразу, с первых же строчек. Сергей Чекмарёв остаётся поэтом, независимо от того, что он пишет и о чём он пишет. Несмотря на то, что нас отделяет от него восемь десятилетий, многое в этих тетрадях производит впечатление написанного сейчас, многое находит отклик в душе и сегодня.
Позже эти тетради вышли отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», сначала в 1959 году под редакцией Михаила Луконина (составитель Светлана Ильичёва ), потом вышло дополнительное издание в 1981 году: «Стихи. Письма. Дневники»
Начало здесь.
С момента отъезда Бальмонта за границу популярность его пошла на убыль.
В Петербурге и Москве по-прежнему выходили его книги - «Литургия красоты», «Зовы древности», но они уже не вызывали прежних славословий. Дело в том, что поэзия к тому времени сильно изменилась. Появились новые поэты: Мандельштам, Кузмин, Северянин, Гумилёв. Появились новые направления в искусстве: акмеизм, футуризм, имажинизм, между которыми шла борьба. А Бальмонт не принадлежал ни к одному из этих новых направлений, он стал мишенью и слева, и справа.
Потеря его популярности была связана не с тем, что он «исписался» и «устарел», как о нём говорили и писали. У Бальмонта были и спады, и подъёмы в творчестве, но его известность больше от них не зависела. Просто Бальмонт остался самим собой, тогда как восприятие такого рода поэзии в корне изменилось. Изменилось время. Наступали суровые времена революции, и весь этот бальмонтизм, романтизм отступали в прошлое.
Бальмонт восторженно принял февральскую революцию. Как говорил Бродский, у всех поэтов от революции кружилась голова. Но Октябрьскую революцию он отвергает, не принимает диктатуру пролетариата, трактует её как насилие. Бальмонт осуждает братоубийственную гражданскую войну. Не столько осуждает, сколько недоумевает по-детски: как это трезвые люди могут убивать друг друга? Почему он, такой нежный, должен видеть всё это?
Мне странно подумать, что трезвые люди
Способны затеять войну.
Я весь - в созерцательном радостном чуде,
У ласковой мысли в плену.
Мне странно подумать, что люди враждуют
Я каждому рад уступить.
Мечты мне смеются, любовно колдуют
И ткут золотистую нить.
Настолько исполнен я их ароматом,
Настолько чужда мне вражда,
Что, если б в сражении был я солдатом,
Спокойно б стрелял я тогда.
Стрелял бы я метко, из честности бранной,
Но верил бы в жизнь глубоко.
Без гнева, без страха, без злобы обманной,
Убил бы и умер легко.
И знал бы, убивши, легко умирая,
Что все же мы братья сейчас,
Что это ошибка, ошибка чужая
На миг затуманила нас.
Несмотря на всю детскость, наивность, отрешённость, каким мудрым был этот человек, как верно он всё понимал. Ничему не учит нас, к сожалению, ни история, ни поэзия.
Вот ещё одно его стихотворение о гражданской войне:
Явственно я чувствую весь ужaс трепетaнья
Тысяч рук оторвaнных, рaзбитых рук и ног.
Рвущиеся в воздухе безумные грaнaты,
Бывший человеческим и стaвший зверским взгляд,
Звуков сумaсшествия тяжелые рaскaты,
Гимн свинцa и порохa, нaпевы пуль звенят.
Сонмы пчел убийственных, что жaлят в сaмом деле,
И готовят Дьяволу не желтый, крaсный мед,
Соты динaмитные, летучие шрaпнели,
Помыслы лиддитные, свирепый пулемет.
А дaлеко, в городе, где вор готовит сметы,
Люди крепковыйные смеются, пьют, едят.
Слышится: "Что нового?" Слегкa шуршaт гaзеты.
"Вы сегодня в Опере?"-"В пaртере, пятый ряд".
Широко зaмыслены безмерные мученья,
Водопaд обрушился, и Хaос влaстелин,
Все мое потоплено, кипит, гудит теченье, -
Я, цветы сбирaющий, что ж сделaю один?
Начало здесь.
Бальмонт культивировал демонизм своей поэзии, её романтический мятежный дух. И личная жизнь поэта была такой же бурной и страстной, как и его поэзия.
В 1896 году он, не сумев добиться развода с первой женой, по подложному свидетельству вступил в брак с Екатериной Андреевой.
Екатерина Андреева, вторая жена Бальмонта. 1890-е годы.
Она происходила из именитого московского купеческого рода. Это была женщина редкой красоты и такого же редкого душевного благородства.
портрет Е. Андреевой работы М. Сабашниковой
В своей книге «Зелёная змея» Маргарита Сабашникова пишет о ней с большой теплотой и сочувствием.
Сразу после свадьбы супруги уезжают за границу.
Париж начала века кисти Писсаро
В Париже у них рождается дочь Нина. Ниника, как называл её отец.
Е. Андреева с дочкой Ниникой
Бальмонт с женой Екатериной и Ниникой
Бальмонт посвятил Нинике много стихов, даже целую книгу: «Фейные сказки».
Фея сделала находку:
Листик плавал по воде.
Из листка построив лодку,
Фея плавает везде.
Под стеной речного срыва
Показался ей налим,
Он мелькнул пред ней красиво,
И исчез, неуловим.
Дальше больше. Дышут травы
В светлом зеркальце реки.
Целым островом - купавы,
Целым лесом — тростники...
Брюсов тонко подметил неизбывную тоску Бальмонта по той просветлённой непосредственности чувств, по той нераздельной слиянности со всем миром, которая возможна только в детстве: "Его детские, глубоко заложенные в душе верования были даны ему на всю жизнь".
Мне хочется снова дрожащей качели
В той липовой роще, в деревне родной.
Где утром фиалки во мгле голубели,
Где мысли робели так странно весной.
Мне хочется нова быть кротким и нежным,
Быть снова ребёнком, хотя бы в другом,
Но только б упиться бездонным, безбрежным
В раю белоснежном, в раю голубом.
И если любил я безумные