«я — гноящаяся рана».
«не раскисай, смотри на мир позитивнее».
«я зарос сверху жёсткой коркой, и гной скапливается внутри, отравляя мясо, кровь и потроха. и даже если вскрыть — не станет легче».
«и что ты хочешь от нас?»
«иногда мне кажется, если бы сломать мне все кости, даже тогда не было бы так больно, как сейчас».
«у тебя ничего страшного не произошло, другим хуже, но они не жалуются».
«мне кажется, что меня разбирают на части, у меня лопается кожа и выворачиваются суставы, и кажется, меня сейчас вырвет битым стеклом».
«не выдумывай».
«уйдите, уйдите!»
«нервы-то лечить надо».

если вскрыть мою грудную клетку, потечёт чёрная слизь.
я знаю.
я знаю, как нужно вскрывать вены: поперёк, вдоль и ещё раз поперёк — возле локтя.
я представляю, как нож входит в мою яремную выемку — как в масло.
я почти ощущаю наручники на руках — железные раскалённые наручники, до мяса сжигающие кожу запястий.
цепь вокруг шеи.
я чувствую боль от розги, бьющей по пальцам.
я знаю, я заслужил.
я не знаю, сколько нужно боли, чтобы искупить.
и — возможно ли.

и пока всем кажется, что у нас всё хорошо, мне кажется, что я балансирую над пропастью на узком подвесном мостике без перил.
мне кажется, что я обнимаю дракона, который способен в любой момент спалить меня дотла, и то, что я ещё жив — счастливый случай, не иначе.
мне кажется, что я блуждаю по тёмной посудной лавке, освещённой одной чахлой свечой, и каждую секунду жду звона и грохота, и крови на босых ногах от осколков.
и вот — из ноздрей дракона вырывается пламя, и уши закладывает от звона — и я лечу вниз.

когда я вернусь домой — там не будет тебя. останется твоя тень, запах твоих волос, далёкие шаги. тебя — не будет.
как легко — невозможно поверить, как. как легко я поверил, как легко позволил себе привыкнуть. как легко — в очередной, миллионный по счёту раз — позволил себе дать слабину. решить, что зависимость — это не так уж страшно. ведь я всё равно зависим от еды и воздуха, так какая разница…
а теперь тебя нет рядом. всё на месте, а тебя нет.
я смешон. ты стала нужна мне, — я не понимал до сих пор, насколько; я малодушно прятал от себя истинную силу своей зависимости.
дом без тебя не будет домом, он будет ржавой клеткой, продуваемой холодными северными ветрами.
я без тебя не буду собой — от меня останется оболочка. со мной так давно не случалось этого, я почти успел забыть.
я знаю, я не вправе просить. но я всё же умоляю — возвращайся, ради всего святого, возвращайся. я не хочу истаять и исчезнуть.

синестезия, кажется, так.
кто сказал, что вкусовые рецепторы есть только на языке; кто этот глупый человек, покажите мне его, я завидую ему. я завидую всем им, тем, кто ни разу не чувствовал такой горечи — той, что не смывается водой, той, которая ощущается всем нутром, всеми потрохами, которые там, в этом нутре, есть. той, от которой страшно глотать собственную слюну: потому что она горькая, потому что боишься, что она вконец отравит твоё несчастное тело — впрочем, ему и так вряд ли долго осталось жить…
не деться.
никуда не деться.

в иные моменты одиночество бывает физически невыносимо.
в иные моменты собственное тело кажется незаконченным и недостаточным; прикосновение становится необходимо, чтобы просто чувствовать, что твоя собственная кожа всё ещё не лопается по швам; что тело твоё всё ещё живёт, что оно зримо и осязаемо. в такие моменты перспектива погаснуть, как свечка, раствориться в воздухе, исчезнуть совсем и навсегда кажется особенно реальной — и особенно пугающей; собственное существование нуждается в подтверждении — каждую секунду, каждое мгновение.
и ты протягиваешь руки и, как глотка воздуха, просишь объятий.
и ловишь пустоту.

