Свет небес и свет твоей улыбки,
птичка, промелькнувшая в окне.
Фокус расплывающийся, зыбкий,
словно ты не здесь уже, а вне.
Словно смерть — секрет полишинеля…
Из себя смотрю как из окна.
Вижу слабый свет в конце тоннеля…
Значит, я не так уже одна.
Наша жизнь — как ветра дуновенье,
но побудь, побудь ещё со мной!
Остановка чудного мгновенья.
Фото на небесный проездной.
Сегодня вышла подборка в журнале "Южный островъ":
Начало здесь
Нет человека, властного над ветром, — и над смертным часом нет власти...
Царь Соломон
Мы вместе уже много лет. И ни разу, ни на миг я об этом не пожалела.
Вот такой я была, когда мы встретились.
***
Как трудно оставаться тою,
к которой ты привык давно:
с летящей прядью золотою,
слепящей юной красотою,
дурманящею, как вино.
Года подсунули подмену...
Но в сутках есть волшебный час,
когда я снова, как из пены,
предстану юной и нетленной,
незаменимой, неразменной —
в лучах твоих влюблённых глаз.
А ты был таким.
Эту куртку мы с тобой вместе покупали в Питере в 1986-ом — тогда ещё Ленинграде.
Мне сейчас очень трудно без тебя. Держусь за воспоминания, как за спасательный круг в море горя. Особенно страшно по ночам, когда мне слышатся твои шаги.
Поскрипывает мебель по ночам.
Судьбы постскриптум...
Как будто ангел где-то у плеча
настроит скрипку...
Как будто лодка с вёслами сквозь сон
по водной зыби...
Тьма горяча, смешай коктейль времён
и тихо выпей.
И выплыви к далёким берегам
из плена тлена...
Сам Сатана не брат нам будет там,
Стикс по колено.
Скрипач на крыше заставляет быть,
взяв нотой выше.
Ведь что такое, в сущности, любить?
Лишь способ выжить.
Вспоминать, писать о тебе, рассказывать - это мой способ выжить.
Наш первый дождь, от которого мы укрылись друг в друге...
Ты помнишь этот дождь, нас обвенчавший,
нам выпавший, как жребий, на пути,
как капля, переполнившая чашу,
что Бог не в силах мимо пронести?
С небес неудержимо, просветлённо
текла благословенная вода,
а мы, обнявшись, прятались под клёном,
и всё решилось, в сущности, тогда.
Казалось сквозь намокшие ресницы,
что в этой захлестнувшей нас волне
на всей земле нам некуда укрыться,
и я в тебе укрылась, ты – во мне.
Всё закружило, смяло, как в цунами –
стволы, зарницы, травы, соловьи...
И всё вокруг, казалось, было нами.
И на земле, казалось, все свои.
А такой я была в Сочи в 80-х, где прошёл медовый месяц нашей любви.
Как жаль, что твоих снимков того лета не сохранилось. Но они отпечатаны в моём сердце…
***
Когда нас настигнет бедою,
пускай всё рассеется в дым -
ты помнишь
Начало здесь
Книги
Книги — это была твоя страсть. Ты знал все книжные магазины города, все цены в них, в начале 90-х ты ездил на угол Горького и Яблочкова — где собирались библиофилы для обмена и продажи книг, и простаивал там часами, привозя потом мне путём сложных двойных-тройных комбинаций обменов то, о чём я мечтала. Тогда у меня появился первый сборник Ахмадулиной, сказки Андерсена, позже - трёхтомник Георгия Иванова, двухтомник Ивана Елагина. У нас была огромная библиотека, которую ты всё время приумножал, несколько шкафов, где книги стояли в три ряда. Потом уже трудно было отыскать там нужную книгу, и ты составлял каталоги, списки, периодически переставлял их по своей системе.
Вот здесь я на фоне книг, которые ты достал, ставшие темами наших вечеров.
Когда в 1992 году ты создал своё издательство и развивал мне свои планы дальнейшей деятельности, как будешь издавать мои стихи на финской бумаге — я смеялась, мне это казалось маниловскими мечтами, иллюзорными проектами, тогда в Саратове никто не издавал своих книг, это было немыслимо, издавали только членов Союза писателей за государственный счёт. Но ты осуществил то, о чём я даже не мечтала, не смела мечтать.
