Начало здесь
***
По кругу, по заезженной орбите
плетётся жизнь у радости в хвосте.
Я на неё однако не в обиде,
ведь дышит дух повсюду и везде.
Я еду вдаль по волчьему билету
и складываю счастьице из цифр.
Но и такого на поверку нету -
пароль, наверно, нужен или шифр.
Гляжу в окно на уличные клипы.
Ответ в уме готовлю на семь бед.
«Билетов нет», — шумят в аллее липы,
и вся земля закрыта на обед.
Нет ходу тем, кто не ходок по трупам,
на праздник жизни, на Наташин бал.
Дворец сменился стриптизёрным клубом,
а вместо принца лыбится амбал.
Мир подменён, как туфелька кроссовкой.
Сердечный спазм кому-то просто спам,
пир всеблагих - обычная тусовка,
где пища по карману и зубам.
Мне небо льёт серебряные пули,
я бисер слов бессмысленно мечу.
Мы, кажется, друг друга обманули -
мой спор с судьбой закончился в ничью.
Придумать жизнь и разыграть по нотам.
Пичугам — петь, деревьям — шелестеть,
такая уж у них с весной работа,
и дождик рассыпает щедро медь.
Всем по трудам, по вере — без обмана.
Холодный день согреется в груди.
А жизнь темнит или глядит туманно,
и вновь неясно, что там впереди.
***
Всем хочется сказки -
мужчинам и женщинам.
Всем хочется ласки -
но страшно обжечься нам.
Хоть время нас метит -
на лицах — борозды,
все люди — дети
разного возраста.
Рыбье
Когда-то в постановке драмкружка -
о детство! отыскать к тебе ходы бы! -
мне в сказке о мышонке Маршака
досталась роль поющей молча рыбы.
Поскольку голос был и вправду тих,
никто не мог меня расслышать в школе, -
в то время как другие пели стих,
я разевала рот в немом приколе.
Досадный самолюбию щелчок,
забавный штрих, безделка, в самом деле.
Но что-то подцепило на крючок,
заставив чуять чешую на теле.
Когда мне криком раздирает рот,
как на картине бешеного Мунка,
то кажется, что всё наоборот —
невидима и бессловесна мука.
И что пишу, и что в себе ношу -
для всех глухонемой абракадабры,
и как я вообще ещё дышу,
подцепленная удочкой за жабры, -
глас вопиющих в мировой дыре...
И даже на безрыбье нету рака,
что свистнул бы однажды на горе
за всех, хлебнувших жизненного краха.
Взгляд отвожу от губ, что просят пить,
от судорог их, выброшенных в сушу.
И никогда бы не смогла убить,
почувствовав в них родственную душу.
Не верю в гороскопов дребедень,
в то, что пророчит месяц мой весенний.
Но каждый рыбный день — как Судный день,
и пятницы я жду, как воскресенья.
***
Волшебный отсвет фонаря,
в окне мне ветку серебря,
наверно, дан мне был не зря,
а для чего-то...
О кто ты, чью слепую власть
сегодня ощущаю всласть?
А день, когда я родилась,
была суббота.
Всю жизнь была не ко двору.
Вся жизнь была не по нутру -
по прописям, словам гуру,
по светофорам...
Начало здесь.
Приведу ещё раз цитату Сергея Арутюнова: «Смирись: твоим детям завещано обновить интерьеры так, чтобы и следа твоих аминокислот не осталось в нём от тебя, породившего их. Это я не могу выкинуть отцовского пальто, вдыхая родной запах потёртого воротника из искусственного меха, мамин плащ, но что сделает с моим бушлатом мой сын, я предсказать уже не берусь. Оскудевшие чувства вряд ли остановят его справедливую руку».
Я тоже не могу — не смогла бы — выбросить. Я храню все старые письма, открытки замшелых годов, всякие милые пустячки, сувениры, всё, что так или иначе связано с памятью о чём-то близком и дорогом. Все статьи и судебные речи отца, его подборки мудрых афоризмов и любимых стихов, любовно перепечатанных для меня на своей старенькой немецкой машинке.
Его записочки, рубашки, летнюю шляпу...
Как не хватает мне отца,
его фигуры и лица,
его видавшей виды шляпы
и слова ласкового "папа".
Парки расплетается клубок.
Тычется комочек в левый бок.
Этой нити вечно виться, длиться.
Прежних дней струится вереница...
***
Вот записная книжка,
а в ней – твоя строка.
Вот старое пальтишко,
а в нём – твоя рука.
Не скроет это камень.
Не может это сгнить.
Я знаю, что меж нами
не прерывалась нить...
***
Сколько грабель целовано — только не впрок уроки.
Пусть не дано изведать нам дважды одной реки,
пусть уже всё отлюблено - сладостны даже крохи.
Я соскребу любёнышей с каждой своей строки.
Пусть парусами алыми машет нам каравелла.
Ну а когда простишься ты, в прошлое уходя -
буду любить последнее — как это у Новеллы -
плащ твой, и гвоздь под кепкою, и даже след гвоздя.
Я храню мамины халаты и платья, храню свои старые вещи, которые уже не ношу, но на которых след её штопки или метки, аппликатор Кузнецова — один из первых, самодельный, где каждая игольчатая розочка была пришита её руками.
* * *
Не снимая, ношу твой халат,
словно так я к тебе буду ближе.
Мерных дней набегающих лад
никогда эту боль не залижет.
Ты – во всем, что я вижу вокруг.
В каждом звуке – щемящая нота,
в каждой вещи – тепло твоих рук,
след твоей неустанной заботы...
Мама
Как влияют старые вещи на нашу жизнь? Какие воспоминания пробуждают? Помогает ли это жить или мешает двигаться в завтра? Каждый для себя ответит на эти вопросы по-своему.
Я часто отвечала стихами.
***
Уютный комнатный мирок
с родными старыми вещами,
без обольщений и морок,
из сердца вырванных клещами.
Отброшен гаршинский цветок,
не надо ран очарований!
Мой домик, угол, закуток,
что может быть обетованней?
Принять неспешный твой уклад,
тонуть в тепле облезлых кресел
и на домашний циферблат
глядеть без Батюшковой спеси.
На коврик, чашки, стеллажи
сменить бездомность и огромность.
Не Блоковские мятежи,
а Баратынского укромность.
О здравствуй, снившийся покой!
Ты наконец не будешь сниться!
Утешь меня и успокой
в ладонь уткнувшейся синицей!
Повисло облака крыло -
прощай, мой путеводный пастырь!
На всё, что мучило и жгло -
налепим стихотворный пластырь.
Уходит завтра во вчера
без жертв, без жестов и без тостов.
Дней опадает мишура
и остаётся жизни остов.
Я в домике!
***
«Чур-чур я в домике!» И за чертой — напасти.
Перескочив спасительный порог,
неуязвима я для смертной пасти,
всех неприкосновенней недотрог!
Чур-чур меня, страна и государство!
Я мысленно очерчиваю круг,
где мне привычно расточает дар свой
домашний круг и круг любимых рук.
Там чёрная нас не коснётся метка -
укроет крыша, небо и листва,
грудная клетка, из окошка ветка...
