попытка исследования
Начало здесь
Мне хотелось бы в этом тексте проследить истоки глубинного древнего родства поэтического слова и музыкального звука, роль музыки в судьбе и творчестве поэта, своеобразие музыкального начала в стихах того или иного автора. Это довольно любопытное исследование, охватывающее достаточно широкий круг имён, мало на первый взгляд соприкасающихся между собой. Ну что, казалось бы, общего между Анной Ахматовой и Борисом Поплавским, Полем Верленом и Велимиром Хлебниковым, Мандельштамом и Лоркой? Разные эпохи, страны, разные временные и пространственные категории. Но есть нечто, что объединяет всех этих поэтов. Это то необъяснимо-невыразимое, что определил Пастернак своей волшебной строчкой: «Мы были музыкою мысли...» Музыка мысли, музыка слова, музыка души... И мне хотелось бы, говоря об этих поэтах, делать акцент не на эпоху, не на время, откуда они родом — серебряный век это или наша недавняя современность, не на страну, откуда родом поэт — Россия это, Испания или Франция, а именно на эту музыку, откуда родом вся поэзия.
Музыка прежде всего
«Вначале было Слово», - гласит Евангелие. Но для поэтов изначально была музыка. Помните, у Мандельштама: «Останься пеной, Афродита, и слово, в музыку вернись...»
Если вспоминать древнейшие языческие мифы о божественном происхождении музыки, христианские легенды о музицирующих ангелах, античные и средневековые гипотезы о так называемой «гармонии сфер» или «музыке планет», то получим представление о музыке как о феномене, так сказать, надчеловеческом. Романтики и их прямые наследники — символисты — дали новую жизнь таким воззрениям, и потому под словом «музыка» поэт зачастую разумеет не столько искусство, сколько особого рода стихию, вознесённую над бренностью человеческого бытия.
Эта музыка природы,
эта музыка души
мне в иные, злые годы
после бурь и непогоды
ясно слышалась в тиши.
Я внимал — и сердце грелось
с юга веющим теплом,
легче верилось и пелось,
я внимал — и мне хотелось
этой музыки во всём...
Это стихи Якова Полонского. Музыка действительно заключена во всём — для тех кто умеет её слышать. Она — в природе. Природа — это тоже музыка. Как прекрасно об этом у Заболоцкого:
О сад ночной, таинственный орган,
лес длинных труб, приют виолончелей...
...Начинай серенаду, скворец!
Сквозь литавры и бубны истории
ты — наш первый весенний певец
из берёзовой консерватории.
Открывай представленье, свистун!
Запрокинься головкою розовой,
разрывая сияние струн
в самом горле у рощи берёзовой!
Или у Цветаевой:
Страдивариусами в ночи
проливающиеся ручьи...
И любовь — это музыка. «Но и любовь — мелодия», как сказал Пушкин. Как тонко передана эта зарождающаяся музыка любви у Блока:
***
Молоко кипятила на кухне. Вставала заря.
Поумерив огонь, механически кашу мешала.
Загляделась на тень, что дрожала в лучах фонаря,
отлучилась на миг, оглянулась — а жизнь убежала.
Отлучилась от жизни, легко обернувшейся сном.
Чтоб души не мутить, я зеркальную гладь не нарушу.
А прохладные длинные пальцы луны за окном
мои волосы гладят и манят куда-то наружу.
Как легко и свободно, себя ощущая никем,
своей жизни шагрень до фонарного блика скукожа,
глядя ночи в глаза, на вселенском стоять сквозняке.
Только холодно очень, особенно если без кожи.
***
Когда душа и жизнь в разоре —
позволь мне, Высший Судия,
остаться где-нибудь в зазоре
небытия и бытия.
Чтоб не с самой собою в ссоре
уйти, рассеиваясь в дым,
позволь остаться мне в зазоре
между небесным и земным.
Чтоб не во мгле и не в позоре,
не в пекле боли, не в петле, -
травинкой в стихотворном соре,
в Тобою вышитом узоре
на замерзающем стекле.
***
Волшебный отсвет фонаря,
в окне мне ветку серебря,
наверно, дан мне был не зря,
а для чего-то...
О кто ты, чью слепую власть
сегодня ощущаю всласть?
А день, когда я родилась,
была суббота.
Всю жизнь была не ко двору.
Вся жизнь была не по нутру -
по прописям, словам гуру,
по светофорам...
Но кто-то, прячущийся вне -
в окне, на облаке, в луне,
шептал мне о моей вине,
глядел с укором.
За что мне это или то,
в слезах просила я — за что?
Душа уже как решето,
мне не по силам!
Но вновь навстречу январю
в окно спасибо говорю
заре, ночному янтарю,
за всё, за всё благодарю,
за всё спасибо...
* * *
В эту дырявую насквозь погоду
я как под душем бродила одна,
в улицу, словно в холодную воду,
погружена, никому не видна.
Жизнь потемнела, всё кончено будто.
Встали деревья, дома, чтоб уйти.
Дождь моросящий следы мои путал
и зеркала расставлял на пути.
Всё приводил он собою в движенье,
правдою жеста зачёркивал ложь.
Дождь с необычным воды выраженьем,
чистым и синим сверканием луж.
И открывались мне улиц улики,
встречной улыбки несмелый цветок...
Блики на лицах, пречистые лики,
капелек хлебет и струй кровоток.
В лунную глубь человеческой ночи
падало с неба как в руки ранет,
противореча, переча, пророча -
влажное да - пересохшему нет.
***
Из забывших меня можно составить город.
И. Бродский
Имена дорогих и милых -
те, с которыми ешь и спишь,
консервировала, копила
в тайниках заповедных ниш.
И нанизывала, как бусы,
украшая пустые дни,
и сплетала из строчек узы,
в каждом встречном ища родни.
Был мой город из вёсен, песен,
из всего, что звучит туше.
Но с годами теряли в весе
нежность с тяжестью на душе.
Столько было тепла и пыла,
фейерверков и конфетти...
А со всеми, кого любила,
оказалось не по пути.
Отпускаю, как сон, обиды,
отпускаю, как зонт из рук.
Не теряю его из виду,
словно солнечно-лунный круг.
Да пребудет оно нетленно,
отлучённое от оков,
растворившись в крови вселенной,
во всемирной Сети веков.
Безымянное дорогое,
мою душу оставь, прошу.
Я машу на себя рукою.
Я рукою вослед машу.
Будет место святое пусто,
лишь одни круги по воде,
как
***
Этот день ещё мной ненадёван,
непомечен ничем и никак.
Словно агнец, младенческий овен
в белоснежных небес завитках.
День идёт. Я в него облачаюсь,
в золотистого цвета руно.
Будто заново жить обучаюсь
по его игровому кино.
Досмотрю ли я нынешний ролик,
полный ужасов или красот?
Даст блеснуть ли он мне в главной роли
или вновь, как всегда – эпизод?
Только главное всё же не это:
как дожить, чтоб в итоге всего
не запачкать бы чистого света
белоснежной одежды его?
День
День неспешно зачинается.
Я ему пока никто.
Даль чуть брезжит, разгорается,
как в туманностях Ватто.
Он ещё пока на вырост мне,
он просторен и широк.
На невидимом папирусе –
иероглиф недострок.
Будет день с его обновами,
будет пища и питьё,
будет дом, где оба снова мы,
наше нищее житьё.