Коленкор, бумвинил, набор, вёрстка, ISBN, УДК, ББК — все эти неведомые прежде слова стали заполнять нашу жизнь.
Все эти обложки были придуманы тобой. Ты ездил в типографии, требовал нужных оттенков цвета, размера кегля, качества иллюстраций, за что тебя тамошние работники сначала тихо ненавидели, а потом так задирали цену, что мы вынуждены были искать новые. Но ты добивался чего хотел всегда. Вот здесь можно увидеть почти все изданные тобой мои сборники стихов, эссе и непридуманных рассказов: https://sites.google.com/site/sajtnataliikravcenko/oblozki-knig
Без тебя не было бы ни моих лекций, ни книг. Во всяком случае на таком высоком уровне — организационном, технически оснащённом, художественно оформленном — не было бы. Ты создал меня — может быть, не как поэта, хотя и это тоже — ведь ты же был всегда, от первого до последнего дня моей музой, - но как поэта, известного в городе и за его пределами, ты помог мне осуществиться, реализоваться.
Это последнее что у тебя осталось — книги, ты всем их показывал с гордостью — в последние годы болезни - и врачу, и электрику, и соседке — ты был свято убеждён, что им это тоже интересно и важно. Люди поддакивали, улыбались, как несмышлёнышу. То и дело снимал с полки. Читать уже не мог, рассматривал, гладил, показывал другим, в полной уверенности, что они разделят твою радость. Книги падали, порой разрывались, я их подклеивала, а ты снова снимал и снова бессильно ронял на пол… Когда приходила сиделка, я просила её не возиться с уборкой, а почитать тебе что-нибудь. Она читала тебе мои стихи. Ты слушал и плакал. Иногда сам читал вслух. И слёзы застилали тебе глаза…
Последняя фраза Пушкина была обращена к книгам: «Прощайте, друзья!» Думаю, если бы ты мог говорить в последнюю
Начало здесь.
Сквозь берёзок изогнутых арки
прохожу в золотом сентябре.
Как Лаура с душою Петрарки,
я пишу и пишу о тебе.
Исполняю Господне заданье
под дамокловым вечным мечом.
Оживаю под тёплым дыханьем,
согреваюсь под сильным плечом.
Пусть всё к чёрту приходит в упадок,
но я знаю блаженства секрет:
поцелуй меня между лопаток,
прошепчи мне полуночный бред.
То ли птица в берёзовой арке,
то ли ангел у Царственных Врат...
Да, пишу я слабее Петрарки,
но счастливей его во сто крат!
***
Лелею в памяти, лелею
и греюсь, нежась и кружась.
Тобой по-прежнему болея,
лелею в мыслях ту аллею,
где шли мы, за руки держась.
Как будто бы в преддверье рая
глаза ласкает синева.
Лелею, холю, обмираю,
как бусинки, перебираю
твои бесценные слова.
Украшу губы поцелуем,
в ушах — два шёпота ночных...
Да, вот такую, пожилую,
любить взахлёб, напропалую...
Как терпят нас в мирах иных,
завистливо взирая сверху
на жаром пышущий очаг,
который и за четверть века
не остудил ещё ночлега,
не оскудел и не зачах!
Вот так бы и в минуту злую,
когда покинет бог огня,
судьбе пропевши аллилуйю,
поставить точку поцелуя
в конце угаснувшего дня.
***
Ещё совсем чуть-чуть, и совпадут
все фазы, все пазы, колени, губы,
и, кажется, кого давно не ждут -
вдруг явится под грянувшие трубы.
Всему виной — зазор в себе самом.
Но что же делать, чтоб они совпали -
с уменьем — старость, молодость — с умом,
сны — с явью, холод кельи — с пылом спален?
Увы, не совпадает с далью — близь,
с землёю — небеса, а ночи — с днями...
Какое счастье, что хоть мы сошлись
осколочными битыми краями!
Это всё стихи о счастье жизни с тобой, поток которых у меня никогда не прекращался…
Антуан Сент-Экзюпери сказал, что любовь — это когда смотрят не друг на друга, а в одном направлении. При всём аскетизме этой фразы в ней есть большая доля истины. Нас очень многое связывало с Давидом. И главное дело моей жизни, - литература, поэзия, лекции, вечера — давно уже стало нашим общим.