в такие дни хочется развязать тугие ремни собственных рёбер, распустить наконец шнуровку этого неудобного тела, сдавливающего душу, как корсеты восемнадцатого столетия сдавливали талии несчастных дам; хочется взрезать тюрьму собственной кожи, расстегнуть перекрывающие дыхание ключицы и цветком раскрыться навстречу холодному ветру — всей красотой обнажённых лёгких и трепещущего сердца, перекрученных мышц и тонких сеточек капилляров. в такие дни особенно невозможно — внутри: там, внутри, слишком тесно, там слишком неправильно, душно и неуютно. в такие дни холодный заоконный ветер кажется бесконечно желаннее тепла собственной печени.
в такие дни особенно ненавидишь собственную слабость и — хуже того — трусость.

кого ты пытаешься обмануть, несчастный; зачем ты натягиваешь эту улыбку и говоришь самому себе, что она настоящая.
даже твоё собственное тело не верит тебе. в том, что его кидает в жар и холод; в том, что ноги порой не держат его; в том, что несчастная эта оболочка предаёт тебя именно тогда, когда верность её нужнее всего, — не ты ли виноват?
и не ты ли сам сделал её такой — эту жизнь, в которую ты теперь так мучительно возвращаешься каждое утро, в самом деле почти слыша, как задвигается за спиной тяжёлый засов твоей камеры?
теперь — живи в ней.

и, выматывая себя до состояния полной невозможности двигаться — чтобы можно было хоть как-то заснуть на холодных простынях своей одинокой постели — я продолжал надеяться. я очень старался верить, что всё вот это — такие же игрушки, как всё остальное, всё, что было до того; я успокаивал себя тем, что невозможно выдержать такое — долго, что всё скоро кончится, как догорает костёр, когда кончатся дрова; как догорает всё, что выбрало однажды полыхать, а не тлеть.
но теперь я боюсь; ты знаешь — я боюсь: ибо сможет ли когда-то стать прежним тот, кто однажды переживал то, что чувствую сейчас я; пройти через бушующее пламя и не стать пеплом — можно ли?
ты — глубже, чем просто в сердце; ты живёшь во мне, в каждой капле крови, бегущей по моим венам, в каждом вдохе, наполняющем мои лёгкие, в каждой клетке натянутых, как струны, нервов, и я не мыслю себя — без; ты — наркотик и вирусная инфекция: возможно ли, что когда-нибудь её не станет — этой огромной, болезненной любви? возможно ли излечиться от наркомании, если тот укол, который мне нужен, — ты?
ты знаешь, я боюсь. это — раздирает меня на части, скручивает и швыряет, как открытое море утлую джонку с течью в боку: наверное, ему — забавно.
ты знаешь, ты стала для меня всем.
я боюсь, что это — никогда не кончится.

валерьянка, новопассит, глицин: мне нужно уснуть, мне нужно уснуть; зачем оно так бьётся, какая любовь, при чём тут, просто я слишком много курю, и этой ароматной дряни с извечным имбирём я тоже пью слишком много; а потом — мне нужно уснуть, мне нужно уснуть, у меня нет никаких сил: но бесполезно, и вот я уже опять обнаруживаю себя сидящим на кухне в обнимку с ненавистным мятным чаем (кофе, о боже, я мечтаю о кофе) и обжигающим пальцы об оплавляющийся фитиль.
такие ночи не кончаются никогда: где бы я ни был, чем бы я ни становился, — загляни мне в глаза: ты увидишь, как я сижу, забившись в угол кухни, дышу надоевшим до зубовного скрежета дымом и жду рассвет.
и очень надеюсь, что когда-нибудь он всё-таки наступит.