Мой домик детства, радости, родства.
Вот это обложка моей последней книги «Гармония момента» 2009 года. На этой картинке отобразился один из таких моментов, то, что мне видится идиллией дома, семьи, уюта. Вроде бы непритязательный идеал, но в нём столько тепла и душевного покоя...
***
Здесь в окошко, как в лупу, всё видишь яснее и проще.
Мир пушистым комочком свернулся у ног без затей.
Я не выйду из круга любви на продутую площадь,
из сердечного света — на холод планеты людей.
Как сберечь отчий дом в этой немилосердной отчизне,
где неистовый смерч наши гнёзда готов разорить?
В этом мире из комнаты выйти — что выйти из жизни.
Дверь открыть или окна — что жилы себе отворить.
***
Когда-то казалось, что мир бездонен,
и вот — синицей затих в тиши.
Все линии жизни наших ладоней
сошлись в единой точке души.
О как я
Начало здесь.
Из рецензии С. Арутюнова на книгу Сергея Есина «Опись имущества одинокого человека»:
«Совершенно ли нам, «культурным, образованным людям», ясно, что человек, обладающий статуэткой фавна, будет вести себя несколько иначе, нежели человек, центральным достоянием которого является скелет воблы, два зубца чеснока и початая поллитровка?»
Хотелось бы возразить. Во-первых, почему статуэтке фавна надо противопоставлять непременно воблу и поллитровку, ведь это вещи совершенно разной родовой принадлежности? Логичнее было бы дорогой и изысканной домашней утвари автора «Описи...» противопоставить какие-то предметы попроще и подешевле. Но почему же обладатель первого должен «вести себя иначе», т. е. надо думать, культурнее и аристократичнее, нежели обладатель второго? На мой взгляд, это НИКАК не взаимосвязано. Сами по себе вещи не могут влиять на облик и поведение человека, всё зависит от нашего взгляда и отношения к ним, от того, ЧТО для нас стоит за этими вещами и таится в них. Иначе какой-нибудь новый русский, обставивший свою квартиру антиквариатом, автоматически становится выше и достойнее бедного интеллигента, живущего в типовой хрущёвке со стандартным набором мебели и посуды. Но ведь это не так. Детство и юность Андерсена прошли в нищете и убогости, но кто мог бы так как он понимать красоту и душу вещей, оживляя и одухотворяя для нас даже обычную штопальную иглу, бутылочное горлышко или старую калошу?
Одушевлённые говорящие вещи встречаем мы в рассказах Татьяны Толстой. Тапочки, например: "Клетчатые, уютные, они ждали его в прихожей, разинув рты: сунь ножку, Вова! Здесь ты дома, здесь ты у тихой пристани! Оставайся с нами! Куда ты все убегаешь, дурашка?!" ( "Охота на мамонта"). Или абажур: «молодой, пугливый, он ещё ко мне не привык», а потом «тёмный, молчаливый, но уже принятый в семью: теперь он наш, он свой, мы его полюбим» («Любишь — не любишь»). Это как роза, прирученная Лисом, ставшая для него живой и единственной. Не по хорошу мил, а по милу хорош.
Вспомним смычок и скрипку из стиха И. Анненского. Разве это была скрипка Страдивари? Нет, нам это совершенно не важно, потому что скрипка в данном случае важна не сама по себе, это образ любви, её мучения и блаженства.
Или старая кукла, которую бросают в волны водопада для забавы туристов, чья обида поэту «жалчей его собственной».
Мы открываем в его стихах "вещный мир", близко и больно сцепленный с человеческим существованием. Шарманка, будильник, маятник и часы, "шар на нитке тёмно-алый" выступают в лирике Анненского не просто как аллегории, а как соучастники и свидетели скрытого трагизма жизни. Человек жалеет вещь, и она отвечает ему взволнованно-страстным рассказом о его же страданиях, приоткрывая всю темноту и глубину муки – так глубоко, как Анненский, – до него и после него – не заглядывал ни один поэт.
Начало здесь
* * *
Идти вперед по долгому пути.
Ломать сухие версты об колено
в надежде хоть когда-нибудь найти
иголку в бесконечном стоге сена.
То петь, как ангел, то рычать, как лев.
Затягивать то время, то свой пояс.
Коль посмотреть, однажды протрезвев,
жизнь - безнадежный, бесконечный поиск.
Упасть и встать. Упасть и снова встать.
Пусть этот путь бессмысленен и долог.
Но есть надежда все же отыскать
соломинку средь вороха иголок.
Туман
Ночь. И варево тумана -
не попасть рукой в карман.
Просто рай для партизана.
И полуночный туман,
словно призрачная вата
из мистических аптек.
Отчего-то жутковато -
я же нервный человек!
И мерещится мне странно,
что вот-вот - все может быть! -
выйдет немец из тумана,
будет резать. Будет бить.
Весеннее.
Опускается мрак,
этой ночью без сна
рассказать тебе, как
начиналась весна?
Рассказать тебе, как
на спине февраля
вопросительный знак
рисовала заря?
Как воскресли поля,
опровергнув невежд,
как вздыхала земля
от неясных надежд,
как горела звезда
над моей головой,
как шепталась вода
с водосточной трубой,
как звенели ручьи
по весенней поре:
"Мы ничьи, мы ничьи!"
Как в соседнем дворе,
отогнав прочь метель,
без забот и труда
март сосал карамель
пожелтевшего льда,
как среди тишины
нес холодный туман
на рогах диск Луны,
словно зверь каркаданн,
в черной чаше без дна
таял воск снежных глыб,
уходила страна
из созвездия Рыб,
уходила страна
из холодной зимы,
бушевала весна
и бродили умы;
было все впереди,
была чистой тетрадь,
и томилось в груди
то, что не передать.
О последней весне
рассказать я готов,
если слов хватит мне...
Но не хватит мне слов.
Весеннее-2.
Город в истерике: "Все! Поплыл я!"
Чавкая, снег пожирает земля.
Пока что у граждан не выросли крылья,
но хочется двигаться, как бы паря.
Прохожий плывет, как пилот дирижабля,
всеми клетками вбирая тепло.
Мужики у пивной восклицают: "Весна, бля!"
Даже этих пропойц проняло!
Начало здесь
***
Давился монетой от смеха телефон-автомат,
услышав в своих проводах ненужные споры,
ненужные споры о том, кто и в чем виноват,
и на языке вырастали слова-мухоморы.
Виновно вино... или кто? Так по чьей же вине?
Теперь уже поздно - она не жена, не невеста....
Из слова "прощение" выпала буква "е",
и буква "а" тихо встала на это место.
Прощание
Ну вот и все. Теперь прощай.
Настал последний час.
Слепое время, как праща,
швыряет в вечность нас.
И перед тем, как в мир теней
уйти, покинув Русь,
я только в памяти людей
на время задержусь.
И отлетит моя душа...
Но вот куда? Как знать...
А память тем и хороша,
что может забывать.
И лихом в этот горький срок,
когда уйду за край,
не поминай меня, дружок.
Совсем не поминай...
Плач
Как мудрец, наконец-то сумевший решить задачу.
