Родители дали ему, по тогдашней моде, необычное имя – Сарио. Для своих он был Сарик. Илья Эренбург, по совету которого молодой поэт и стал при первых, ещё военных лет публикациях Семёном, так вспоминал знакомство с Гудзенко: «Утром в дверь моей комнаты постучали. Я увидел высокого грустноглазого юношу в гимнастёрке… Приготовился к очередному испытанию — кто тогда не сочинял стихов о танках, о фашистских зверствах, о Гастелло или о партизанах… Потом мне говорили: «Вы открыли поэта». Нет, в это утро Семён Гудзенко мне открыл многое из того, что я смутно чувствовал. А ему было всего двадцать лет; он не знал, куда деть длинные руки, и сконфуженно улыбался. Одно из первых стихотворений, которое он мне прочитал, теперь хорошо известно:

Но перед блинами обязательно выпить рюмку водки. А на заснеженных улицах пусть гуляют нарядные люди. Ведь такая у вас, русских, Масленица? А разве нам, русским, глядя на его картины сегодня, не хочется такого же праздника? И разве мы не согласимся с современником художника, утончённым эстетом Александром Бенуа, который сказал об этом живописце в 1911 году:

«Счастливый, щедрый, праздничный талант».

✨Бетховен — одно из величайших явлений мировой культуры.
 

 

Как и его современники, Бетховен был истинным ребёнком эпохи Просвещения, и понятие свободы всегда в той или иной форме проникало в его творчество. Но знаменитый композитор также был настроен пренебречь условностями. Не из желания шокировать, а из потребности иметь свободу, чтобы защитить свою художественную целостность. О том, как Людвиг, потеряв слух, сумел обрести мировое признание и славу – далее в статье.   Читать далее

Питер Брейгель «Битва поста и масленицы», 1559

И.С. Шмелев «Лето господне»

Масленица… Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в детстве: яркие пятна, звоны — вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, уже замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми конями в розанах, в колокольцах и бубенцах, с игривыми переборами гармоньи. Или с детства осталось во мне чудесное, непохожее ни на что другое, в ярких цветах и позолоте, что весело называлось — «масленица»? Она стояла на высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике, — на блине? — от которого пахло медом — и клеем пахло! — с золочеными горками по краю, с дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, — поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало, обвитое золотою канителью… Чудесную эту «масленицу» устраивал старичок в Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч — и «масленицы» исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто охладели. А тогда… все и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на «убогий блин», до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь еще для меня жива яркая радость, перед грустью… — перед постом?

Шультце, семья которого несколько поколений жила в Петербурге, по образованию инженер. Несколько лет он работал над проектами, связанными с электричеством в Финляндии. Однако его всегда тянуло к живописи. В 30 лет Шультце стал брать уроки у великого пейзажиста Константина Яковлевича Крыжицкого, члена престижной Императорской Академии художеств, основанной Петром Великим. Он обучал Шультце традиционной академической живописи. В 1910 году он ездил в экспедицию на арктический остров Шпицберген и привез несколько этюдов, которые высоко оценил его наставник.

Мы понимаем, что годы идут неумолимо,
сокращая наше время на земле, но мы
знаем, что пройдет оно насыщенно и
ярко, мы не потеряем ни одного мгновения!
Маша Мериль

18 сентября 2014 года в Парижском соборе Святого Александра Невского епископ Константинопольского патриархатa Иов обвенчал немолодую пару. Ей было 74 года, ему — 82. Его звали Мишель, ее — Маша. «Ради Маши я проживу сто лет», — пообещал Мишель.

Фигура его отлита в бронзе и стоит в основании уникального памятника Тысячелетию России. После 1917 года советские историки чуть не сбросили его «с парохода современности».

По факту рождения его бы звали Василий Афанасьевич Бунин, но для современников и потомков он Василий Андреевич Жуковский.

С фронта на деревню Плетень наступал 4-й батальон. На подступах к деревне Плетень немцами был создан мощный опорный пункт: подступы к деревне прикрывали три дзота. Опорный пункт был ключом ко всей позиции. Не уничтожив вражеские дзоты, нельзя было решить поставленную боевую задачу, однако любая попытка взять дзоты в лоб привела бы к большим потерям.

2-й батальон, скрытно пройдя через густой лес, обошел опорный пункт с фланга, вышел на опушку леса, развернулся фронтом на Плетень - и попал под сильный пулеметный огонь неприятельских дзотов. Немцы предвидели возможность такого маневра и подготовились к нему.

Дзоты имели хороший обзор, "с пристреленными на дистанцию пехотного оружия рубежами, особенно под сильным огнем находились выходы с опушек лесов и рощ, лощины и все подступы".

[показать]

– В 1962 году, когда я родился, папа, Марис Лиепа, уже был ведущим солистом Большого театра. Родился отец в Риге, и его мечтой всегда было переехать в Москву и танцевать в Большом театре. В своем дневнике он так и написал: «Я буду танцевать принца Зигфрида на сцене Большого театра». И мечта осуществилась.

– Я был молодым танцовщиком Большого театра, когда в 1986 году мы с Ниной Ананиашвили участвовали в конкурсе в американском городе Джексоне, штат Миссисипи, и впервые в истории балета получили гран-при в паре (обычно эта награда присуждается одному артисту). До нас гран-при на этом конкурсе были удостоены Михаил Барышников и Надежда Павлова. А спустя год мы с Ниной первыми из российских артистов балета получили приглашение и разрешение на работу в компании «Нью-Йорк Сити Балет». Это был феноменальный эксперимент. Мы приехали на полтора месяца в Нью-Йорк, выучили три балета Джорджа Баланчина: «Раймонда» («Вариации») на музыку Глазунова, «Симфония» и «Море».