Полдень обернется вечером,
утишая шум и гам,
и спадёт, припав доверчиво,
шёлково к моим ногам.
А в каком отныне ранге он –
этот день зачтётся мне
прилетевшим свыше ангелом
в полуночной тишине.
***
Нездешний, нежный, невесомый,
о снег, живое существо!
Любви безоблачной, бессонной
искрящееся вещество.
Души снежинки – поцелуи...
Как чуден призрачный полёт.
Воспеть то, что не существует
и тем не менее живёт.
И шепчет голос без названья:
«Всё образуется, Бог даст...»
О, этот дух существованья!
Он никогда нас не предаст.
***
Кому посвящён этот дождь? Снегопад?
Что пишет он в воздухе мокрого сада?
Как будто бы кто-то строчит невпопад,
стремясь достучаться до адресата.
А он и не слышит за стуком лопат.
Какая досада! Какая досада!
***
Любимое дерево звали Берёза.
Был вечер декабрьский жемчужен и розов.
И я, проходя, замерла на пути.
Снежинок кружилось над ней конфетти.
В мерцающем свете фонарного снега
такая была в ней небесная нега,
и лёгкие нити белесых волос
летели, хотели, чтоб ветер унёс.
Я что-то шептала рифмованным словом,
она же – ветвей своих горьким изломом,
но обе шептали мы с ней об одном,
и вечер казался несбыточным сном.
А утром уже по-другому увиден
был облик её, по-дневному обыден,
сливаясь с четою таких
***
Мы друг от друга в двух шагах,
что нужно — под рукой.
Живём в кисельных берегах
с молочною рекой.
Под горку катятся, светлы,
последние деньки.
Хоть на подъём мы тяжелы -
зато на спуск легки.
В ладони — трость, на плечи — плед,
как парус кораблю.
И ветер шелестит нам вслед
последнее «люблю».
***
Ива, иволга и Волга,
влажный небосвод.
Я глядела долго-долго
в отраженье вод.
И казалось, что по следу
шла за мной беда,
что перетекала в Лету
волжская вода.
Словно слово Крысолова
вдаль зовёт, маня...
Мальчик мой седоголовый,
обними меня.
Мы с тобой — живое ретро,
серебро виска.
В песне сумрачного ветра
слышится тоска.
Я не утолила жажды,
годам вопреки
мы войдём с тобою дважды
в оторопь реки.
Мы ещё наговоримся
на исходе дней,
до того, как растворимся
в тёмной глубине.
***
Мы достались друг другу с бою
и обоим до дна видны.
Не бывает любви без боли,
без печали и без вины.
Я боюсь, что уйдёшь, как Китеж,
и в горячем шепчу бреду:
обещай же, что ты не сгинешь,
не оставишь меня в аду!
День вдвоём – не бывать бездонней! –
и, хоть не был на радость скуп,
снова волосы ждут ладоней,
снова губы взыскуют губ.
Жизнь проходит за вехой веха,
отливается мной в стихи.
Мы с тобою уж четверть века
без какой-то там чепухи.
Но, как высшее завещанье,
пронесем через все года:
целоваться – как на прощанье,
обниматься – как навсегда.
***
День облетевшей листвы,
мельком оброненных фраз.
Лес, не покрыв головы,
нам предстаёт без прикрас.
Стало деревьям легко.
Ветер надежды унёс.
До февраля далеко.
Нет ни чернил и ни слёз.
***
День убывает, убывает,
темнея и сходя на нет.
Пока ещё не убивает,
а только убавляет свет.
Пока ещё не всё в тумане,
пока не умер этот день, -
со мною сны воспоминаний,
со мною дорогая тень.
И будет всё ещё сторицей -
недели, месяцы, года...
Но этот день не повторится,
не повторится никогда.
***
А счастье - это как журавль,
что скрылся вдаль за облаками,
как поднебесный дирижабль,
как то, чего нельзя руками.
Проснуться, утро
http://www.erfolg.ru/hall/index.htm
***
Чтоб строчка на душу кому-то легла -
писать как ножом по живому.
Ведь верят не нежному бла-бла-бла-бла,
а шраму тому ножевому.
И сыплешь на рану открытую соль,
и пламя нутро опаляет...
Но если тебя оставляет та боль -
то кажется, Бог оставляет.
***
Фантазии в платьицах бальных,
мечты о несбыточной мгле...
Держаться за то, что реально,
за то, что притянет к земле.
Цепляться за мелочи быта,
хватаясь за выступ перил,
обломки всего, что разбито,
что мир нам когда-то дарил.
Вот хлеб. Ты голодная, да ведь?
А к чаю — халва и драже.
Вот ножик... Отставить, отставить!
И так по живому уже.
Цветок... Но припомнится роща.
Картина... Тот вечер зимой.
О нет, что пониже, попроще,
поближе к опоре земной.
Держаться за то, что конкретно,
за то, что уже не предаст:
за письменный стол, табуретку,
бокал, за дюралевый таз,
за коврик собачий в прихожей,
за мир, что кругом одинок.
Держи же, соломинка Божья,
а почва ушла из-под ног...
Отцу
Дальше — тишина...
Я читаю твою тишину по слогам,
ту — что дальше, сквозь все многоточья.
Подплываю к другим дорогим берегам,
обретаю родимую почву.
И мне верится, знается как никому
в лихорадке слепого азарта:
я увижу тебя и тебя обниму
послезавтра, а может, быть, завтра.
Наша комната, помнишь, комод и буфет,
собирается будничный ужин...
К сожалению, в комнате выключен свет.
Но с тобою зачем он мне нужен?
Запоздалая нежность просроченных фраз,
тяжких комьев падения звуки...
Видишь душу мою на просвет без прикрас,
как любовь моя корчится в муке?
Та любовь, что не знает обёрточных слов,
не рядится в перо и бумагу, -
только боль, только бред и сумятицу снов,
только кровь и солёную влагу.
Пересохло застрявшее в горле «прости»,
и в душе — как тяжёлые гири.
Отдышаться мне дай, погоди, отпусти,
не веди меня, память-Вергилий.
Я живу тебе вслед, я дышу тебе в лад,
я кричу тебе что-то вдогонку.
Но рассыпан, как карточный домик, уклад,
рвётся там, где особенно тонко...
Припадаю к руке, провожу по щеке,
приникаю к забытому снимку.
А быть может, в туманном твоём далеке
мы опять, словно в детстве, в обнимку?
***
Вы думаете, дважды в реку
нельзя, но надо знать пароль.
Душа могла, но за два века
она свою забыла роль.
Но ты послушай, ты послушай,
что шепчет ива и ветла.
Я столько лет жила на суше,
а тут вошла и поплыла.
Неси меня в живой и мёртвой
воде, неси к себе самой,
как сердце, парус распростёртый,
кораблик, крибли-краблик мой.
Плыви, куда не входят дважды,
фантом, сезам, калиф на час,
избавь меня от этой жажды
в обмен на всё, что есть сейчас.
По мелководью, безнадёге,
веди, неси меня, плыви,
сквозь бред, горячку, слёз потёки,
слова солёные любви.
***
Я гадаю на листьях каштана, влетевших в балкон:
любит или не любит — тот, кто ещё не знаком...
Я хочу, чтоб любили, я листья сдуваю с руки.
Мне обнять целый мир так легко поутру и с руки.
И воздушные те поцелуи я сверху вам шлю:
эй, прохожие, гляньте, я здесь, я дышу и люблю.