Вот на этих снимках Давид внимательно слушает мои рассказы о поэтах.
После вечера он продавал мои книги, в которых были стихи и эссе о тех поэтах, что я рассказывала. Они расходились как горячие пирожки.
Начало здесь
И при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль.
Царь Соломон
Все тридцать три года мы с Давидом не расставались. И на работе, и дома, и даже в больнице я у него бывала ежедневно. Мы понимали друг друга с полуслова.
Я споткнусь на каком-то слоге –
ты продолжишь за мною фразу.
Два медведя в одной берлоге,
мы совпали с тобой по фазам... --
писала я в одном из стихов. Наши беспрерывные диалоги, порой переходящие в творческие споры и бытовые стычки — ну куда же без этого — рождали новые литературные жанры: «смехотворинки», «разговорчики», «домашние перебранки». Сейчас я хочу вспомнить некоторые из них.
Смехотворинки
"Зачем пишется юмористика? — недоумевал Мандельштам. — Ведь и так всё смешно". И часто смеялся "от иррационального комизма, переполняющего мир".
Эти заметки — из той же области. Они были порождены иррациональным комизмом нашей жизни.
Тяжёлый вес
В одном моём стихотворении есть такие строчки: "Я – поэт нетяжёлого веса, но мне так тяжело". В конце творческого вечера одна слушательница попросила слова, желая высказать мнение о моих стихах. Она начала так: "Наталия Максимовна пишет, что она поэт нетяжёлого веса, но это неправда. У неё тяжёлый вес!"
С самыми добрыми побуждениями женщина наступила мне на больную мозоль.
Многие при этих словах невольно перевели взгляд на мою фигуру, которую я вот уже несколько лет безуспешно пыталась уменьшить. Давид хмыкнул. Вечером, обнимая меня, не преминул подпустить шпильку: "А поэт ты действительно весомый, это точно!"
Несравнимый поэт
По телефону звонит читательница, восхищается стихами.
– Вы хоть сами понимаете, какой Вы поэт? Вы хоть сами это понимаете?! – спрашивает она меня.
– Н-ну... (я в затруднении). Смотря с кем сравнивать...
– Да хоть с кем! Да с кем ни сравни! Ну назовите хоть кого! – горячится женщина.
"Кого бы назвать?" – плотоядно соображаю я. Глаза мысленно разбегаются.
– Назови Пастернака, – подсказывает Давид.
Не назвала. Совесть не позволила.
Портрет с мужем
Саратовский художник, ещё лет семь назад изъявивший желание написать мой портрет, после долгого отсутствия объявился на одной из лекций. Оказалось, что это желание в нём нём ещё не остыло. Я сказала об этом маме. Она всполошилась:
– Ни в коем случае! Скажи ему: "я замужем"! Скажи: "меня можно рисовать только с мужем!"
Начало здесь
Нет большей муки, чем воспоминание в несчастье о счастливом времени.
Данте Алигьери
Горе горючее, горе горячее,
что, обжигаясь, за пазуху прячу я,
жжёт и терзает лисёнком грудным.
Вам же лишь виден стихов моих дым.
Я на высокой горе горевала
и лепестки, торопясь, отрывала
сердца ромашки-календаря,
чтобы летели вам в руки, горя.
Из дневника
Вычитала в «ЛГ» (в статье Вилена Чудновского) о смысле жизни. «Жизнь не в том, чтобы жить, а в том, чтобы чувствовать, что живёшь» (В. Ключевский). Очень многие живут автоматически.
Должна быть экзистенциальная защита — главная миссия человеческой фантазии — формирование такой картины мира (придумать себе такую систему), которая помогла бы забыть о нашей бренности, мизерности и беззащитности.
Давид говорит: «Я — твоя защита, а ты — моя защита. И всё».
Ты моя защита
***
Я лежу в кольце твоих рук.
Вот мой панцирь, броня, защита!
Обведён магический круг,
словно сеточка от москитов.
Семь напишем, а два в уме.
Лишь тебе одному чета я.
Ни по осени, ни по зиме
пусть никто нас не сосчитает.
***
Бумажный ангел на стене
и деревянный чёрт.
Они хранят нас в каждом дне
от образин и морд.
Один похож на профиль твой,
другая — на меня.
Пока висят — и ты живой,
и я, тоску гоня.