Как снежинка в небе. Как ветер. Танцуй, танцуй.
Успокойся, моя дорогая, ведь я не плачу.
Это капли дождя стекают вновь по лицу.
Это осень настала. А осень, как будто плаха.
Разрывается сердце, но я не способен на плач.
В наше время лишь только небо умеет плакать
и чуть-чуть еще дети, у которых отняли мяч.
Эпитафия
Какой банальный, скомканный сюжет!
Тебе пришла повестка в страшный суд.
Еще вчера пил пиво, а уже
сегодня вдруг на кладбище несут.
Лежи спокойно. Правды нет в ногах.
Нигде нет правды. Вечен твой покой.
Лишь после смерти носят на руках -
и то лишь раз! - таких как мы с тобой.
Теперь кто будет сумрачно молчать?
Кто будет петь, фальшивя? Что ж, прощай!
Увы, тебя нам будет не хватать -
за рукава и отворот плаща.
На ложе вечности ты мирно лег вздремнуть.
Своей беспечностью ты многим был знаком.
Без багажа ушел в последний путь,
а предпоследний был за молоком.
И на твоих поминках под дождем
хромые люди будут пить и жрать.
Но, извини, тебе мы не нальем -
ты бросил пить. А заодно дышать.
Бывает в мае наметет сугроб -
так погибают яблони в цвету.
Ты не скончался - кончился, и в гроб,
рыдая, положили пустоту.
Ты кончился. Ты меньше стал нуля.
Себя отдашь ты травам и цветам.
Тебя с восторгом скушает земля.
Эх, бля! Когда-нибудь все будем там!
Все будем там. Не надо громких фраз.
Нас также вот помянут под дождем.
И если уж ушел ты раньше нас -
займи нам место. Скоро мы придем.
Начало здесь
Виктор Мишкин родился 25 февраля 1970 года. Окончил филологический факультет Мордовского университета. Несколько лет работал в одной из республиканских газет. Кроме стихов, писал пьесы и прозу. Публиковался в нескольких коллективных сборниках. В год смерти увидела свет его книга стихов "Зимнее время". 25 декабря 2010 года он покончил с собой.
Виктор Мишкин
1970 -2010
Стихи Виктора Мишкина настолько поразили меня — как незадолго до этого стихи другого саранского поэта Сергея Казнова — что я горячо заинтересовалась его творчеством и судьбой. Единственный биографический материал, что можно обнаружить в Сети — принадлежит перу его друга и земляка Стаса Нестерюка. Он, в частности, пишет:
«Несмотря на то, что вёл в газете юмористическую рубрику и в песнях пестрил живой и тонкой иронией, в жизни Виктор был чрезвычайно закрытым и замкнутым человеком. Мне он при знакомстве показался даже тяжёлым и чрезвычайно трудным в общении. Поэтому (со слов самого Виктора) жизнь его изменилась только тогда, когда в неё вошёл Сергей Казнов. После окончания Литературного института, в 2002 году, Сергей вернулся в Саранск и очень быстро нашёл Мишкина, которого всегда очень уважал и ценил как лучшего поэта Саранска. (Вообще-то мы трое были знакомы ещё с 1995 года по литклубу «31 ноября»…)
В литературном клубе Саранска. Ноябрь 1995 года.
Нестерюк — пятый слева, Мишкин — шестой слева, Казнов — четвёртый справа.
Казнов и Мишкин – два безусловно лучших поэта Саранска, были абсолютно разными людьми, как по характеру, так и в творчестве. Казнов, всегда окружённый друзьями, и Мишкин – вечно одинокий и молчаливый; Казнов, при чьём появлении в комнате, казалось, становилось светлее, и Мишкин, в присутствии которого многие начинали испытывать непонятную неловкость; Казнов, жадно впитывающий и преломляющий собой мысли великих русских поэтов от «Серебряного века» и до сего дня, и народный самородок Мишкин, черпающий вдохновение словно из воздуха, никому и ни в чём не подражая…»
Стихи Мишкин писал с 19 лет, мечтал стать известным поэтом, но его знали лишь в узком кругу приятелей и друзей. Нестерюк объясняет это тем, что «те, от кого зависело «официальное» признание, всегда отводили ему роль «графомана средней руки», ни в чём никогда не оказывая даже минимальной поддержки. А сам Виктор, к сожалению, относился к той категории творческих личностей, которые совершенно не умеют толкаться локтями, идти по головам и грызть глотку конкуренту за место под солнцем. И даже после смерти «официальные лица» продолжали отказывать Виктору не только в публикациях, но даже и в некрологе, присовокупив к прежнему ярлыку «алкоголика» новый – «самоубийца». Как будто этого достаточно для того, чтобы перечеркнуть художественную ценность его произведений».
Здесь пожалуй стоит привести несколько стихотворений поэта Виктора Мишкина, чтобы читатель имел представление, о ком, собственно, идёт речь.
* * *
Что-то
Начало здесь.
Из воспоминаний Стаса Нестерюка:
«..У Сергея почти всегда была при себе тетрадка (если не тетрадка, так хотя бы отдельные листки бумаги). Завёл он тетрадь и в больнице, где лежал с 15 июля по 5 августа 2005 года.
… Именно в этой тетради появилось несколько трёхстиший, набросков, так и не успевших войти ни в одно произведение, и вызывающих теперь у почитателей его таланта недоумённые вопросы: неужели некоторым гениям даётся дар предвидения собственной смерти и даже запечатления её очертаний? Иначе: откуда столь глубокие мысли?
Вот некоторые из этих набросков:
..я знаю, это заманчиво:
считать, что судьба - как обезьяна шарманщика;
но хватит взрослого всё принимать за мальчика.
После неудачного старта пробного –
новый росток развитья внутриутробного,
боже, как я не хочу свиданья загробного.
Неужто и после смерти эту печаль нести?
Чары твои небывалой прицельной дальности
с таким трудом я отринул в этой реальности.
И, наконец, вот эта:
... делать здесь больше нечего.
Нет ли у вас сыра козьего и овечьего?
Мы с друзьями хотим устроить Тайную Вечерю.
...Из последней (БОЛЬНИЧНОЙ) тетради
19 июля, вторник.
«Из реанимации – в инфарктное отделение. п.203. Вот ведь до чего хорошо. Я как раз собирался "Тихий Дон" толком прочесть.
…
Вечером – Стас: а вахтерша мне: «Вы ему кто? – никто. – ну, она мне сразу всю «врачебную тайну» и выдала: «обширный инфаркт», говорит.
20.07.
...
Попросить принести "Доктора Живаго".
…
Так поведайте мне, писатели,
инженеры, бля, мертвых душ,
каково это слышать матери,
перед смертью сына к тому ж.
…
«Где я лежу, там и Версаль» (я сегодня)
…
21.07.
«Кардиограммочка у вас прямо хорошая, может, мы и инфаркт снимем»
Значит, Казнов умудрился симулировать инфаркт…
…
Ладно, ребята: хватит носить мне книги.
…
Сегодня голосом, громким, как канонада,
на этом холме, красивом, как Дунсинан,
я объясняю: бананов больше не надо.
Будь он проклят, кто принесет мне еще банан!