Пусть они разобьются, пусть втопчутся в грязь или в кровь,
но в остатке сухом всё равно остаётся любовь.
***
Свежий ветер влетел в окно,
распахнул на груди халат.
Бог ты мой, как уже давно
не ломали мы наш уклад.
Те года поросли быльём,
где бродили мы в дебрях рощ...
Свежевыглаженное бельё,
свежесваренный в миске борщ.
Наши ночи и дни тихи.
Чем ещё тебя удивлю?..
Свежевыстраданные стихи,
свежесказанное люблю.
***
Печаль моя жирна...
О. Мандельштам
Печаль жирна, а радость худосочна.
И вот её чем бог послал кормлю,
не пожалев последнего кусочка.
Как это слово лакомо — «люблю»...
Всё подлинное тихо и неброско,
не в замке, а в зелёном шалаше.
А это ведь и вправду так непросто -
большую радость вырастить в душе.
Вздохну над строчкой, над бутоном ахну,
погреюсь у случайного огня...
А то ведь я без радости зачахну,
или она зачахнет без меня.
***
Невнятный дождик моросил,
каштан дрожал, в окошко пялясь,
а листья из последних сил
за ветви отчие цеплялись.
Ноябрь, не помнящий родство,
живое отсекал пилою.
Холодный день и голый ствол -
как плата за тепло былое.
О, встреча осени с зимой -
дуэль, дуэт, и ветер пел им...
А как красиво, боже мой -
желто-зелёное на белом.
***
Ничего, что толпа народу,
клубы смога и сорных слов.
По надземному переходу
я взмываю поверх голов.
Здравствуй, облачное загробье,
где расправлюсь и развернусь.
Зазеркалье, подтекст, подобье...
Я лишь капли, листва и хлопья...
Не пускают грехи, а то б я...
Не пускает родная гнусь.
***
Снова позвонили по ошибке.
Обознатки, я опять не та.
Свет луны рассеянный и жидкий
застилает ночи темнота.
И в глазах двоится неким фоном -
то ли глюки, то ли сонный сбой -
мой двойник с похожим телефоном,
но с иной удачливой судьбой.
Я не та. Хотя ещё живая.
Разочарованье. Немота.
Телефон звонит, не уставая.
Слишком поздно. Я уже не та.
Ну кому ещё во мне потреба?!
Что вы душу травите виной!
Телефон — связующая скрепа -
между мной и миром за стеной.
Словно разорвавшаяся бомба -
***
Чтоб строчка на душу кому-то легла -
писать как ножом по живому.
Ведь верят не нежному бла-бла-бла-бла,
а шраму тому ножевому.
И сыплешь на рану открытую соль,
и пламя нутро опаляет...
Но если тебя оставляет та боль -
то кажется, Бог оставляет.
***
Фантазии в платьицах бальных,
мечты о несбыточной мгле...
Держаться за то, что реально,
за то, что притянет к земле.
Цепляться за мелочи быта,
хватаясь за выступ перил,
обломки всего, что разбито,
что мир нам когда-то дарил.
Вот хлеб. Ты голодная, да ведь?
А к чаю — халва и драже.
Вот ножик... Отставить, отставить!
И так по живому уже.
Цветок... Но припомнится роща.
Картина... Тот вечер зимой.
О нет, что пониже, попроще,
поближе к опоре земной.
Держаться за то, что конкретно,
за то, что уже не предаст:
за письменный стол, табуретку,
бокал, алюминьевый таз,
за коврик собачий в прихожей,
за мир, что кругом одинок.
Держи же, соломинка Божья,
а почва ушла из-под ног...
***
Я отпускаю зонт и не смотрю,
как будет он использовать свободу...
Б. Ахмадулина
Ты зонт не отпустишь, о нет...
А если отпустит прохожий —
поймаешь... Зонт нынче в цене.
Но где же ты прежний, о Боже?!
Кто мог всё отдать и забыть,
с душой, обожжённой запалом,
взахлёб и творить, и любить —
по лужам, по струнам, по шпалам!
Как жизнь обтесала тебя,
под сердце всадив ножевое,
скульптурное что-то лепя,
где плакало тонко живое...
***
Ради словечка ворочать руду –
экая малость!
Жизнь застоялась, как воды в пруду.
Не состоялась.
Вскоре подскажет – когда через край, –
сердце-анатом, –
что обернулся придуманный рай
истинным адом.
Выглянет месяц из ночи слепой,
вытянув рот свой,
словно спасая от счётов с собой
и от сиротства.
***
На холсте небес простом
ночь рисует звёздный абрис.
Осенять себя крестом?
Перечёркивать крест-накрест?
Память-боль сверлит висок.
Осень - след былого пыла.
Снег пойдёт наискосок,
заштрихует всё, что было.
Забинтует, заметёт,
замурует, как могила.
Но навеки не пройдёт
то, что некогда убило.
***
Душа — изнанка, черновик,
невидимые миру слёзы.
В жилетку ту всю ночь реви,
грехи выплёскивай и грёзы.
Но утром встань и осуши
заляпанность неровных строчек,
чтоб чистовик твоей души
обрёл прямой и ясный почерк.
Легка походка, верен шаг,
нет бредней, ветром унесённых.
Молчи, молчи, моя душа,
грызущий внутренность
***
О молодость, вернись хоть на часок,
быть может, ты меня ещё застанешь.
Вновь слышу я твой тонкий голосок,
которым ты не раз меня обманешь.
Сверкнёшь улыбкой встречной, ослепя,
на старых плёнках или фотоснимках,
где я — ещё не знавшая себя,
где мы с тобой, о молодость, в обнимку.
Найди меня... Я здесь, невдалеке.
Нет, холодно... А вот уже теплее...
И снова, как когда-то, налегке —
в сырой туман, где парусник белеет...
Так в детстве просят: "Ёлочка, зажгись!"
О молодость, приди из ниоткуда!
И вечно, глядя в розовую высь,
нам ждать её несбыточного чуда...
* * *
Под аркой радуги, в кольце обнявших рук
Так ярки радости, не ведавшие мук.
И жизнь домашняя, ручная, как зверёк...
Любовь вчерашняя, я слышу твой упрёк.
Как мы под ливнями бежали под плащом,
Как счастье пили мы и жаждали ещё...
Осенним золотом закрыло вышину.
Прости мне, молодость, покой и тишину.
***
Жизнь становится вчерашнею,
словно старое кино,
словно тапочка домашняя,
что разношена давно.
Горьковатый привкус опыта,
поиск истины в вине.
Мир отпетый, но не допитый,
чуть виднеется на дне.
***
Когда-то оборачивались вслед,
теперь порой не узнают при встрече.
Но сколько бы ни миновало лет -
я лишь сосуд огня Его и речи.
Кто любит — он увидит на просвет
во мне — Меня, идущей по аллее.
Ну разве что морщинок четче след,
взгляд и походка чуть потяжелее.
Пусть незавидна старости юдоль,
настигнувшей негаданно-нежданно,
но не кладите хлеб в мою ладонь.
Пусть это будет «Камень» Мандельштама.
***
Когда впервые уступили место,
я вздрогнула — неужто это мне?
Ведь только что была ещё невеста,
ведь кажется, пока ещё вполне...
Нет-нет, не надо, в самом деле, что вы,
садитесь вы, я лучше постою.