А рядом уж который год —
индийский амулет.
Игрушка пса — усатый кот,
кого давно уж нет.
Пусть суеверие всего,
не вера, ну и пусть,
лишь бы подальше от того,
что причиняет грусть,
лишь бы подальше те края,
где темнота и лёд,
где расстояния змея
меж нами проскользнёт,
Начало здесь
Как одной встречать мне эту осень?
Для чего мне этот свет дневной?
Чтобы биться головою оземь,
изнывая мукой и виной?
Не напрасно нас разлуки мучат,
заставляя обживать Тот свет.
Холода ценить тепло научат.
Тьма заставит полюбить рассвет.
Про тебя говорили, что ты похож на Вуди Аллена. Что-то как будто действительно есть:
А в молодости ты был очень похож на Михаила Козакова:
А вообще ты всегда был для меня единственным и неповторимым.
Тридцать лет и три года счастья
На окраине жизни и горести
мы вдвоём незаметно идём,
не сбавляя замедленной скорости,
то под солнышком, то под дождём.
Метя дни то боями, то сбоями,
ни на миг не разняли руки
в этом мире, где рядом с тобою я
выживаю всему вопреки.
И признаться не стыдно, что смолоду
за твоим я скрывалась плечом,
под крылом укрываясь от холода,
обвивая тебя как плющом.
Не страдая сердечною засухой,
не меняя его на рубли,
прожила я все годы за пазухой
не у Господа, а у любви.
Большое, как известно, видится на расстоянье. Лицом к лицу лица не увидать. А мы с Давидом вместе уже 33 года. Лицом к лицу, нос к носу. Мне порой кажется, что он — это часть меня, и наоборот.
Но попытаюсь всё вспомнить с самого начала.
Я пришла к нему наниматься на работу. Принесла все свои похвальные грамоты. Давид поднял их на смех: уберите и никому не показывайте. Просмотрел тексты радиопередач. «Я Вас беру».
Но я обиделась за свои грамоты и в тот же день писала очередному объекту любви: «Представляешь, какой-то хмырь...»
Потом мы с ним подружились. Я ему показывала свои стихи, делилась переживаниями, доверяла секреты. У меня всегда была потребность в старшем умном собеседнике. А Давид относился ко мне чисто по-отечески. У него была дочь такая, как я.
В лаборатории каждые полчаса устраивался перекур. Все шли на чердак курить и точить лясы.
А у нас с Давидом был свой «перекур». Мы говорили по душам.
Сотрудникам это не нравилось. Они не понимали, о чём можно столько говорить. Начинали подтрунивать, отпускать всякие шуточки.
И тут как раз грянул скандал с моим разоблачением стукача. Стукач задумал дьявольскую месть. Он пустил про нас с Давидом сплетню. Сплетня была очень конкретной, с подробными деталями, не дающими усомниться в её достоверности. Якобы
Начало здесь
Я продолжаю свою исповедь. Продолжаю с тобой прощаться. Мне хочется вспомнить, как у нас всё начиналось...
Любовь без права и венца
* * *
Всё перепуталось, и сладко повторять...
О. Мандельштам
Я – спутница беспутная твоя,
путана для семейного житья.
Я – путаница слов своих и слёз,
и всех твоих морщинок и волос.
То под ногами, то в твоих руках
я путаюсь, в пространстве и веках
и в хаосе вселенской темноты
я путаю порой, где я, где ты.
Не знают и великие умы,
где я и ты переплетётся в мы,
связавши в узел наше естество,
так что лишь смерть распутает его.
Обычно это слово произносит женщина. Реже – мужчина. А у меня его тогда произносило всё вокруг – окна домов, лица улиц, морды троллейбусов, крики ворон, голоса прохожих, клаксоны машин, всё говорило, намекало, кричало: "Да! Да! Да!!!" А первыми эти слова сказали твои глаза. Губы говорили "нет", но глаза говорили совсем другое. И я ИМ поверила.
Мы ехали в машине. Там ты мне сказал, что ничего быть не может. У меня замёрзли руки, и я попросила тебя их погреть. Ты гладил мои руки, сначала дружески и утешающе, а потом – я почувствовала эту неуловимую перемену – как-то иначе. Я боялась поверить своему чутью. Боялась почувствовать себя счастливой.