après toi le deluge.
я буду не первым и не последним, это так фантастически банально, этим занимались герои легенд за сотни тысяч лет до моего рождения, и если собрать всех их — всех нас — вместе, получится небольшая армия теней; но не дай, не дай мне присоединиться к ней.
не отпускай меня: вдали от тебя небо постоянно грозит обрушиться, и земля впивается в ноги тысячью ножей, и не должен, нет, никогда не должен ни один смертный чувствовать того, что чувствую я каждую секунду, которую вынужден прожить без тебя. твоя любовь ранит меня, выворачивает наизнанку и рвёт когтями на части; твоя нелюбовь убьёт меня.
не отпускай меня, я не хочу умирать. какая бы ещё боль ни пронзала моё несчастное тело, на сколько бы частей меня ни рвало — я не хочу умирать.
не покидай меня: я хочу жить. я хочу жить в мире, где есть ты — и нет ничего, кроме тебя: ничего, что может разлучить меня с тобой.
но если это невозможно, то просто не покидай меня.

слова — своевольны. слова склонны к предательству более, чем даже люди; именно тогда, когда заканчивается всё и во всём мире не остаётся ничего, кроме слов, — они уходят, оставляя тебя одного. именно когда тебя разрывает изнутри и собственная грудная клетка становится тюремной камерой — они оставяют тебя, застревают в горле, царапая его острыми краями.
и тогда ты проводишь ладонью по шее и не можешь понять, как так получилось, что она всё ещё не превратилась в декорацию к фильму ужасов, в лохмотья кожи и сосудов, и почему ты до сих пор даже не кашляешь кровью.
и откуда тогда эта нескончаемая боль.

это осень, это всё осень: мучительно навязшая в зубах, набившая оскомину дурацкая мантра, универсальный ответ на все дурацкие вопросы, особенно — те, которые задаёшь себе сам длинными тягучими вечерами.
это осень: моя наивность не знает пределов и границ; каждый раз, когда под летним красивым солнцем слегка сжимается зияющая дыра там, где должен быть эйдос, или хара, или как оно ещё зовётся; каждый раз, когда начинает казаться, что — всё — всё кончилось — я так легко верю в то, что ну уж теперь-то всё будет хорошо.
а потом приходит осень.
её промозглый холод пронизывает до костей, заполняет тело до кончиков пальцев и корней волос. её сырость проникает в душу (или что там у меня), и та расплывается и покрывается плесенью, и вспоминаешь вдруг, как бесконечны и непроглядны могут быть ночи; впрочем, много мучительнее их — вечера.
и вот ты лежишь на чужих коленях и понимаешь, как далеко ты находишься — от всех, как крепко ты заперт в надоевшем до зубовного скрежета собственном теле.
и, обессиленно толкая язык в зубы, произносишь как заклинание: это просто осень.

кричи обо мне, пиши мне стихи. люди молчат обо мне; не только люди, но молчит и ветер, сама вселенная молчит: слышишь, как они шумят, слышишь, сколько звуков они производят — и ни единого — обо мне.
никто никогда не говорит обо мне, и только ты, только ты, — может быть, раз в столетие —
и пусть хоть так, пусть раз в столетие; я хочу верить в своё существование, я хочу верить, что я могу быть здесь, в этом измерении — что я кому-то нужен — что —
кричи обо мне. пиши мне стихи.

бывают дни, когда кажется, что тебя нет, что осталась одна пустая оболочка; бывают дни, когда ничего не чувствуешь, когда тебе всё равно, всё равно, что бы ни случилось, потому что чувствовать нечем, потому что тебя нет. бывают дни, когда ты не существуешь; есть какой-то набор условных фраз вместо ответов всем, кто думает, что ты есть, и если повезёт — музыка в ушах, и кажется — если её выключить — исчезнешь совсем, погаснешь, как свечка, перестанешь сниться чёрному королю или кому там ещё.
бывают дни, когда пусто
очень пусто