А то всю неделю – чаще, чем постоянно –
прямо Бирманские джунгли…Куала-Лумпур…
Я же не слон вам, блин, и не обезьяна,
и не Вертинский, и здесь вам не Сингапур.
С советских времен, когда эта являлась роскошь…
…………….
………….
………..
Потом вам всем надоест, и вот той порою –
конечно, я все их съем и перенесу,
и буду горько плакать над кожурою…
Но пока что лучше носите мне колбасу.
…
(От составителя: "В декабре 2004-го мы с Казновым затеяли нечто вроде поэмы-переписки – «Панаев - Скабичевскому». Я чего-то раздухарился, а Сережка скоро остыл. На больничной койке он снова назвался Панаевым)
* * *
Панаев лежит в больнице, и это странно.
Лет двадцать пять в больнице он не лежал.
Здесь врач, который врачует старые раны
и медсестра, гремучая в двадцать жал.
Пред ним неспешно тянутся вереницы
…………………………………………..
………….. Панаев лежит в больнице,
и мы объясним, как
Начало здесь.
Любовь, морока, исчадье ада...
Для тебя – птенец поутру,
соловей, пичужка дурашливая.
А я, наверное, так и умру,
имя твое из легких выкашливая…
* * *
Любовь, морока, исчадье ада —
уйди до срока! Тебя не надо!
Еще мне долго ль бродить по свету,
слезу роняя на ветер лета
и исполняя твои заветы,
где так жестоко ты шепчешь, лгунья,
про свет с востока, про весть благую,
целуют в щеку — подставь другую...
Приметы
Об этом соловей свистел
у лета за спиной,
И, боже мой, как я хотел,
чтоб ты была со мной!
Так мне шептал любой предмет,
так звёзды говорят
и так из тысячи примет
сбывались все подряд.
И потому мне не грозил
ни дождь из явных туч,
и прямо в пальцы мне скользил
из связки нужный ключ,
всё, что срывалось до сих пор,
сбывалось, как в бреду:
горел зелёный светофор,
пока не перейду,
ни разу я не опоздал
на встречу и т. д. –
сбывалось всё, что загадал
при мысли о тебе.
Имелась тысяча порук,
полученных от всех:
вся жизнь моя, весь мир вокруг
ручались за успех.
Всё, что хотелось, удалось.
Не хмурь моих бровей.
Всё, что загадывал, сбылось –
кроме любви твоей.
* * *
Вот пейзаж нам задан: домик, мезонин.
Запах – то ли ладан, то ли вазелин.
Здесь живут две женщины, странная семья:
память о прошедшем и любовь моя.
Горечь и красу мирка делят на двоих:
память бродит в сумерках в комнатах своих,
как аббат у Чосера, с каменным лицом
там, где ты расчёсывала волосы с концов,
собирала листья в пламенный букет,
улыбалась, чистя каменный паркет,
завивала волосы с печкой визави,
пела звонким голосом о своей любви,
где полвека минуло, как четыре дня.
Там, где ты покинула навсегда меня.
А любовь всё кружится в платьице из роз,
осушая лужицу памятиных слёз,
приставляя лесенку к чердаку зимой,
напевая песенку о себе самой.
* * *
Иссушала жутким ожиданьем,
долгим одиночеством томила,
уходила прочь от разговоров
и признанья слушала вполуха.
Всё сожгла, что только было можно,
всё спалила, а потом – вернулась.
Ласково воркует, как голубка,
на плечо доверчиво склонившись.
Всё о том, какое нынче небо
и как хорошо нам будет вместе.
Но уже холодный серый ветер,
слабая предтеча урагана,
поднимает пыль, лохматит кроны,
небо закрывает облаками.
Но уже туман в глазах густеет
и виски сжимает – красный, страшный…
Я не знаю, где твоя расчёска,
и который день теперь, не помню.
http://www.youtube.com/watch?v=AoZ7SkWiXx8
Чёрная молния
Семью цветами полыхали
и в поле зрения росли,
на весь квартал благоухали –
остановиться не могли.
Вдоль всех обочин цвёл цикорий
и хорохорился пырей,
цепляясь за квадратный корень
пушистой липы во дворе.
В ночи гремели водостоки
и лужи были до колен,
но утром небо на востоке
светилось, как ацетилен.
И пахла ночь аперитивом,
и сквозь дрожащие листы
мелькало солнце негативом,
черноволосое, как ты.
Твоя квартира в центре мира,
и кожа, как
Начало здесь.
Из дневника Сергея Казнова:
Любовь — это...
«Любовь – оттого, что это нужно субъекту, а не потому, что объект так хорош. Хотя так может показаться…
Любовь – это чувство, которое придает предмету дополнительную ценность – ту, которой он сам по себе не имеет (мое определение).
Любовь – это странная вещь,
и никто, никто не знает, что она скажет.
Она всегда заставляет нас
ждать себя так божественно долго.
Мне не жалко тебя, как ящерице хвоста
* * *
ОНА НЕ ПРИДЕТ. Это так же ясно, как то, что идет дождь…
***
Ко мне вчера приходила Света Н., и мы пили за здоровье двоякодышащей рыбы цератод.
И я сижу и думаю: чего она от меня хочет?
***
При слове «любовь» ты поднимала брови.
Мы пили вино температуры крови
и, кажется, даже двери не запирали:
допив «ахашени», я бегал за «сапевари».
Длинные волосы, стриженные газоны…
Бывают дни вроде оффшорной зоны.
В такие дни я гордился своей манерой
каждую звезду называть Венерой.
Книга; там стихи посвящены нескольким женщинам; и все эти женщины уже… отказались от меня…»
Из этих размышлений о причинах и следствиях безлюбья рождается баллада:
ВАЛЬТЕР, ЛИШЕННЫЙ СМЕРТИ
Вальтер Крылатый Лев был богат и знатен.
В отличье от солнца, на нем не имелось пятен.
Он становился владетельней с каждым годом.
Реки его текли молоком и медом.
У него было много денег и драгметалла,
И только любви еще ему не хватало.
Он хотел снабдить свой дом золотою кровлей,
но встретил и полюбил молодую фройляйн.
Угощал ее русской икрой и вином испанским,
искупал ее в бассейне с чистым шампанским,
устраивал для нее фейерверк на даче,
одевал ее у Кардена и у Версаче...
Через месяц фройляйн нашла себе побогаче.
Она ушла рано утром, забыв бюстгальтер.
Узнав об этом, Вальтер достал свой вальтер,
выбранил слуг за то, что не разбудили,
и просверлил две дырки в своем мундире.
Подобно тому как негры не загорают,
Вальтер не умер - такие не умирают.
Вальтер хотел без ружья пойти на медведя,
но встретил и полюбил молодую леди.
Он водил ее на Карузо и на Феллини,
Он купил ей виллу в Кремниевой долине,
Он полюбил ее до сердечной дрожи,
Заказал для нее паланкин крокодильей кожи...
Через месяц леди нашла себе помоложе.
Вальтер Крылатый Лев не стерпел обиды,
обменял все свои ликвиды на неликвиды,
"Чего-то во мне не хватает", - подумал Вальтер.