Когда-то Мандельштам сказал своей молодой жене: "А кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива?" Он осадил её, запретил быть счастливой. Но разве это запретишь? Я вдыхала всей грудью морозный воздух. Ворованный воздух нашей встречи. А потом прозвучало это "да". Ты его не произносил, оно висело в воздухе, дрожало хрустальной сосулечной каплей, которая вот-вот должна была сорваться. Я это первой почувствовала. И со вздохом облегчения, с сознанием великой внутренней правоты обняла тебя за плечи. Всё уже было сказано за нас.
Лица улиц, троллейбусов морды,
тишина берегов одичалых,
воронья оголтелые орды -
всё вокруг это слово кричало.
Всё об этом — и солнце, и звёзды…
И казались вторичными речи.
Мы вдыхали ворованный воздух
нашей тайной горячечной встречи.
Жизнь летела беспамятно в осень,
золотыми фонтанами била.
А слова не нужны были вовсе -
всё за нас уже сказано было.
И всё-таки они были сказаны — слова, тёплые, солёные от слёз, вышептанные, выстраданные, его слова, которые я и на том свете не забуду.
- Ромашка моя, подсолнушек... Дорогой мой человечек. Ты — моя последняя любовь.
- Это правда?!
Да! Ну что у меня за жизнь? Заботы, болезни. И только ты самое светлое... светлячок мой. Ясочка моя, ясноглазик, ты вся светишься, как на ладони. Ты вся отдаёшься... Я по натуре такой, что должен тоже весь отдаваться. А я этого не могу...
Хрусталик... Таких не бывает. Чудик ты! Дурашка. Золотиночка моя. Не плачь больше, слышишь! Я же рядом. Я никуда не денусь. Я всегда рядом. Ну что мне с тобой
Начало здесь
Твои записки и стихи
Всю жизнь Давид писал мне записки, когда куда-то уходил, у нас так было заведено, чтобы я не волновалась. (Мобильников тогда ещё не было). Разбирая его бумаги, я находила его записочки, любовно сбережённые мною:
Я в парикмахерской. Целую!
Я пошёл платить за квартиру и потом на базар. Целую.
Я поехал за малиной. Целую!
Наташа, я поехал в банк, оттуда заеду домой, потом в библиотеку. Линду мыть не надо. С зеленью не возись. Целую!
Мы гуляли. Целую!
Я пошёл на укол. Целую!
Я перечитывала их, обливаясь слезами, покрывая эти «целую» своими поцелуями. И мне начинало казаться, что он действительно лишь ненадолго отлучился куда-то и вот-вот прозвучит его знакомый звонок в дверь.
«Ушёл за хлебом. Скоро буду, жди.
Целую». - Я нашла твою записку.
Ей двадцать лет исполнилось поди.
Теперь она подобна обелиску.
Не правда ли, всё будет хорошо?
Ты торопился, до дому бежал всё.
Ты за небесным хлебом отошёл
и там всего лишь чуть подзадержался.
Мы встретимся в Ничто и в Никогда
и превратим их в Здесь, Везде и Вечно.
И снова будем не-разлей-вода.
Я верю в это свято и беспечно.
А вот его записочки 1982 года, когда мы ещё не были вместе, и отношения складывались мучительно и непросто (Давид ещё был женат), но всё равно были для нас огромной тайной радостью.
«Ты при любых обстоятельствах для меня подарок судьбы».
«Золотинка!»
«Прелесть!»
Эти записки он подкладывал мне на стол на работе.
Я помню все слова, что ты мне говорил.
Они занесены на тайные скрижали.
Когда-то озарив и щедро одарив,
лежат на дне души, с годами дорожая.
Сокровищами душ — засушенных цветов,
записочек твоих — не устаю владеть я.
Я помню все места на картах городов,
куда, сбежав от всех, мы прятались, как дети.
Моя душа с тобой в надежде и в беде,
завися от тебя, блажит иль занеможет.
А если нет тебя — то нет её нигде.
Ведь без тебя она существовать не может.
Чураясь пышных фраз, всего, что напоказ,
моя любовь проста, мудра и старомодна.
Так впору мне она, просторна и легка,
как в тапочке мне в ней, разношенной, свободно.
Но до сих пор пьянит твоей любви вино.
И ты моим теплом до донышка просвечен.
Держусь за это дно, последнее звено,
связавшее меня с присутствием на свете.