Я к этой роли просто не готова
и так легко позиций не сдаю.
Я выстою, взойду, похорошею,
я молодости вам не уступлю!
Задрапирую шарфиками шею
и нагло юным место уступлю!
***
Лелею в памяти, лелею
и греюсь, нежась и кружась.
Тобой по-прежнему болея,
лелею в мыслях ту аллею,
где шли мы, за руки держась.
Как будто бы в преддверье рая
глаза ласкает синева.
Лелею, холю, обмираю,
как бусинки, перебираю
твои бесценные слова.
Украшу губы поцелуем,
в ушах — два шёпота ночных...
Да, вот такую, пожилую,
любить взахлёб, напропалую...
Как терпят нас в мирах иных,
завистливо взирая сверху
на жаром пышущий очаг,
который и за четверть века
не остудил ещё ночлега,
не оскудел и не зачах!
Вот так бы и в минуту злую,
когда покинет бог огня,
судьбе пропевши аллилуйю,
поставить точку поцелуя
в конце угаснувшего дня.
Начало здесь
День в это октябрьское воскресенье выдался такой солнечный, тихий, прозрачный, что как-то сразу почувствовалось: это в последний раз. Лучше уже не будет. За светлой полосой всегда следует чёрная, за этим прощальным подарком лета последуют дожди, ветра, холода... И мы с Давидом решили выбраться наконец на природу, пока не поздно.
В настоящий лес идти не рискнули — туда надо карабкаться на гору, а Давид был ещё слаб после болезни, но в такие моменты нас всегда выручал наш местный лес неподалёку, что находился в посёлке института Юго-Востока. Он хорош в любое время года, и летом, и весной, и даже зимой, куда мы с мужем ещё в молодости сбегали с работы и часами бродили по его заснеженным тропинкам. Но особенно тут красиво осенью.
О, эта осень — праздник разноцветья -
образчик смерти, красной на миру.
О это третье испытанье — медью
древесных труб, поющих на ветру!
Огонь, вода и медь в одном флаконе -
коктейль осенних поднебесных струй.
Прощание в вагоне — взмах ладони,
летящих листьев влажный поцелуй.
Смотреть, как красят серую безликость
цветные кисти уличных гирлянд,
и проступает в листьях, словно в лицах,
зарытый в землю дерева талант...
Итак, следуйте за нами! Выходим из подъезда.
Сворачиваем на Луговую.
Огибаем забор, выходим на Лесную.
На минутку полюбуемся последними цветиками.
Переходим на другую сторону и идём по Лесной до Мельничной.
Вся дорога до леса занимает полчаса. Идём по мосту до Шехурдиной — это около 10 минут. Переходим магистраль и попадаем на территорию посёлка Юго-Востока
о фильме НТВ «Проклятие Есенина»
Начало здесь
«На оптимизм сил не осталось, - сокрушается Зинаида. - Да и повода нет: слишком уж страшные совпадения». Помилуйте, какие?! «Отец получается Сергей Есенин. Я — Зинаида Сергеевна. Мой младший сын — тоже Сергей». Ну так что? Сами же называли.
«Под гнётом загадочных событий и сломанных судеб (это что, женщина, кричащая вслед имя деда и непоступление в университет имеются в виду?) родные Сергея Есенина предпочитают не афишировать свою фамилию». Да, так не афишируют, что не постеснялись на всю страну в пошлейшем шоу поучаствовать, протрубить на весь мир о своих якобы «трагических сломанных судьбах».
«Убийства и самоубийства, психиатрические больницы и тюрьмы, загадочные болезни и внезапные смерти — их всех объединяет одна фамилия — Есенин», - торжественно вещают ведущие. Да кого объединяет-то? Кто ещё сидел и лечился, кроме Вольпина?
«Правнучка поэта с риском для жизни(!?) вела собственное расследование, пытаясь выяснить, почему их род до последнего колена подвергался родовому проклятию». Так-таки до последнего?
«Мы должны это помнить, должны извлекать уроки из этой истории. И лучше не повторять такое», - назидательно изрекает правнучка Зинаида. Это какие же? Какое-такое? Не волнуйтесь, ТАКОЕ вам повторить не придётся. И не удастся. Талант, героизм, ум, культура, самодостаточность больше никому из рода Есениных не передались.
Однако родственникам изо всех сил хочется хоть как-то приобщиться к мировой славе великого предка. Они пыжатся найти хоть какое-то сходство с ним. Внук поэта демонстрирует большое родимое пятно у себя на руке. «Это нехорошая вещь вообще-то», - замечает правнучка, отворачивая рукав отца, чтобы всем было хорошо видно. - Это генетически наследуется и передаётся. Поэтому называеся родимое пятно». Точно такое же, оказывается, есть и у Вольпина. Ну, правда, чуть поменьше и в другом месте руки.
Пятно провозглашается «родовым клеймом». «Оно передаётся через поколение!» Но где у Есенина было такое? Не было. Так причём здесь ваши родовые пятна? Однако ведущие ни на шутку встревожены: «Это оберег или чёрная метка? Родные Есенина устали теряться в догадках».
«И папа Сергей, и сын Сергей, и оба с пятном», - смеётся Зинаида. Но тут же спохватывается и делает трагическое выражение лица: «Всем, кто был связан кровными узами с поэтом, пришлось несладко в этой жизни».
Зинаида перечисляет, тыча в свою таблицу, но не называя имён: этот расстрелян, тот подвергся насильственному лечению, получал жестокие уколы... Кто?! Кто, кроме расстрелянного первенца Юрия и подвергавшегося лечению Вольпина? Больше никого не назвали.
Текст звучит как заигранная пластинка, вопреки отсутствию каких-то бы то ни было фактов и документов: «Из поколения в поколение родовое проклятие преследует не только мужчин, но и тех, с кем они общались». Бывшая жена А. Вольпина Ирина сетует, как этот брак сильно повредил ей в её жизни. В десятый раз Зинаида поминает Райх: «Почему её зарезали?! Ничего не было взято из квартиры!»
«Пытаясь разгадать страшную тайну своей семьи, правнучка поэта поняла: носить фамилию Есенина - это не только почётно, но и опасно... Многие обходят Есениных стороной как прокажённых... Благодаря знаменитой фамилии они всегда жили под пристальным
(о фильме НТВ «Проклятие Есенина»)
Начало здесь.
Даже не знаю, с чего начать. Начну, пожалуй, с резюме этой передачи, которое нашла в Интернете. Вот как её представляют сами авторы (хочется написать соучастники):
«Передачу «Русские сенсации» можно смело назвать неким дополнением к циклу документальных шоу «Программы Максимум». Она смогла вобрать в себя все лучшие традиции передач подобного рода с постоянными журналистскими расследованиями, затрагивая при этом довольно откровенные темы, о которых говорить могут далеко не на всех телеканалах и не в каждой телепередаче.
Довольно большая часть выпусков является полнейшим эксклюзивом, исключительно уникальные расследования, посредством них зачастую всплывают замалчиваемые темы. По этой причине проекту “Русские сенсации” можно приписать все особенности “Программы Максимум”: завсегда актуальная информация, великолепные репортажи и качественная работа репортерской команды.
Во всех выпусках репортеры стараются максимально сильно освещать темы для разговоров, изучая при этом огромное количество разнообразной информации. Частенько можно в данном телешоу увидеть и ту информацию, которая на протяжении длительного времени хранилась под так называемым грифом «совершенно секретно». Команда обычных репортеров работает для Вас, они делают информацию более доступной, доносят до народа правду такой, какая она есть».