Через два часа его соскребли с асфальта.
То ли Господь, то ли колдуют черти...
Его прозвали "Вальтер, Лишенный Смерти".
Когда его сшили, он думал, что выжить некем,
но встретил и полюбил молодую фрекен.
Лицо ее даже в сумерках было детским.
Он читал ей стихи на безобразном шведском,
он с ней бывал то взвинчен, то обессилен,
он подарил ей "фольксваген" небесно-синий...
Через месяц фрекен нашла себе покрасивей.
"Дас ист капут", - подумал крылатый Вальтер,
рухнул в свой "мерседес"
Начало здесь.
Лето 1997 года. Сергею 19.
Из воспоминаний Стаса Нестерюка:
«... В одну из последних ночей, проведённых у меня, когда мы с Виктором Мишкиным «прилепились» к телевизору, наблюдая матчи, Сергей лежал на диване со «Занимательной физикой» Перельмана, время от времени отпуская шутки по поводу нашей слабости. И пусть не удивляется читатель названию книги: любознательность Сергея, похоже, не знала границ. Круг познаний его можно было сравнить с энциклопедией».
Безответная любовь к звёздам
Из дневника Сергея Казнова:
«235 звезд имеют собств. имена на 1979 г.
А нынче я детально наблюдал Орион и пр. Серп Венеры. И другие. В телескопическую трубку. Даже зарисовал юг звездного неба. Арктур – медвежий страж. Я бы сказал – сторож медведей.
Последние – 1,5? 2? месяца – безудержная, всё сильнее любовь к звездам. Возможно, в некотором смысле безответная. А в главном, в земном, - они любят меня, конечно».
(От сост.: Далее следует таблица-список двадцати самых ярких звезд неба с указанием видимой величины, спектр-класса, расстояния до них в парсеках и светимости)
***
Так называемый звездный свет
светит как-то устало.
Лермонтов мертв, а мы еще нет,
но нам и этого мало.
И, надрываясь, еле дыша,
чаруясь звездой любою,
на ощупь во мраке летит душа
за истиной и любовью.
Век ее долог и путь далек,
но сводится к этому штампу:
летит отвратительный мотылек
на примитивную лампу...
«Если я в это верю, значит, оно и случится». Простейший механизм… сколько веков во всем виноваты звезды. Yes!
...я слишком часто говорю (в т.ч. с самим собой) по-английски. Это уже даже немного тревожно. (Шутка: подсознание предвидит будущую эмиграцию (побег из диктатуры – думаю, в Канаду)). Ну бог с ним (это уже совсем-совсем внутренние мысли)».
(От сост.: действительно, в тетрадях часто встречаются целые страницы на английском – цитаты, тексты песен («Биттлз», в основном), авторские стихи, мысли)
* * *
Мелким осенним ситом было просеяно
на остров родной возвращение Одиссеево.
Холодно, горько, ветер по дому шляется,
оцепеневшие листья в грязи валяются,
бурые, пёстрые, холодом опалённые, –
а когда я уезжал, они были зелёные.
Рушится мир, и приказать нельзя ему,
дохнут собаки прямо у ног хозяина.
Всё, пролетел маскарад, развязались бантики,
переменились воды твоей атлантики –
катят на берег, свинцовые и солёные, –
а когда я уезжал, они были зелёные.
Дом обветшал, и старый посох колодника
искривился в руках мореплавателя и плотника.
А ведь шагать осталось меньше, чем пройдено.
Что же, взгляни мне в глаза, дорогая родина,
что в них? усталые, серые, воспалённые...
А когда я уезжал, они были зелёные.
Свою жизнь превратить в цветы
Из воспоминаний Стаса Нестерюка:
«...Сергей любил цветы. Он рвал их везде, где находил. Знал все их названия... Он был уже мёртв, а в комнате моей ещё стоял, осыпаясь, букет, принесённый им накануне. Чаще всего это были мальвы... (Впрочем, возможно, они просто чаще других встречались ему по дороге? - я не спрашивал.)»
Из
Начало здесь.
Ну, посмеялись, и будет. Теперь серьёзно.
Стихи Сергея Казнова
ЭЛЕГИЯ
Издалека заводим речь:
весна, свобода.
Она и время наших встреч,
и время года.
Она на ранних поездах
весь день каталась
и в отцветающих садах
навек осталась.
Сулила кончиться добром,
неслась верхами
и пахла глиною, костром,
дождем, духами.
Как Пасха следом за Страстной
приходит слепо,
теперь за прожитой весной
настало лето.
Забьется медленно в висках,
и ясно станет:
само потонет в облаках
и нас потянет.
Оно, как ангел номер шесть,
стоит с трубою
и погребает все, что есть,
и нас с тобою.
* * *
Как страшно быть элементом эпоса.
Царем быть лучше, героем проще --
врываться с боем в чужие крепости
и петь пеаны в священной роще.
Как тяжко в песнях, людей чарующих,
быть ерундой, драпировкой в зале,
как трудно видеть вождей пирующих
и слышать все, что они сказали, --
и промолчать! И потупить голову,
терпеть и воле чужой отдаться.
Как страшно жить, не имея голоса:
песчинкой быть -- и не разрыдаться!
Быть неприметным цветком цикория
среди цветущего пышно луга.
За Одиссеем следит история.
За его садом следит прислуга.
И знать: вовек ничего не выпросят
твои моленья, твои стенанья.
Сегодня терпят, а завтра выбросят
и позабудут твое названье.
Слепой певец поглядит ехидно
и прикажет с пейзажем слиться
тебе, забытому, как Брюнхильда,
на триста двадцать восьмой странице.
твое волненье, твое горение
не в силах петь, а едва бормочет:
творец сильней, чем его творение,
и унижает его как хочет.
Портьера пыльная, полка книжная,
глотая тихие, злые слезы,
я тоже здесь, и молчу униженно,
и эпос вертит свои колеса.
* * *
Если некуда идти,
если, как назло,
кем-то заняты пути,
если тяжело
в колесе твоём кружить,
в салочки играть,
если мне противно жить,
страшно умирать, –
сладко думать мне тогда,
что в цепи годов
существуют города
вместо городов.
Вместо листьев, облаков,
следствий и причин,
вместо умных, дураков,
женщин и мужчин,
вместо радости земной,
правды и вранья
есть какой-нибудь иной
способ бытия.
Сателлиты
В этом белом, тенистом, теннисном,
задыхающемся, живом,
в этом облаке длинном, перистом,
в этом облаке кучевом,
в этой белой, кофейной, розовой,
золотистой
Начало здесь.
В Саранске Сергей Казнов написал свои первые стихи. Здесь он стал поэтом. Сюда возвращался из Москвы при первой возможности. Однако извечный спор между городом и селом, столицей и провинцией, мучивший в своё время Есенина и Рубцова, Казновым был изначально решён в пользу Москвы.
ПАСТОРАЛЬ
Ты соберешься рано поутру,
и недосып взревет в башке, как зуммер.
Но вот теперь я точно не умру,
а пару лет назад я б, может, умер.
Иди, родная. Бог тебе судья.
Ступай к другим. Все было так недавно.