А ведь Давид тоже писал стихи. У него даже шуточная поэма есть, «Дон Жуан в ОКБ», о том, как любимец женщин из прошлых веков попадает в наши дни, на наш завод, и каких женщин он там встречает. Поэма изобилует конкретными сатирическими деталями и узнаваемыми личностями, её читали в те годы, покатываясь со смеху, передавали из рук в руки. Но и сейчас, когда посвящённых в те реалии уже почти не осталось, её нельзя читать без улыбки. Когда-нибудь я её обязательно выложу.
А ещё — у него есть детская азбука в стихах, к сожалению, написанная лишь до половины, где каждая буква алфавита обозначена афористичным четверостишием о каком-нибудь зверьке на эту букву. Он написал её буквально за полчаса — просто чтобы показать, как надо писать, после нашего спора — издавать или нет предложенную нам азбуку известным местным поэтом, которая, на его взгляд, никак на печать не тянула.
А вот его вариант (заметьте, совершенно экспромтный, написанный лишь в качестве доказательства!)
Азбука для детей
Аист в беленькой манишке
учит азбуке
Начало здесь
Каким ты был
Вот таким ты был в юности, в молодости. Таким я тебя ещё не знала.
Ты окончил школу с золотой медалью, закончил филфак университета, работал воспитателем в школе-интернате № 2, старшим инженером в НИЭТИН (научно-исследовательский электротехнический институт), на заводе электроприборов, в объединении «Алмаз».
А вот таким ты был, когда мы с тобой встретились на «Тантале».
А я была вот такой — это фотография на пропуске.
А это мы разгружаем новую аппаратуру, на которую будем записывать артистов и чтецов в ДК «Кристалл».
Об этом клубе я могла бы рассказывать часами. Это наше детище, это целая эпоха в моей жизни! Но постараюсь коротко, самую суть.
Клуб возник стихийно, на гребне первой волны перестройки.
Давид тогда имел несчастье быть в партии, и в его обязанности входило вести политзанятия. Как писал А. Дольский: « Я в партию нечаянно вступил — и вот теперь подошвы не отмою». Чтобы «отмыть подошвы», он под видом занятий и организовал этот политклуб.
Потом подключилась я, внесла в это дело литературно-эмоциональную струю. Мы придумывали темы занятий, приглашали интересных людей, подбирали кинофильмы в прокате или видеокассеты на нужную тему. Рассказ, выступление или встреча с кем-то обязательно сопровождались дискуссией, просмотром видеомонтажа, который мы готовили с Володей Яценко (он вёл нашу киностраничку, а по ТВ, если кто помнит, вёл передачу «Новости киноэкрана» в 80-е годы), потом все драчки и споры завершались чаепитием с чем-то вкусным.
Каждый вечер состоял из трёх частей, объединённых общей темой. Сначала шла интеллектуальная часть — какое-то интересное выступление, сообщение, встреча с кем-то, словом, затравка. Потом, отталкиваясь от неё, - вопросы-ответы, споры. Это вторая часть - «роскошь общения». И, наконец, после небольшого перерыва всё заканчивалось чаепитием у самовара, сопровождавшееся просмотром отрывков видеофильмов на эту же тему. (Это была третья часть, зрелищно-вкусовая). Или все шли в зал и смотрели фильм, который мы подбирали в прокате, смотрели выставки. Потом опять же всё это обсуждали.
Комнату в ДК «Кристалл» нам выделили небольшую, всего на 40 мест, и она каждый раз была забита под завязку, хотя о занятиях мы даже объявлений не давали, люди узнавали по цепочке и душились за билетами.
Нам становилось тесно, мы перекочевали в фойе, потом в малый конференц-зал, а затем и в большой. Парторг на собраниях ставил Давида в пример: «К Аврутову на политзанятия за деньги ходят!» Не только ходили — рвались. У нас многое проводилось впервые в городе.
Были вечера, посвящённые диссидентству, религии, репрессированным, авангарду в живописи и в кино, шокирующим новинкам в литературе и искусстве.
Мы первыми пригласили хор Троицкой церкви, тогда это был криминал, нам чинили множество препятствий, были даже звонки с угрозами. Выступление хора состоялось в день вывода наших войск из Афганистана, и сбор от средств был нами перечислен в фонд помощи пострадавших в этой войне.
