"Это лето не про нас":
https://zolotoeruno.org/avtory/natalija_kravchenko...blikatsija_16_nkravchenko.aspx
Я узнаю тебя и во мгле...
https://zolotoeruno.org/avtory/natalija_kravchenko...blikatsija_15_nkravchenko.aspx
"Перекличка с классиками":
https://zolotoeruno.org/files/editors/Doc/2023/Пер...ами-%20Наталия%20Кравченко.pdf
"Любовь побледнела, но не умерла...":
https://zolotoeruno.org/avtory/natalija_kravchenko..._no_ne_umerla_nkravchenko.aspx
Современники утверждают, что кончина Чехова произвела на многих ощущение семейной потери: до такой степени роднил его образ с собою, пленяя мягкой властью своего таланта. И тем не менее объяснить его, подвергнуть его страницы анализу очень трудно, потому что в своих рассказах, обнимающих всё глубокое содержание жизни, он сплетал человеческие души из тончайших нитей и обвевал их почти неуловимым дыханием проникновенной элегии. Как один из его героев, живший в чудном саду, он был царь и повелитель нежных красок. Писатель оттенков, он замечал все малейшие трепетания сердца; ему был доступен самый аромат чужой души. Вот отчего нельзя, да и грешно разбирать по ниточкам легчайшую ткань его произведений: это разрушило бы её и мы спугнули бы золотистую пыль с крылышек мотылька. Чехова меньше чем кого-либо расскажешь: его надо читать. И, читая, мы в дорогой и благородной простоте строк впиваем в себя почти каждое слово, потому что оно содержит в себе художественный штрих наблюдательности, необыкновенно смелое и поэтичное олицетворение природы, удивительную человеческую деталь.
Если бы из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображённые там, все эти полицейские, акушерки, актёры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи, чиновники всех рангов, крестьяне, генералы, банщики, инженеры, конокрады, купцы, певчие, солдаты, свахи, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь.
Не верится, что все эти толпы людей, кишащие в чеховских книгах, созданы одним человеком, что только два глаза, а не тысячи глаз с такой нечеловеческой яркостью подсмотрели, запомнили и запечатлели всё это множество жестов, походок, улыбок, физиономий, одежд, и что не тысяча сердец, а всего лишь одно вместило в себя боли и радости этой громады людей.
Всех изумляла эта свобода и лёгкость, с которой бьющая в нём через край энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообразных рассказов. Он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них вот уже сто лет живёт его не умолкающий хохот.
Антон Павлович был гостеприимен, как магнат. Хлебосольство у него доходило до страсти. Стоило ему поселиться в деревне, и он тотчас же приглашал к себе кучу гостей. Многим это могло показаться безумием: человек только что выбился из многолетней нужды, ему приходилось таким тяжким трудом содержать всю семью – и мать, и брата, и сестру, и отца, – у него нет ни гроша на завтрашний день, а он весь свой дом, сверху донизу набивает гостями, и кормит их, и развлекает, и лечит.
Без этой феноменальной общительности, без этого жгучего его интереса к биографиям, нравам, разговорам, профессиям сотен и тысяч людей, он, конечно, никогда бы не создал той грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая называется мелкими рассказами Чехова.
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной весёлостью не только современников, но и миллионы ещё не рождённых потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нём «проклятой россейской действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Горький, совершенно не склонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. «Сколько дивных минут прожил я над вашими книгами, сколько раз плакал над ними...», – писал он Чехову.
«Однозвучный жизни шум» томил Чехова и он воспроизвёл его в своём художественной отклике. Эта жизнь часто грезилась ему в виде движения или дороги: приходят и уходят поезда, уезжают, приезжают люди, посещая, покидая свои усадьбы, дома с мезонинами, новые дачи; мелькают города и станции, гремят колокольчики. Иногда жизненная поездка весела, отрадна, сулит что-то в будущем, но чаще она обманывает. Алёхин долго таил от любящей и любимой женщины своё чувство, и вот наконец он признаётся ей в любви, и целует её, и плачет. («О, как мы были с ней несчастны!»). И с жгучей болью в сердце понял он, как не нужно и мелко было всё то, что мешало им любить друг друга, – но уже поздно, поздно, и через мгновение поезд увезёт его далеко, умчит навеки; жизнь двинется дальше, она не
"Я не беженка, неженка я..."
"Размытый контур силуэта":
http://litbook.ru/article/17017/?fbclid=IwAR2T68U_...snY2ZW0vTuLKdVa-RncB8vd4Zvb6Zw
