Это цитата сообщения Серый_Некто Оригинальное сообщение
Название: Первая ночь
Автор: Марк Леви
Жанр: Роман
Длительность: 10:37:58
Размер: 432 МБ
Исполнитель: Воробьёва Ирина
Описание:
«Первая ночь» — продолжение романа «Первый день».
Эдриен летит в Китай и находит Кейру. Несмотря на нависшую над ними опасность, они вновь отправляются в путь. Разгадка тайны все ближе, но каждый шаг дается все тяжелее. Герои понимают, что шансов уцелеть у них почти не осталось…
P.S. «Первый день» пока не раскопал, не отчаиваюсь и продолжаю поиск..
P.P.S. ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ССЫЛКИ НА АРХИВ КНИГИ БУДЕТ ДВА УСЛОВИЯ: ПЕРВОЕ - ПРОЦИТИРУЙТЕ, ВТОРОЕ ПОЛУЧИТЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я ПОЛУЧУ ИЗВЕЩЕНИЕ О ЦИТИРОВАНИИ.
ЗАКРЫТЫЕ ДНЕВНИКИ И БЕЗ ДОСТУПА К КОММЕНТАРИЯМ И ЛИЧНОМУ СООБЩЕНИЮ ПРОСТО ИГНОРИРУЮ!
Это цитата сообщения Серый_Некто Оригинальное сообщение
№127. СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО АУДИОКНИГУ
Название: Козел отпущения
Автор: Дафна Дю Морье
Жанр: Роман / Проза
Длительность: 16:26:53
Размер: 554 МБ
Описание:
Уже несколько десятилетий книги известной английской писательницы Дафны Дю Морье (1907–1989) пользуются огромным успехом во всем мире. Писательница — мастер психологического портрета и увлекательного, захватывающего сюжета — создает в своих произведениях таинственную, напряженную атмосферу. За свою долгую жизнь она написала множество романов, рассказов, несколько пьес и эссе.
Роман «Козел отпущения» по праву считается одним из лучших ее произведений, в котором глубокий психологизм сочетается с потрясающим лиризмом. Невероятная, почти нереальная сюжетная завязка дает автору возможность представить традиционный на первый взгляд семейный роман в неожиданном и драматичном освещении. Главный герой — англичанин, преподаватель университета — путешествует по Франции. В ресторане он встречает своего двойника — француза, владельца поместья и стекольного завода. И вот одному из них приходит в голову сумасшедшая идея — поменяться местами, а точнее, жизнями.
ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ССЫЛКИ НА АРХИВ КНИГИ БУДЕТ ДВА УСЛОВИЯ: ПЕРВОЕ - ПРОЦИТИРУЙТЕ, ВТОРОЕ ПОЛУЧИТЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я ПОЛУЧУ ИЗВЕЩЕНИЕ О ЦИТИРОВАНИИ.
P.S. ЗАКРЫТЫЕ ДНЕВНИКИ И БЕЗ ДОСТУПА К КОММЕНТАРИЯМ И ЛИЧНОМУ СООБЩЕНИЮ ПРОСТО ИГНОРИРУЮ!
Валя отвела им комнату в доме и принялась с удовольствием хвастаться тем, как она здесь живёт. Этого момента она ждала чуть ли не всю свою жизнь. Ей всегда приводили в пример сестёр, родную и двоюродную, на фоне коих некрасивая и без особенных способностей, Валя явно проигрывала. Теперь же она живёт под Парижем, в собственном доме с гаражом, где машина и два мотоцикла, у неё свой сад, она может не ходить на работу, у неё и муж, и любовник, и всё, что она пожелает! Читать далее
Окончив колледж, я вышла на свою первую в жизни работу, так и не отдохнув летом из-за того, что вакантные места на дороге не валяются, и надо было хватать, не раздумывая, если уж подвернулось. Отработав, как проклятая, очень тяжёлый из-за адаптации к новым условиям, год, была усталая и злая, как собака. Свой первый отпуск решила провести в глуши, тишине, но на большой реке, так как в те годы ещё обожала подолгу бултыхаться. Одну меня категорически не отпускали родители, и разрешили поехать только вместе с толковой и рассудительной подругой детства, переехавшей в Питер. Вдвоём не так опасно. Нам было тогда всего по девятнадцать лет, да ещё и наивной я была просто до безобразия. Подруга моя училась в Питерском университете, завалила физику, и везла с собой книги, тетрадки, что бы основательно подготовиться к переэкзаменовке. И вот, мы с ней по совету её знакомых (как оказалось впоследствии, отнюдь не друзей, а людей весьма скользких), списались с хозяйкой и поехали в деревню под Тутаевым, где собирались пожить в избе с печкой и удобствами на дворе, зато у самой Волги. И вот, в субботу вечером сели в поезд на Ярославском вокзале и часам к девяти утра были уже на месте. Нас с поезда встречал колченогий мужичонка лет пятидесяти и явно слабоумный. Это был один из сыновей Битюговой, у которой мы собирались жить. Он погрузил наши рюкзаки на какую-то тележку и повёл нас по окрестностям. Шли мы долго, заходили и в местный магазинчик, и в сельский клуб, недавно восстановленный после пожара, случившегося аж лет 10 тому назад, в библиотеку и на почту. При этом наш провожатый по имени Миша, громко и приветливо здороваясь со всеми, кого мы встречали на пути, обо всём этом подробно нам рассказывал с педантичностью не вполне нормального человека. Он был настоящим краеведом тех мест и явно гордился своей информированностью. Читать далее
- Как будешь справлять Новый год?