Мы провели занятие «Религия и
Сегодня 40 дней, как тебя нет. Нет со мной и на белом свете. Где ты сейчас? «Ангел мой, где б души ни витали, ангел мой, ты видишь ли меня?..» Я знаю, что видишь. Белое пёрышко, залетевшее ко мне на балкон. Щегол на даче друзей, которому ты подсвистывал в первый год нашей встречи — абсолютно с той же интонацией, я не могла ошибиться — прорезавшийся сквозь хор цикад. Это всё весточки от тебя, любимый.
Так вот какая ты, любовь до гроба,
когда всё стало мёртвым на земле.
Что было кровным — сделалось бескровным,
что было всем — застыло на нуле.
Замолкли губы, что меня будили
горячим поцелуем поутру,
и глаз, что мы друг с друга не сводили,
огонь угас, как свечка на ветру.
Твои черты разглядываю в оба,
разглаживаю складочки на лбу…
Люблю тебя до гроба и за гробом,
любила бы тебя и там, в гробу.
Прощай, прощай! Я вечно помнить буду!
Не забывай меня и там, смотри!
Увы, я знаю, не бывает чуда,
но чудом были наши тридцать три.
Нет, не прощай! Любовь не охладела,
и Ариадны не прервётся нить.
А у меня сегодня много дела -
мне надо память о тебе хранить.
Вчера я была на твоей могиле. Она очень далеко, на Новом кладбище, меня отвозили Стасик с Мариной. Там сейчас лиловые астрочки и белые лилии. А через год будет памятник и твой портрет. Не было сил писать о тебе всё это время. Но сегодня я напишу. Не знаю, как справлюсь с этим. Перебираю твои фотографии, записочки и твои стихи мне, обливаюсь слезами. Я всё напишу, всё о тебе, о нашей счастливой жизни с тобой, всё самое главное, самое важное. Это будет долгий монолог, может быть, бесконечный, как тысяча и одна ночь. Мне нужно говорить о тебе, я живу только когда тебя помню. И ты жив, пока я тебя помню. Никто не знает до конца, каким ты был. Только я. Мне всё равно, будут это читать или нет, это нужно мне самой. И тебе. Я всё расскажу, вот только соберусь с мыслями.
Но сначала — о том страшном дне. Как это случилось. Ты болел почти пять лет. Последние два года было особенно тяжело. Но ты ещё ходил по квартире, мы ещё разговаривали. Кошмар начался, когда ты сломал шейку бедра. Шёл ровно, я проводила тебя взглядом и успокоилась, если походка была нетвёрдой, я всегда провожала тебя, дежурила рядом с ходунками и табуреткой. Это было начала девятого утра, ничто, как говорится, не предвещало. Как вдруг — страшный грохот и твой крик. Видимо, тебя качнуло, был спад давления. Меня как взрывной волной подбросило, я пулей вылетела из спальни и застала момент твоего падения, но подхватить, как бывало уже не раз, не успела. Ты лежал, неестественно вывернув ногу и стонал: «Больно, как больно...» Я сразу поняла, что это шейка бедра, но надежда ещё теплилась. Она не оправдалась. МЧС и Скорая приехали одновременно. Отвезли в Девятую, наложили «сапожок», операцию делать не стали — сказали, «не выживет, умрёт на операционном столе». Я боялась настаивать. После этого ты стал быстро угасать. Ел очень мало, несколько ложек. Я старалась кормить тебя почаще, маленькими порциями, готовила всё, что ты любил, покупала всё самое вкусное. От Хэседа каждый день на два часа приходила сиделка, мы вдвоём тебя обрабатывали, переодевали. Я делала с тобой «дыхательную гимнастику» - надо было надувать воздушные шарики, чтобы не было застоя в лёгких. Надуть ты уже не мог, но старался. Дул в трубочку, опущенную в воду, выдувая пузыри. Я старалась превратить это в игру. У тебя были маленькие гантельки, которыми я заставляла тебя заниматься, при сжимании они издавали ритмичный скрип, и я придумала «проскрипывать» с тобой с их помощью какую-нибудь незатейливую мелодию. «Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил..» Ты играл мне «Чижика» и смеялся, как ребёнок, а я радовалась, что тебя развеселила. Декламировали разные детские слоганы, считалки: «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет. Пиф-паф, о-ё-ёй, умирает зайчик мой...»