я слишком много поскальзывался и бился об острые камни той извилистой тропы, что зовётся влюблённостью; я слишком долго чувствовал себя русалочкой, вытащенной из воды.
не пускай меня туда, слышишь, не пускай меня туда снова, я не хочу влюбляться в тебя; боже, какое даже слово-то дурацкое; я не хочу, чтобы ты становилась для меня всем, я не хочу тосковать и ждать тебя, я не хочу названивать и бояться: может быть, я обуза ей.
я не хочу, не отпускай меня, не разрешай мне любить себя; уже слишком много было — сколько можно.
я готов ради тебя научиться печь пироги, бросить курить, перестать ругаться матом.
только не разрешай мне влюбляться в тебя.

но даже в часы, когда чужое счастье начинает казаться всего лишь очередным извращённым издевательством вселенной: смотри, свет — это ей и ему, но не тебе, — страшнее всего бывает подумать, что этот мир может остаться совсем в темноте, что в каждой душе будут такие же пятна непроглядного мрака, а за каждой улыбкой будет таиться вой.
и поэтому прошу тебя, не исчезай. можешь не любить меня, можешь не быть со мной, просто живи, просто — если получится — показывайся иногда на горизонте моего дурацкого мира, чтобы я мог продолжать верить, что ты существуешь. свети, свети.
потому что иначе жить будет незачем.
и мне, и миру.

знаешь ли ты о чём я говорю в те часы когда я один и только темнота глядится в мои окна как будто говоря что она жила там всегда а я только на мгновение посетил этот странный мир эту её вотчину
знаешь ли ты о чём я молчу среди толпы когда темнота прячется но продолжает выглядывать из каждой щели из каждой пары глаз смотреть на меня напоминать что она есть что меня нет
меня нет
меня нет там где есть она
она везде
знаешь ли ты это
знаешь ли ты

бывают ночи, когда хочется даже не плакать — просто выть, долго, протяжно, на одной ноте, одним большим выдохом выплёвывая из себя всё, что давит, ноет, зудит, а ещё лучше — кричать, надрывая горло, выворачиваясь наизнанку.
не говори мне, слышишь, не говори мне о свете. не говори мне о людях, которые живут им и дышат; я не хочу верить, что они существуют, мне было бы слишком сложно жить в мире, где есть — они, где им отданы свет и радость, а мне оставлено только время entre chien et loup и невыкричанный вой глубоко в лёгких.

боль прорастает изнутри, из глубины сердца, распускается тончайшими стальными цветами мучительной красоты: такие мог бы, наверное, создавать кузнец из большого вуттона. боль срастается с тобой, заставляет поверить, что она — часть тебя, что жизнь без неё невозможна, и ты уже и сам начинаешь забывать, как бывает иначе, и привыкаешь существовать на грани боли и красоты, привыкаешь глядеть в глаза людям вокруг и не показывать, что боль вытеснила всё остальное в маленькой твоей, неприметной жизни, и думаешь: возможно, они такие же. возможно, все такие.
и порой, корчась и воя, пока никто не видит и не слышит, завидуешь тем, чья боль снимается таблетками, потому что твою может остановить разве только сон, и то — лишь на время.
но сон — это слишком большая роскошь.

говорят, что есть счастливцы и счастливицы, петь не могущие; но возможно ли на самом деле поверить в их существование. неужели действительно существуют люди, которых никогда, совсем никогда не тошнит горькими, острыми осколками слов, болезненно встающими поперёк горла, мечтающими стать песней: говорят, иногда они песней — становятся, но кто бы объяснил, кто рассказал бы — как это. так и живёшь, и дышишь им, этим всем, и пытаешься выплюнуть, в воздух, в голос, в стихи, но когда его высказать пытаешься — оно бежит.
горло распирает от невыплаканных слов, мне постоянно кажется, что оно скоро треснет, но оно зачем-то ещё цело, а я зачем-то ещё жив.
зачем? не знаю.
мне не стать песней.