А теперь — что на самом деле скрывается под этими громкими ярмарочно-зазывными обещаниями. Передача, или как они её называли, «документальный фильм», называлась «Проклятие Есенина». Уж вроде бы трудно чем-то удивить нас в зомбо-ящике, но на этот раз авторам это удалось.
«Сенсация века: родной сын Сергея Есенина влачит существование в доме престарелых, внук борется с тяжелой болезнью, а правнучка великого поэта ведет собственное расследование его загадочной смерти. Почему обстоятельства гибели Есенина до сих пор под грифом «секретно»? И что за проклятие превратило жизнь его наследников в ад? Эксклюзив НТВ.
Кто на самом деле свел великого русского поэта в могилу? Чья зловещая тень мрачным проклятием легла на всех без исключения потомков Сергея Есенина? Кто упрятал наследника великого поэта в дом престарелых? И кому выгодно, чтобы сын Есенина не заговорил никогда? В эфире НТВ впервые потомки сами ответили за знаменитого поэта. Подробности — в «Новых русских сенсациях».
Большей лжи, некомпетентности, невежества и мракобесия я ещё не встречала.
Просроченная сенсация и обманутые ожидания
«Широкая публика и не знала, а он оказался жив.
Это тянет если не на мировую, то на русскую сенсацию. Перед нами родной сын великого поэта!»
И — видеоизображение А.С. Есенина-Вольпина, последнего и единственного ныне живущего сына Сергея Есенина. Этими словами зрителей пытались огорошить с первых минут фильма.
Ну и сенсация! Да загляните в Интернет, википедию, там нет даты смерти, стало быть жив. О сыне Есенина писали и пишут достаточно давно. Есть и немало видео, где он даёт интервью, читает стихи. Я писала о нём ещё в 2012 году: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post219739875/ (это наиболее полный материал сейчас в Инете).
А с экрана - почти детективная завязка:
«Бостон. Штат Масачуса. Здесь в университете Вольпин-Есенин читал лекции по математике. Но в здешнем университете заверили, что лекций он давно не читает и где он теперь — неизвестно». Ну ещё бы, в 90-то лет! Нетрудно было догадаться, что уже не
http://stihi.lv/participants-2014/30970-krav4enko-dvazdy.html
Дважды в реку
Номер
Мне снился номер телефона,
что набирала я упорно,
от нетерпения трясясь.
Далёкий, как полярный полюс,
чуть различим был мамин голос,
но тут же прерывалась связь.
Я набирала снова, снова,
моля услышать хоть бы слово,
готова каждого убить,
кто подступал ко мне с помехой,
с чужою речью, шумом, смехом,
кто не давал мне долюбить.
Проснулась вся в слезах надежды,
не здесь, не Там, а где-то между,
и номер тот держа в зубах,
как драгоценную шараду,
как незабвенную отраду,
уж рассыпавшуюся в прах.
Хватаю трубку, набираю,
скорей, скорей, преддверье рая,
уже пахнуло сквозняком...
И слышу: «Временно не может
быть вызван...» Значит, после — может?!
И в горле застревает ком.
О боже мой, что это было?!
Я помню номер, не забыла!
Что означает этот шифр? -
пароль, что в реку вводит дважды,
танталовой измучив жаждой,
догадки молнией прошив?!
Я обращаюсь молча к звёздам,
откуда этот номер послан,
что у меня внутри горит.
И То тончайшее, как волос,
минуя и слова, и голос,
мне прямо в сердце говорит.
* * *
Вы думаете, дважды в реку
нельзя, но надо знать пароль.
Душа могла, но за два века
она свою забыла роль.
Но ты послушай, ты послушай,
что шепчет ива и ветла.
Я столько лет жила на суше,
а тут вошла и поплыла.
Плыви меня в живой и мёртвой
воде, неси к себе самой,
как сердце, парус распростёртый,
кораблик, крибли-краблик мой.
Плыви, куда не входят дважды,
фантом, сезам, калиф на час,
избавь меня от этой жажды
в обмен на всё, что есть сейчас.
По мелководью, безнадёге,
веди, неси меня, плыви,
сквозь бред, горячку, слёз потёки,
слова солёные любви.
Кукушка
Кукушка-выскочка в часах
не обещает жизни долгой.
Оно понятно, не в лесах.
Кукукнет пару раз - и в щёлку.
Почти живое существо.
Вещунья, пифия, сивилла...
Я не боялась ничего,
не верила и не просила.
Но вот тебя прошу сейчас,
боюсь и верю в это чудо -
о накукуй мне лишний час,
моя домашняя пичуга!
О наколдуй мне лишний день
и юных нас, от счастья пьяных,
и всех любимых мной людей,
что скрылись в норках деревянных.
Не прячься, стой, не уходи.
Но мне за нею не угнаться...
О знать бы, что там впереди,
когда сердца пробьют двенадцать.
(из старых стихов)
Начало здесь
***
Как с забытых вымерших Галактик -
из небытия всплывают дни.
И опять иду я как лунатик,
на твои болотные огни.
Снова не запятнаны одежды,
всё подвластно почте и мечте.
Гаснут звёзды — маяки надежды.
Только сердце светит в темноте.
***
Вы не такой, как мечталось — не лучше, не хуже –
просто иной.
Мне показалось, что стало чуть-чуть расстояние уже
между Вами и мной.
Кажется, скоро оно и совсем растает,
и до руки
чтоб дотянуться, лишь шага всего не хватает
или строки.
***
Вы прозвучали мне нотой доверия,
и отворяю средь ночи и дня
сердце своё нараспашку, как двери я.
Не покидайте Духом меня.
Всё понимаю, увы, с полуслова я –
шёпот деревьев, воды и огня.
Старая песня сегодня как новая.
Не покидайте Духом меня!
Вальс-листопад, а за ним белый танец свой
выдаст зима, пируэтом маня.
Мы никогда, никогда не расстанемся?
Не покидайте Духом меня.
***
Образ Ваш леплю я и малюю
на холсте души тайком, как тать.
Уходите — мысленно молю я,
чтоб о Вас могла я помечтать.
Мне не надо приторного лета
с его жарким и липучим ртом.
Слаще тайна смутного рассвета –
мятный поцелуй весны со льдом.
***
Я не помню цвета Ваших глаз.
Помню голубой оттенок слова,
тихий отблеск серебристых фраз,
свет души сиренево-лиловый.
Чудится за ретушью ресниц
некая прохладная астральность...
Я не помню милых черт и лиц –
только звуко-образ и тональность.
***
Слезится улицы лицо,
мигают фонари.
Покров дождя на вид свинцов,
серебрян изнутри.
Так строгий взгляд любовь таит,
маня голубизной.
Земля, холодная на вид,
беременна весной.
Чуть тлеет сердца костерок,
но в нём — мильоны ватт!
И тайный маленький мирок
вселенною чреват.
***
О, моя любовь неосторожная,
невооружённая, острожная,
обоюдоострая, преступная,
непереводная, неподкупная.
Не грози, судьба, мне хмуро пальчиком.
Ну, слаба я, дура, с этим мальчиком.
Пока есть луна и светит солнышко,
буду я верна ему до донышка.
Интердевочке
Судить её судом примерным
не подымается рука.
В душе, как лифчик, безразмерной,
всегда есть место для плевка.