Мне не под силу молодость твоя,
тебе с моей не сладить и подавно.
Я самогону предпочел портвейн,
взращен метро и музыкою венской.
И что мне делать с нежностью твоей —
веселой, краснощекой, деревенской?
Я плоть от плоти этих чахлых лип,
в гробу я видел цвет твоих смородин.
Я разве что могу понять твой всхлип,
а может, и на это я не годен.
Я ученик, воспитанный тоской,
фонтанами, асфальтом и гранитом.
Пойми, малыш, я слишком городской,
чтоб припадать еще к твоим ланитам.
Как было бы чудесно и легко —
уснуть вдвоем и вместе вновь проснуться!
Но наш разлад настолько высоко,
что нам с тобой вовек не дотянуться.
Мне виден сквозь оконное стекло
твой стан, еще согретый нашим ложем.
Но город мне милее, чем село,
и потому быть вместе мы не можем.
ОТЪЕЗД С ХИММАША*
Автобус наш опять миновал кювет.
И мотор гудит, и, кажется, все в порядке,
но обрывается лето, и гаснет свет,
и осень, дружок, обнажает все наши прятки.
Позавчера шепнул мне один старик,
что воды Инсара — как рукава Ла-Манша.
Видно, пора отправляться на материк.
Проще сказать, пора уезжать с Химмаша.
Ну чего еще не видел я от тебя?
Слезы, истерики, счастье, сирень и солнце,
и катился наш автобус, вовсю трубя,
и на вино не хватало всего червонца.
В последнее время, милая, даже в вине
истины я не вижу. И знаешь, Маша,
я представляю все, что ты скажешь мне,
а мне не привыкать уезжать с Химмаша.
Много теней и света в мире моем,
и где я только, бывало, не находился.
А потому — ну что мне этот район,
за исключеньем того, что я здесь родился?
Последнее, что от Икара слышал Дедал,
глядя, как тот в зените крыльями машет:
«Мне наскучило раньше, чем я ожидал.
Видно, отец, пора уезжать с Химмаша».
*Химмаш – спальный район Саранска.
Эта фотография 1996 года. Сергей Казнов с друзьями-одноклассниками на фоне поезда, который привезёт его в Москву. Он поступит в Литературный институт, на семинар И. Волгина. Начнётся бурная студенческая жизнь.
в общежитии Литературного института. Казнов третий справа.
Все годы учёбы Сергей вёл дневник.
Начало здесь
Поэт Сергей Казнов умер летом 2005 года. Ему было всего 27.
СЕРГЕЙ КАЗНОВ (1978 – 2005)
Родился в Саранске. Выпускник Литературного института им. Горького (2002), семинар поэзии И. Л. Волгина. Работал журналистом в местных газетах. Умер от инфаркта. Через несколько дней после смерти вышла его книга «Остров, полный звуков».
Я узнала это имя совсем недавно и с тех пор его стихи неотделимы от моей жизни. А между тем в Интернете их встретишь не часто, нет ни статей, ни передач об этом выдающемся — не побоюсь этого слова — поэте современности, и только изредка, натыкаясь в Сети на его строчки, немногочисленные случайные читатели взрываются возгласами изумлённого восторга.
Я долго собирала материал о Сергее — опять-таки спасибо Коле Забелкину, который очень помог мне в этом, - и, совершенно утонув в нём — стихи, дневники, воспоминания однокашников, песни, видеозаписи, посвящения друзей, а дать хотелось буквально всё! - какое-то время была на распутье, не зная, какую же форму выбрать для своего рассказа, чтобы вместить в неё всё самое главное, чтобы, без лишних слов и пафоса, показать во всей многогранности этого большого, настоящего, но ещё практически никому неизвестного поэта.
И решила дать слово самим документам: дневникам и стихам Сергея Казнова, воспоминаниям о нём, лишь изредка по необходимости вмешиваясь своими комментариями.
Из воспоминаний Стаса Нестерюка:
«Мне посчастливилось быть одним из тех немногих, с кем больше других общался Сергей в последние месяцы и даже дни своей жизни...
О Сергее Казнове можно говорить долго - и не рассказать при этом даже сотой доли о том, каким человеком и поэтом он на самом деле был. Настолько короткой оказалась его жизнь, настолько яркой - вспышка таланта, что осмыслить, хотя бы приблизительно понять, с кем мы имели дело - очень сложно. Практически, я бы сказал, невозможно.
И тем не менее, самому себе противореча, попытаюсь в нескольких строках приоткрыть завесу над тайной его дарования. Приоткрыть, возможно, парадоксальным образом: рассмотрев его записи, сделанные в последние полтора месяца жизни - и ставшие, по мнению многих, наиболее таинственной стороной его наследия».
К этим записям мы ещё вернёмся. А пока — сами стихи.
***
Когда я лягу на скамью
и стану подыхать,
то эту песенку мою
тебе не услыхать.
Услышит парк, услышит пруд,
уловит чистотел
и цикламены разберут,
что я сказать хотел.
Услышит темная вода
и два ночных огня, -
всё, что ты бросила, когда
ты бросила меня.
Когда по берегу мы шли,
здесь пели шесть цикад,
и восемь ландышей цвели,
и отдыхал закат.
Наверное, я был осёл,
доверив их одной, -
ведь ты их бросила, как всё,
что видела со мной.
И только я их уловил
и записал в душе.
…Кто мишке лапу отдавил –
вы поняли уже.
Но я тебя, мой инвалид,
не брошу ни за что.
В конце концов, мне так велит
Агония Барто.
И клён у парковой скамьи,
и пятна на луне,
и все вы, милые мои,
останетесь при мне.
Я нанижу вас, как на нить
жемчужины в руке,
и научу вас говорить
на русском языке.
* * *
Спал, положивши руку тебе на грудь.
И пока эта ягодка тыкалась мне в ладонь –
медленно, тихо комната тронулась в путь,
словно купейный полупустой
Начало здесь
Когда я выкладывала свой первый пост о любимой поэтессе моей юности Майе Борисовой, о ней многое было ещё неизвестно. Но постепенно на текст откликались близко знавшие Майю Ивановну люди: сначала подруга, астраханская актриса Наталья Туриева, потом племянница Анна Егорова, добавившие много новых фактов и живых красок в моё повествование, а не так давно я получила ещё одну весточку от очевидца жизни поэта — от новосибирского журналиста и режиссёра телевидения А. Г. Раппопорта:
«Спасибо, Наташа - случайно наткнулся на Ваш большой и замечательный пост о Майе Борисовой. Она была участником Дней поэзии НЭТИ в Новосибирске, я наизусть запомнил её "Колыбельную сказочку", которую она среди прочих своих стихов тогда читала, читал её перед сном дочке, изменив "усни мой мальчик" на "усни-ка, Юнна". А теперь у Юнны дочка - Майя! У меня теперь две внучки - Майи! Но Майя Ивановна дружила не со мной, а с моим старшим братом Женей, ушедшем из жизни в 1977 году. У меня остался его архив, где есть и письма Майи, и письма В.Сосноры, и фото, и её сборники с автографами. Если Вам это интересно - могу прислать кой-какие сканы».