Зайчик моей жизни, солнечный мой зайчик, свет мой, не ускользай, не гасни, не умирай, ты не можешь умереть, ты всегда мне будешь светить, каждое утро, пока я
Друг — это другое Я любящего
Сколько томов написано о любви, но очень мало — о дружбе. Принято считать, что это — недолюбовь, некий бледный оттиск её, - «я вся — любовь, и мягкий хлеб дарёной дружбы мне не нужен!» - запальчиво воскликнула Цветаева, и этот выкрик тотчас стал ещё одним «воплем женщин всех времён», не признававших в сердечных вещах компромисса.
Aeternum vale! В путь иной
Меня ведет иная твердость.
Меж нами вечною стеной
Неумолимо встала — гордость.
1 Прощай навеки (лат.)
Дружба — суррогат любви, для любящего эта подмена унизительна, она равносильна камню, положенному в ладонь вместо хлеба.
С другой стороны, дружба — это что-то из школьного пионерского детства, что-то инфантильное, дворовое, мушкетёрское… Словом, то, что остаётся в далёком прошлом, за чертой взрослой серьёзной жизни. А между тем это не так! Мне хочется реабилитировать это затёртое слово, это прекрасное понятие, заглянуть в глубину его смыслов, доказать его самоценность.
«Без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много» - наивные слова этой детской песенки не так уж далеки от истины. Что такое дружба? Как её понимали великие писатели, поэты, мыслители, философы?
Согласно определению в толковом словаре Ожегова, «дружба – это отношения высокой степени близости, которые базируются на глубоком доверии, взаимной привязанности, общих интересах и взглядах».
Для дружбы не важны возраст, пол, внешность и социальное положение, ей не нужен секс, не свойственна ревность, она не может быть безответной, неразделённой.
«Любовь может быть неразделенной. Дружба — никогда», - писал Януш Вишневский. И это одно из важных её преимуществ.
Истинные дружеские чувства всегда взаимны. Часто говорят: «Друзья – это семья, которую выбираем мы сами».
Дружба — это тоже любовь, но любовь, которая «не ищет своего», то есть самого высокого порядка. Христианство наделяет дружбу таким понятием, как «любящая доброта». Дружеские отношения — это отношения любви и братства. Другими словами, друзья ощущают по отношению друг к другу практически кровную связь.
Любопытный нюанс: в итальянском языке есть выражение, которым определяется отношение к человеку как любовь в чисто человеческом плане, без примеси эротики: «ti voglio bene». Если «ti amo» говорят, когда признаются в любви страстной, чувственной, между мужчиной и женщиной, то «ti voglio bene» - говорят друзьям, родным, близким - т.е. безотносительно пола, сексуального подтекста. Это не совсем "я тебя люблю", точный перевод затруднителен, т.к. в русском нет такого понятия. Дословно "я тебя люблю всегда ", «я тебе желаю добра", "ты мне дорог".
Есть «амаре» — любовь, физическое наслаждение, а есть «воглио бене», - когда к человеку относишься так, что нет никого ближе его. Жаль, что в русском языке нет таких тонких различий.
Вспоминается два определения дружбы, на первый взгляд противоречащие друг другу. С одной стороны «Друг есть действие», как считала Марина Цветаева, и ценность дружбы определяется делами, конкретной заботой и помощью. («Все эти цветы, и письма, и лирические интермедии не стоят вовремя зачиненной рубашки» (из письма А. Бахраху от 25.07.23.) С другой — по мнению Тютчева, "использовать дружеские отношения для своих личных нужд - это всё равно что кроить панталоны из холста Рафаэля».
До сих пор не решила, кто из них более прав. Наверное, всё зависит от того, о ком идёт речь, если о другом — то Цветаева, если о себе — то Тютчев.
Если любовь редко длится долго, то отличительной чертой дружбы является её стабильность и долговременность, порой она длится на протяжении всей жизни. И если сохранить любовь не всегда во власти человека, как бы он сам ни любил, многое тут от него не зависит, то долгосрочность дружбы определяют личные качества людей, такие, как верность, искренний интерес к жизни друга, умение выслушать и поддержать в трудную минуту, прийти на помощь по первому зову.
Есть ещё такое определение: «Настоящий друг — это человек,