Свободен путь. Открыты шлюзы.
Не захлестнёт волной стыда.
В иллюминаторы иллюзий
ей не глядеться никогда.
О, тут бессильны предписанья.
Как урну, душу приготовь.
Её удел под небесами –
членистоногие касанья,
четырёхстопная любовь.
***
Даже в летучем несбыточном сне
не захотите присниться.
Смотрит бесстрастная — не по весне –
неба пустая глазница.
Снова судьба предлагает клише.
Прочь, сатана, изыди!
Я занавешу угол в душе,
чтобы никто не увидел.
***
С полувзгляда, с полуслова
в чуждом близость угадать.
Снова веровать готова
и последнее отдать.
Приснопамятная встреча,
полусказка, полусон...
Наши взгляды, наши речи –
словно песня в унисон.
Но полярное сиянье
из старых стихов
Начало здесь
***
«Было что меж вами или нет?» –
я не знаю, что таким ответить.
Были вёсны, сны, в окне рассвет.
Ночь была в молочном лунном свете.
В темноте души включённый свет
освещает этот мир постылый.
Было то, чего на свете нет.
Только это лучшее, что было.
***
Я соловей, что кормится лишь баснями.
Небесный хлеб души дороже хлеба.
Не правда ли, что может быть прекраснее
распаханно-распахнутого неба?
От мира не сего моё пристанище,
где снов нецеломудренное царство.
Я пью напиток млечный и дурманящий,
как сладко-бесполезное лекарство.
***
На дно души спускаюсь я во сне.
Там русла рек моих существований.
Там смутный голос будет бредить мне
в божественной свободе и нирване.
Есть в сутках жизни заповедный час,
когда иное видит глаз и сердце.
И в вечность, недоступную для нас,
с протяжным скрипом поддаётся дверца.
Там оживает прошлогодний снег,
там конь крылатый напрягает жилы...
И всё, что ни приснится в этом сне, –
всей жизнью будет неопровержимо...
***
Моя любовь — неизданная строчка,
строенье, что песочно и непрочно,
беззвучный выкрик, нота на бумаге,
огонь без жара и слеза без влаги.
Одушевись, осуществись на деле,
затеплись свечкой, каплей солнца в теле,
не соком клюквы — алой кровью брызни
над этой сослагательною жизнью.
***
Вновь мои заоблачные бредни
Вас окликнут розово в тиши.
Мой ночной безмолвный собеседник,
равнодушный друг моей души!
О, велик соблазн ночного часа...
Много в нём увидеть суждено.
Мгла легла — и звёзды залучатся.
Жизнь ушла — и обнажится дно.
Я привыкла издавна к разлуке.
Я в ней поселилась, как в дому.
Простираю в неизвестность руки
и пишу неведомо кому.
И не променяю на живую
жизнь ночную, что в себе ношу.
Я пишу — и, значит, существую.
Я живу — и, значит, я пишу.
***
Ночь даёт обет молчанья
всем, кто слушает её.
Месяц зорко и печально
в сердце смотрится моё.
Жизнь погасла на экране.
Телефонный спит звонок.
В этом мире каждый ранен,
нелюбим и одинок.
Полуночное гаданье:
карты листьев по воде...
Обещание страданья
и свиданья на звезде.
***
На встречу с таинственным Некто
опять всю тетрадь изведу.
Любви моей летопись — лепту –
ничтожную — в Лету вплету.
Опять полуночная пытка,
души опустевший перрон.
Но прибыль растёт от убытка
и радостью рдеет урон.
***
Поверх барьеров и наречий –
не друг, не суженый, не муж –
прошу тебя, назначь мне встречу
на перекрёстке наших душ.
Назначь мне встречу у аптеки,
где улица, фонарь и дом,
в любом году, пространстве, веке,
на этом свете иль на том.
Среди дорог, ведущих к храму,
иль на полях заветных книг,
во сне несбыточном и странном –
назначь мне встречу хоть на миг...
***
Ещё не явь... Ещё предсонье...
Не подымая грешных глаз,
молюсь на Вашу колокольню,
преувеличиваю Вас.
Ещё Вас нет в судьбе и в песне,
но там, на
из старых стихов
***
Колокольный звон печалится.
Сердцу и хмельно, и больно.
Песня длится, не кончается –
беспредметна, безглагольна.
Как луч света среди морока –
эта малость, эта милость.
Почему-то сердцу дорого
только то, что не случилось.
Вам откроет в утро раннее
всё, о чём я промолчала,
эта песня без названия,
без конца и без начала.
Пусть когда-то в Лету канет всё,
но покуда сердцу биться –
навсегда со мной останется
то, что с нами не случится.
***
Глаголов не люблю: они так грубы:
«томлюсь», «пылаю», «мучаюсь», «хочу»...
Как будто бы одни сплошные губы,
что задувают тихую свечу.
Моя любовь легка и безглагольна,
как летний одуванчик золотой.
Не потревожит звоном колокольным,
не оскорбит невольной прямотой.
Но коль к тебе когда-нибудь, мой мальчик,
на помеле глагола прилечу –
задуй меня, как этот одуванчик,
как трепетно горящую свечу.
***
Мой мир первобытен и прост.
Там слышится «баюшки-баю»,
там травы встают во весь рост,
и звёзды к глазам подступают.
А дождик твердит, как урок.
Мне песенку эту босую
и мечет жемчужины строк,
а я их тебе адресую.
***
В душе моей утешенной
покой и тишина.
Там угол занавешенный,
где я всегда одна.
Ночное это таинство
ничей не видит взор.
Из слов и снов сплетается
причудливый узор.
Как мина, сердце тикает,
окутывает мгла...
Скажи мне что-то тихое
для этого угла.
***
Любовь — всегда протянутые руки,
хватающие воздух голубой.
К многостраничной хронике разлуки
бесплатным приложением — любовь.
Она совсем не малость и не милость,
не в силах совладать сама с собой.
Любовь в моей судьбе не уместилась
и улетела в сумрак голубой.
***
Любовь без ответа. Вернее, ответ без вопроса
застывшей зарницей на небе всё длится и длится.
Душа под запретом. Туда не ворваться без спроса.
Заочные чувства, которым так нужно излиться.
Они не подвластны ни злым холодам, ни обману,
и сколько ни трать — не дано их вовеки растратить.
Любовь — только повод к работе души неустанной,
а он многолик и, как эхо, всегда многократен.
***
Это азбука без букв,
музыка без нот.
Это сердца на бегу
потайной бормот.
Это мостик из огней,
ниточка и связь,
то, к чему в потоке дней
не пристанет грязь.
Это песни естество,
долгая педаль.
Это сердца твоего
родственная даль.
Кто был слеп, а кто был зряч –
узнаёшь к утру.
А душа душе — не врач,
а тяжёлый труд.
***
Вот гудок... ещё гудок...
И сейчас я буду с Вами.
Пью целебный холодок
пересохшими губами.
Словно путник у реки,
умирающий от жажды,
несмотря и вопреки
забредаю в реку дважды.
Мир на кончике пера...
Мне ведь многого не надо.
Я согреюсь у костра
за девятым кругом ада.
Вы укрылись за межой,
где заснеженные зимы,
с неразбуженной душой,
саркастический, чужой,
фантастически любимый.
***
Скажите мне слова, что мне — одной,
что никому ещё не говорили.