Мне, конечно, было интересно. И вот теперь с любезного разрешения Александра Григорьевича я публикую наиболее интересные материалы, касающиеся Майи Борисовой.
Из письма А.Г Раппопорта от 14.07.2014.
Здравствуйте, Наташа!
Ну что ж, назвался груздем...
Такими вот роботами награждали в Новосибирском электротехническом институте (НЭТИ) во время проводившихся там Дней поэзии их Лауреатов, а также авторов лучшего стихотворного сборника года.
Обладателями таких роботов стали Елизавета Стюарт и Булат Окуджава, Марк Сергеев и Виктор Соснора, Илья Фоняков и Майя Борисова, Андрей Вознесенский и Анатолий Кобенков....
Давно уже нет ни многих лауреатов тех Дней, ни самих Дней поэзии НЭТИ, ни даже такого института - он теперь называется Новосибирским государственным техническим университетом (НГТУ)....
НЭТИ. 1974 год.
А вот роботы-призы ещё кое- у кого сохранились.
В почте Виктора Сосноры хранится среди прочих и такое письмецо от Лили Юрьевны Брик, бывшей музы Маяковского, которой "поэт №1", как она его называла, очевидно написал о поездке в Новосибирск и своём "трофее":
10.04.65. Дорогой Виктор Александрович, прочла Ваши письма. Есть в них великолепные вещи. Будем читать ещё раз - хочу понять, надо ли давать пьесы Плучеку. Посылаю вырезку. Наткнулась на неё случайно. Живём скучновато – без Вас. Сердечный привет Марине. Где живёт робот-премия? Обнимаем. Лиля Брик.
(О переписке В. Сосноры с Лилей Брик подробно здесь )
Начало здесь
Анастасия Кузнецова родилась в Ленинграде в 1972 году, после школы закончила филфак, начала работать переводчицей, а в 23 года неожиданно для себя узнала, что ее настоящий отец - поэт Иосиф Бродский... Он эмигрировал через два месяца после её рождения и никогда не видел свою дочь.
Её матерью была балерина кордебалета Мариинского театра, который тогда назывался Кировским.
мама Анастасии — Марианна Кузнецова, балерина Мариинского театра, 1961 г.
Воспитывать дочку ей помогали родители, сестра. Когда Насте исполнилось пять лет, Марианна снова вышла замуж, родила мальчика. С гастролями объездила весь мир. О её отношениях с Бродским долго никому не было известно.
Рассказывает Анастасия Кузнецова:
- Я до сих пор не знаю, что подвигло маму сообщить мне, что мой отец - Иосиф Бродский. Мне было 23 года, я уже наполовину не жила дома. В тот день задержалась, мы сидели с мамой на кухне, курили, пили чай и как-то между прочим - я не помню, чтобы шел какой-то особо напряженный разговор, - мама мне сказала: «Знаешь, кто твой настоящий папа? Иосиф Бродский». «А», - говорю я. Не скажу, что для меня это стало шоком или откровением. Нет. Во-первых, имя домашнее, привычное с детства, во-вторых, на тот момент уже возникали какие-то соображения полуабстрактные. Я знала, что они дружили достаточно близко. Ну и опять-таки, когда смотрела в зеркало, какие-то мысли на эту тему возникали. В общем, мне это показалось естественным развитием сюжета. Кое-какие вещи встали на свои места. Недавно я узнала, что Бродский посвятил маме стихотворение «Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве…» (1987).
Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
все подозрительно: подпись, бумага, числа.
Даже ребенку скучно в такие цацки;
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
Теперь, когда мне попадается цифра девять
с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
плывущую из-за кулис, и пудра
с потом щекочут ноздри, как будто запах
набирается как телефонный номер
или - шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
и серпах, я что-то все-таки сэкономил!
Этой мелочи может хватить надолго.
Сдача лучше хрусткой купюры, перила - лестниц.
Брезгуя щелковой кожей, седая холка
оставляет вообще далеко наездниц.
Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.
(Читает И. Бродский: http://audioknigi-onlajn.ru/audio/iosif-brodskij_t...enja-po-pocherku-chitaet-avtor)
- Но об отце она мне практически ничего не рассказывала. Мама была человеком очень сдержанным и даже до некоторой степени скрытным. Я узнала о некоторых нюансах буквально года за полтора до смерти Иосифа. Толком ее расспросить я не успела. Зато нашла открытки, которые он присылал ей из Ялты, еще откуда-то, с забавными полуматерными стихами. Насколько я знаю, после его отъезда напрямую они не общались.
Я
Десять лет лет назад судьба подарила мне встречу с этой необыкновенной женщиной. Восемь лет как её нет на свете.
Но я её помню и не забуду никогда.
К сожалению, у меня не осталось её фотографии. Но в какой-то степени её черты напоминает мне внешность актрисы Елены Фадеевой.
Конечно, это очень условное сходство...
Помню, как она подошла ко мне в конце лекции и что-то процитировала к слову из моих стихов. Я удивилась, что она их помнит наизусть. А Нина Сергеевна Войцеховская – позже я узнала её имя – сказала, что уже давно «живёт в обнимку» с моими стихами, настолько многое там ей близко. Что не только сама их читает, но и знакомит с ними «товарищей по компартии» и друзей из общества моржей «Нептун».
Жизненная активность этой пожилой женщины поражала. И чем больше я её узнавала, тем больше восхищалась её неуёмной жаждой жизни, жаждой знаний, деятельного добра. Всё в себя вобрать, не пропустить ни капли, ни грамма земной радости, мировой культуры, людской беды – ничто не проходило мимо её сердца.
Что мне известно о Нине Сергеевне? Родилась она в 1926 году. Когда ей было восемь лет, умирает от родов мать. Отец остаётся с тремя детьми на руках. Через два года его репрессируют. Из лагеря он выйдет лишь через 20 лет. А 10-летняя Нина в 1936 году попадает в саратовский детдом.
Он находился на улице Лермонтова (бывшая Покровская) на месте бывшего женского Крестовоздвиженского монастыря и назывался «Красный городок».
Сейчас от этого здания уцелели лишь одни ворота, которые охраняются государством как памятник архитектуры.
ворота бывшего Крестовоздвиженского монастыря
В настоящее время на этом месте располагаются корпуса гостиницы «Словакия».
Нина Сергеевна всю жизнь вела дневники, своеобразную летопись, где описывала жизнь «Красного городка», его малолетних обитателей. Я читала эти записи. В них сразу чувствуется, что автор писал о глубоко личном, выстраданном, кровно пережитом. Всё очень правдиво, достоверно и вдвойне ценно, что эта правда – порой беспощадная – изнутри.
Запомнились горькие эпизоды о том, как украли новые ботинки у мальчика, которые он прятал под подушку, как нелюдь разула ребёнка на морозе, как трудно приходилось девочкам в общежитии в самостоятельной жизни, жестокие условия существования тех лет. Но при этом – как ярко рисует она всё хорошее, что было в довоенном детдоме: дружбу, взаимовыручку, честность в отношении к своему долгу, любовь к маленьким детям со стороны старших ребят. Некоторые рассказанные там истории могли бы вполне войти в «Педагогическую поэму» Макаренко: о том, как воспитательница доверила бывшему воришке принести ей зарплату, о том, как девочки добровольно отказались есть арбузы, наказав самих себя. Очень сильна сцена о нашедшейся родной матери, которую мальчик уже
Начало здесь
«Играй же на разрыв аорты»
Стихи Мандельштам никогда не записывал. Он создавал их на слух, с голоса, а потом диктовал жене. У него было рукописей, блокнотов, не было даже почерка: «Я один в России работаю с голоса», говорил он.