Пусть будут они
***
На волнах лодочка качается,
струится свет из облаков.
И речь реки легко читается
меж строк похожих берегов.
Мне внятны ропоты и чаянья
ручьёв и водосточных труб,
красноречивое молчание
цветочных приоткрытых губ.
Звеня монистами и бусами,
венок сонетов лес совьёт,
и птичья песенка стоустая
свою морзянку отобьёт.
Как будто всем им свыше велено
утешить, оберечь, спасти,
укрыть волной, лесною зеленью,
на крыльях в небо унести.
Погоня за родными душами?
За альтер эго, визави?
Всего-то надо лишь прислушаться
и понимать язык любви.
О ты, соборная, безбурная,
дарующая радость встреч,
светло-печальная, бравурная,
порой смурная и сумбурная,
но до чего родная речь!
***
Взметнулась стая птиц и скрылась в облаках.
Как мудрый сфинкс, недвижим кот на крыше.
Мир с нами говорит на стольких языках,
что лишь профан их может не расслышать.
Читаю не с листа – с зелёного листа,
где с полросинки всё понятно сердцу.
И речь ручья проста, прозрачна и чиста,
не нужен перевод единоверцу.
Не лезьте в словари, тетради теребя.
Всё в воздухе висит, чего уж проще.
Я слышу мир людей. Я слушаю себя.
Читаю с губ и двигаюсь на ощупь.
***
Эту ночь осторожно пальпирует дождь.
Всё стучит, то порывист, то тих.
Словно там, в небесах, человечества Вождь
на машинке печатает стих.
Вот опять он бубнит над моей головой...
Что ты капаешь мне на мозги?
Я пытаюсь постигнуть язык дождевой
и загадку невидимой зги.
Продиктуй мне свои ключевые слова,
три заветные карты свои,
те, что знают деревья, песок и трава,
знают иволги и соловьи.
Мне откроется вещая тайна твоя
и подземные корни вещей...
Но уходит он, крадучись, в мрак бытия
в мелкокрапчатом сером плаще.
***
Я не хочу стараться словом, –
на чём-то, родственном нулю,
неназываемом и новом,
молчать, как я тебя люблю.
На языке листвы и ветра,
певучих птах, летучих звёзд,
бездумно чувствовать и верить,
что смысл единственен и прост.
Они достались нам в наследство
и мучат памятью родства –
простые, чистые, как детство,
невыразимые слова.
Хочу не умствовать лукаво
и не закручивать хитро.
Как мысли азбучные правы,
где буки, веди да добро.
Душа – божественная дура.
Молчит, как девочка, светла...
Всё прочее – литература,
где нет ни жизни, ни тепла.
***
На спектакль Петера Штайна
приезжали в Москву специально
посмотреть, как наш сад, наш дом
погибает под топором.
На спектакле Петера Штайна
оживала вещая тайна,
как ответ на немой вопрос:
неужели погиб мир грёз?
Неужели всё безвозвратно —
сад наш, душ наших свет отрадный,
и кругом только мрак ледяной,
и Лопахины сплошь стеной?
Да, мы сами его срубили.
Да, мы сами его сгубили.
Вместо пашни и бороны —
олопахиванье страны.
От ухмылок кривых подонков,
бизнесменов и им подобных
не сбежать, не спасти добра
от убойного топора.
Этот стон у нас рынком зовётся.
Там, где тонко, там вечно рвётся.
О помедли, прошу, постой,
человечества сон золотой!
О цветенье, любви смятенье,
рук доверчивое сплетенье...
Кто-нибудь, задержи, нарушь
олопахиванье душ!
И молю я как о пощаде:
хоть бы память о вешнем саде,
свет России, родную речь
нам сберечь.
Вишнёвый сад
Не звонят
У меня - новая публикация: http://45parallel.net/nataliya_kravchenko/risunok_dnya/
Это уже третья подборка стихов, что опубликована в этом альманахе в разные годы: http://45parallel.net/nataliya_kravchenko/
***
Мёртвый голубь под моим балконом,
ветка вяза, бившая в окно...
О себе напомнило уколом
что-то позабытое давно.
Выхожу из дома, как из комы,
и брожу, рисунок дня лепя.
Я с собою будто незнакома.
Я так мало знаю про себя.
Всё носила, как цветок в петлице,
на губах заветное словцо.
Так оно хотело в мир излиться,
даже проступало сквозь лицо.
То ли ангел райский, то ли кондор
душу нёс в объятиях, когтя,
в небесах очерчивая контур,
за которым всё, что до тебя.
Если бы когтями было можно
в прошлое вцепиться посильней
и втащить сюда его безбожно,
вырвав из кладбищенских камней!
Что-то мне привиделось сегодня.
Что-то засветилось над травой.
О судьба, бессмысленная сводня!
Мёртвый голубь, ангел неживой.
Но сквозь все запреты и потери
я в ночи твой облик сторожу
и держу распахнутыми двери,
окна все раскрытыми держу.
И поскольку ты во мне отныне
так сияешь радугой в тиши,
я должна лелеять как святыню
оболочку тела и души.
* * *
В эту дырявую насквозь погоду
я как под душем бродила одна,
в улицу, словно в холодную воду,
погружена, никому не видна.
Жизнь потемнела, всё кончено будто.
Встали деревья, дома, чтоб уйти.
Дождь моросящий следы мои путал
и зеркала расставлял на пути.
Всё приводил он собою в движенье,
правдою жеста зачёркивал ложь.
Дождь с необычным воды выраженьем,
чистым и синим сверканием луж.
И открывались мне улиц улики,
встречной улыбки несмелый цветок...
Блики на лицах, пречистые лики,
капелек хлебет и струй кровоток.
В лунную глубь человеческой ночи
падало с неба как в руки ранет,
противореча, переча, пророча –
влажное да – пересохшему нет.
Звонок себе в 20 век
Я звоню ей по старому номеру в вымерший век
(убираясь, нашла в телефонной заброшенной книжке).
И встаёт, проступая сквозь темень зажмуренных век,
всё, что было со мной, отсечённое жизнью в излишки.
Ни работы-семьи, не волшебник, а только учусь...
Неумеха, оторва, влюблённая девочка, где ж ты?
Ненадолго себя покидая, в тебя отлучусь –
подышать свежим воздухом детства и глупой надежды.
В этом городе юном, где нету снесённых домов,
а все улочки прежних названий ещё не сменили,
всё свершалось бездумно по воле нездешних умов –
по какой-то волшебной нелепой всевидящей силе.
Непричёсаны мысли, расхристаны чувства и сны.
Два сияющих глаза из зеркала с жаждой блаженства.
Это я – то есть ты – в ожидании первой весны,
в предвкушении самого главного взгляда и жеста.
Там витало рассветное облачко радужных грёз,
облачённых не в слово ещё, а в бурлящую пену.
Много позже подступят слова, что из крови и слёз,
и свершат роковую в тебе и во мне перемену.
Лишь порою напомнят бегущей строкою дожди,
как потом было поздно, светло и безвыходно-больно.
«Не туда ты идёшь, не тому ты звонишь, подожди!» –
я кричу сквозь года, но не слышит за толщей стекольной.
И не слушает, как и тогда – никогда, никого,
выбегая к почтовому ящику десять раз на день.
И мне жаль той тоски, за которой потом – ничего.
И мне жаль этих слов в никуда, этих
Начало здесь
***
Прочитайте меня как строку между строк,
как прозрачный намёк, молчаливый упрёк.
Как открытая книга — ладони у лба –
нараспашку пред вами душа и судьба.
Незатейливый слог и нехитрый сюжет,
ничего в ней такого особого нет.
Незаметен неброский её переплёт.
Я писала ту книгу всю жизнь напролёт.
Все слова её немы и строчки слепы.
Не вместить ей несжатого поля судьбы.
Лист дрожит на ветру, как пустое жнивьё.
Ваши пальцы ещё не касались её.
Что там дальше? Разлука? Счастливый конец?
Или выжженный пепел разбитых сердец?..
Будет сказка банальной, классической грусть.
Пусть известно заранее всё наизусть,
я пишу, не жалея страниц о любви,
слов, нашёптанных Богом, забытых людьми,
полных шёпота леса и жара огня...
Прочитайте, поймите, простите меня!
***
Я всего лишь кустарь-одиночка
над огромной страной,
где моя одинокая строчка
натянулась струной.
И по ней — одержимая бесом,
чтоб кружило и жгло!
Я поэт нетяжёлого веса,
но мне так тяжело.
***
Я — Кассандра, слепая провидица,
в колесе Вашем пятая спица.
Что за сны Вам сегодня привидятся?
Или, может быть, тоже не спится?
Как короной, луною увенчана
полночь в звёздном своём покрывале.
И дрожит одиноким бубенчиком
мой секрет, не разгаданный Вами.
***
Пью вино ледяное твоей нелюбви.
Улетает надежда со скоростью света.
Невидимка, пришелец, немой визави...
Говорю в микрофон, но не слышу ответа.
Эта тайна в себе ничего не таит.
Только рано ещё устанавливать точку.
Столько дела душе впереди предстоит:
и вздыхать по весне, и любить в одиночку...
Я не буду тебе говорить, что люблю.
В небеса отпускаю крылатую малость.
Пью вино и хмелею. И Бога молю,
чтоб хоть что-то на дне этой чаши осталось.
http://rutube.ru/video/6744d52513fc0123150e1661b3d7e723/
***
Ночь даёт обет молчанья
всем, кто слушает её.
Месяц зорко и печально
в сердце смотрится моё.
Жизнь погасла на экране.
Телефонный спит звонок.
В этом мире каждый ранен,
нелюбим и одинок.
Полуночное гаданье:
карты листьев по воде...
Обещание страданья
и свиданья на звезде.
***
У всего есть предел: в том числе у печали.
И. Бродский
У моей печали нет предела.
Там царит полнейший беспредел.
Тонет в звуках нечленораздельных
и в хитросплетеньях душ и тел.
Ночь. Фонарь. Я разобью плафоны,
закричу на весь небелый свет:
«Неужели только в телефонной
книге вы отыщете мой след?!»
Уши душ обложены как ватой
облаков в сыром тумане дня...
Я кричу. И я не виновата,
если вы не слышите
***
Если взялся за гуж – что с того, что не дюж,
должен вынести ношу двуногих.
Я пишу эти строки по адресу душ,
для таких же существ одиноких.
Ни к каким себя группам не отношу,
что на ниточках – марионетки.
Я на нитке другой над обрывом вишу –
Ариадниной тоненькой нитке.
***
Не жизнь – не смерть, ни недруга – ни друга.
Качается над пропастью канат.
Как вырваться из замкнутого круга,
сломать систему тех координат?
Как жить, чтоб жизнь не обернулась в небыль,
не потеряться в омуте потерь?
Сойти бы с рельсов, выжечь дырку в небе,
уйти бы в нарисованную дверь.
***
Надоело глядеть,
как считаются деньги за кассами.
Не осталось людей,
кому хочется что-то рассказывать.
Перед носом стена,
на которой лишь дверь нарисована.
Я устала одна
состязаться с глухими засовами.
Этот выход не нов.
Позади - поколения проклятых.
Обходиться без слов
и чертить на песке иероглифы.
***
Одиночество, книги и мысли.
И тетрадь приоткрыта, дразня.
Пусть меня в этой жизни не числят,
где толпа, магазины, грызня.
Я один на один с этим небом,
с очертаньем рассвета в окне.
Буду тем, кем никто ещё не был,
дорасту до себя в тишине.
На вершинах познания холод.
Запылилась душа, как земля.
Буду слушать свой внутренний голос,
буду ждать, как слова заболят.
Но за всё наступает расплата:
жизнь опять настигает врасплох,
неподвластная музыке лада,
и взрывает размеренный слог.
Я вольюсь в магазинную гущу
и постигну, себе изменя,
неизменное в вечнотекущем ,
неразменное в сутолке дня.
***
О сирень четырёхстопная!
О языческий мой пир!
В её свежесть пышно-сдобную
я впиваюсь, как вампир.
Лепесточек пятый прячется,
чтоб не съели дураки.
И дарит мне это счастьице
кисть сиреневой руки.
Ах, цветочное пророчество!
Как наивен род людской.
Вдруг пахнуло одиночеством
и грядущею тоской.
***
Ночи чёрный крепдешин
в дырах звёзд.
Тонкий плащ моей души
сыр от слёз.
Я дрожу в руках дождя
у окна.
В этом мире нет тебя.
Я одна.
Ночи чёрный крепдешин
в дырах звёзд.
Кто-то стёр любовь с души,
как нарост.
Без задоринки она
и сучка.
Пустота глядит одна
из зрачка.
http://rutube.ru/video/54829f1fe15885c8ae1d841ed01432a4/
***
А ночь черна, как совесть мира.
Гвоздями звёзд прибито небо.
Душе, затерянной и сирой
приюта не было и нету.
Мир логики и правил ложных
теченьем жизни обесценен.
Мой добрый ангел крылья сложит.
Развязка близится на сцене.
А мир-то пуст... И воет ветер.
Горит безмолвная селена.
Один, один на целом свете
наш голый шарик во вселенной.
Но как же это всё случилось?
Живу, дышу помимо воли.
Заря лучилась. Я училась
любви, терпению и боли.
***
Сердце — одинокий
остров в океане.
От земли далёкий,
утонул в тумане.
Кто его заметит,
кто его услышит?
И никто на свете
писем не напишет.
Волны будут биться
до изнеможенья...
С кем-нибудь случится
кораблекрушенье.
И кого-то чудом
выбросит на берег...
В это так нетрудно
каждому поверить.
Чайки там летают.
Морем пахнет остро.
Будет обитаем
одинокий
***
Мы ждём перемен...
В. Цой
Скоропостижно клёны облетают,
качая непокрытой головой,
и листьев треугольники витают,
как похоронки Третьей Мировой.
Не надо перемен, уже не надо, -
ни скоростей, ни лживых новостей,
масс медиа и телеклоунады,
навязчивей непрошенных гостей.
Замолкните, уймите, обезбольте
то, что ещё колотится в груди!
С эпохой в ногу? Нет уже, увольте.
У нас давно с ней разные пути.
Эпоха фарса, блёсткая наружно
и выжженно-бездушная внутри,
когда всё можно и ничто не нужно,
когда никто не нужен, хоть умри.
Но есть же мир живой и неказённый,
где радуются солнцу и весне.
Таращатся невинные глазёнки
цветов, что не слыхали о войне.
И я иду средь прочих невеликих,
тропинками исхоженных орбит,
улыбки собирая как улики
того, что мир не умер, не убит.