Стихи начинались с внутренней звукоречи, с погудки, с музыкальной фразы, которая назойливо звучала у него в голове, пока постепенно не обретала плоть, не оформлялась в слова. Мандельштам отдавал слова во власть музыки.
И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
Как и для Ахматовой, музыкальное детство Мандельштама было связано с Павловском, с его знаменитыми симфоническими концертами в помещении Павловского вокзала.
Павловский музыкальный вокзал
Свою мемуарную прозу «Шум времени» он не случайно открыл очерком «Музыка в Павловске». В 1921 году Мандельштам напишет стихотворение «Концерт на вокзале», где передаст свои музыкальные впечатления детства:
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит,
Но, видит Бог, есть музыка над нами,
Дрожит вокзал от пенья Аонид,
И снова, паровозными свистками
Разорванный, скрипичный воздух слит.
Огромный парк. Вокзала шар стеклянный.
Железный мир опять заворожен.
На звучный пир в элизиум туманный
Торжественно уносится вагон:
Павлиний крик и рокот фортепьянный.
Я опоздал. Мне страшно. Это — сон.
И я вхожу в стеклянный лес вокзала,
Скрипичный строй в смятеньи и слезах.
Ночного хора дикое начало
И запах роз в гниющих парниках —
Где под стеклянным небом ночевала
Родная тень в кочующих толпах...
И мнится мне: весь в музыке и пене,
Железный мир так нищенски дрожит.
В стеклянные я упираюсь сени.
Горячий пар зрачки смычков слепит.
Куда же ты? На тризне милой тени
В последний раз нам музыка звучит!
На страницах «Листков из дневника» Ахматова заметила, что «в музыке Осип был дома».
По свежим музыкальным следам
Начало здесь
Рояль дрожащий пену с губ оближет.
Тебя сорвет, подкосит этот бред.
Ты скажешь: – милый! – Нет, – вскричу я, нет—
При музыке?! – Но можно ли быть ближе,
Чем в полутьме, аккорды, как дневник,
Меча в камин комплектами, погодно?
О пониманье дивное, кивни,
Кивни, и изумишься! – ты свободна.
Я не держу. Иди, благотвори.
Ступай к другим. Уже написан Вертер,
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно – что жилы отворить.
Музыкальная одержимость
Итак, Пастернак пришёл в поэзию из музыки. Музыкальная одержимость наложила отпечаток на его поэтическое творчество, особенно на его ранние стихи — невнятные, сумбурные, рассчитанные скорее на эмоциональное восприятие, нежели на уразумение. Эти стихи преимущественно музыкального происхождения, когда смысл слов второстепенен, если он есть вообще. Своим врождённым поэтическим слухом Пастернак как бы подыскивал мелодию стихотворения, как подбирают мотив, а затем предавался импровизации на эту тему.
Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.
И было темно. И это был пруд
И волны.- И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.
И это был пруд. И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки. И грызлися птицы у локтя.
И ночь полоскалась в гортанях запруд,
Казалось, покамест птенец не накормлен,
И самки скорей умертвят, чем умрут
Рулады в крикливом, искривленном горле.
Следы музыкального происхождения мы находим во многих стихах Пастернака. Очень много музыкальных реминисценций в сборнике «Близнец в тучах», в частности, в стихотворении «Звуки Бетховена на улице»:
Так движет иногда полы
Сосед, донесшись из-под бревен,
И вдруг... сонаты кандалы
Повлек по площади Бетховен.
Окно закрыли. Смыт побег.
Одна весна лишь над висками.
Кресты и клики пересек
Филармонический экзамен.
Или:
Пускай рассвет полынный даже
С годами горше и бездонней,
Но мертвенней зыбь адажий,
Полегших у твоих ладоней...
Какие неожиданные сближения зрительных образов с музыкальными впечатлениями:
Горят и гаснут водопады
под трепет траурных литавр.
Или:
По санной грусти водит как всегда
фонарь смычком из машущих мерцаний.
Пастернак чутко вслушивался в окружающий звуковой мир.
Он как бы озвучивал реальность, внося музыку в обычный строй действительности. Отсюда такая непредсказуемость многих его взволнованных
Начало здесь
«Все ожило припевами припевов...»
Первым впечатлением детства для Лорки была музыка.
Началось это с песен, которые пел под гитару отец. С романсов и колыбельных, которые пели ему служанки, девушки из простых деревенских семей, разбудившие в нём, по его признанию, «душу поэта». Одарённым сочинителем песен был двоюродный дед Лорки Бальдомеро Гарсиа — таких народных поэтов-певцов в Испании называли хугларами.
Федерико научился петь раньше, чем говорить. Мелодия у него предшествовала понятию, эмоциональное восприятие — логике. Может быть, этим отчасти объясняется такая непринуждённость его искусства, - казалось, оно рождается в таких глубинах бытия, куда не проникает сознание. Поэт очень высоко ценил эту внутреннюю мелодию. В детстве он был одержим музыкой.
Ему снились удивительные сны — из одних звуков. Он даже по улицам ходил, подчиняясь ритму звучащей в нём музыки: если внутри пелось торжественное адажио, он шёл по дороге медленно и степенно, когда же начиналось престо фуриозо — нёсся сломя голову.
Федерико брал уроки у Антонио Сегуры, ученика Верди.
Федерико обучает сестру Исабель нотной грамоте
Уже в юности он выступал на эстраде как многообещающий пианист, исполнял Моцарта, Бетховена, Шумана, Шопена.
Говорят, даже некоторые из его стихов были созданы за роялем (подобное можно вспомнить об А. Белом, Б. Пастернаке). В девятнадцать лет — в том же возрасте, что и Пастернак, Лорка решал для себя нелёгкий вопрос: кем быть — профессиональным музыкантом или поэтом? В том же возрасте им была написана и опубликована статья «Правила в музыке», где он отстаивает стихийность творчества, неподчинённость его никаким правилам и законам. Но даже эту музыковедческую статью Лорка пишет языком поэта. Так выбор был предопределён. Поэзия сама его выбрала.
Позже он возродит в Испании древнейшее в Европе искусство канте-хондо, что в переводе означает «глубинное пение» - песня-импровизация восточного склада с отзвуками арабской, индийской, цыганской мелодии, дошедшее до нас из глубины веков. Лорка организует фестиваль канте-хондо, который даст вторую жизнь стариной андалузской песне — этой праматери искусств, а потом напишет «Поэму о канте-хондо», где ему удастся проникнуть в сокровенный смысл испанского песенно-музыкального фольклора.
Лорка воспроизведёт в этой поэме все разновидности канте-хондо: сигирийю, солеа, петенеру, саэту, фламенко.
Знаменитое