- С новым другом пойдём куда-нибудь клубиться. Либо в «Лётчик», либо в «Пробку». Вроде бы, Паперный будет… короче, собираюсь конкретно оттянуться!.. - это я беззастенчиво лгу своим сослуживцам, потому что правда никого не касается.
Я могла бы пойти в клуб одна, потому что новым приятелем ещё не обзавелась, а со старым рассталась, но… к сожалению, настроение у меня было не то, что бы идти туда, где в небольшом помещении грохочет музыка от электрических инструментов, а все толпятся, подняв руки с телефонами, на которые снимают, что бы выложить в соц. сети или YouTube. Да и одной не хочется никуда идти. Мне хотелось скрыть тот факт, что не с кем праздновать. Меня не пугало то, что если справлять будешь Новый год одна, то весь год будешь одна. Во-первых, я не суеверна, а во-вторых, какие мои годы? Ну, побуду годик одна, и что? Поживу только для себя, наслаждаясь одиночеством, а значит - относительной свободой.
И вот, заранее одетая в меховые сапоги, пуховик и двойной шерстяной платок, вышитый восточным орнаментом, с рюкзаком, сложенным и спрятанным в сумку, прямо с работы еду на станцию, сажусь в скоростную электричку «Ласточка» и открываю ноутбук. За окном поезда темно, виден только снег, вихрем вздымающийся и проносящийся мимо от ветра, созданного движением «Ласточки». Прибыв на станцию пересадки, достаю из сумки сложенный рюкзак, покупаю в пристанционном магазинчике всякие вкусности и сажусь в грузо-пассажирский дизельный поезд, который привезёт меня на маленькую станцию, от которой пойду пешком на свою заснеженную дачу, где справлю новый год с печкой, самоваром и… настоящей полярной совой. Читать далее
Как же я была рада тому, что 31-го декабря 2018-го года, вышла из дома в одиннадцать часов вечера с минутами, совсем ничего не поев и не выпив с обеда! Почему? Сейчас расскажу. Родители поехали справлять Новый год на дачу, а я не захотела. Холодно там, нет тёплого туалета, интернета и крана с водой (воду берут из колодца и греют на плите). Короче, глушь. И я осталась дома. Решила посидеть одна, в тишине, так как полно работы, и можно было бы, не спеша её сделать.
Дочка поехала к мужу, так как они с его матерью очень просили меня об этом. Они позвали и меня, но встречать Новый год в компании бывшего мужа и свекрови было совсем уж не охота, потому что, как встретишь новый год, так его и проведёшь. А мне уже достаточно было общения со свекровью.
Сначала всё шло по плану, я делала всё, как собиралась. Наведя порядок в квартире, помыв полы и пообедав, я устроилась на диване с ноутбуком, да так до вечера и просидела, наслаждаясь покоем в пустой квартире. Работу я фактически закончила, так как с самого обеда не вставала – настолько увлеклась. Задумала лечь спать вовремя, и проспать этот Новый год к чёртовой бабушке. В конце концов, Рождественский пост, и до Рождества ещё целая неделя.
Но ближе к позднему вечеру мне позвонили мои друзья и пригласили справлять новый год с ними. Сначала я, было, отнекивалась, но, подумав, вняла настойчивым уговорам, сунула ноутбук в сумку и принялась прихорашиваться. Принарядившись, вышла из дома после одиннадцати ночи, так как идти было совсем не далеко. Читать далее
«…Попрыгунья стрекоза, лето целое пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза…» - вот это написано про меня. Толком не училась, ушла из школы в техникум, его не закончила, нигде подолгу не работала, а только наслаждалась молодостью. Веселилась, играла на гитаре, зная всего три аккорда и так же «здорово» пела. Много времени посвящала развлечениям с друзьями, танцевала, купалась с нудистами, хипповала, моталась с такими же балбесами, как я, по стране. Во времена моей юности наша потрясная страна была эдак побольше. Так что мы, хиппи 80-х, объездили и Прибалтику, и Кавказ, и Украину, не платя за передвижение, автостопом и «на собаках» (как тогда называли электрички) зайцем. Прям зоопарк какой-то получился. Вещей с нами почти не было. За спиной болтался джинсовый, заплатанный рюкзачок или вышитая торбочка со значком "пацифик", обязательно, а на почти голом пузе висел, так называемый, «ксивник». Длиннющие распущенные волосы, трубка в зубах, широкополая фетровая шляпа с вышитой лентой на тулье, джинсы в разноцветных заплатках, бисерные фенечки, небритые подмышки, маленькая гитара, и мой портрет готов.
Мои друзья выглядели примерно так же и точно так же себя вели, но с тою только разницей, что у них были более обеспеченные родители, со связями, которые своё нахипповавшееся дитятко потом куда-нибудь пристраивали, ну, а у меня отец умер от инфаркта в лихие 90-е, а мама осталась одна, получая нищенскую зарплату в своём НИИ и столь же небольшую пенсию. Вот, я и осталась в дураках. И лишь чудо и любовь Всевышнего спасли меня от убогого прозябания маргинала. Однако, тогда я совсем не хотела глядеть в будущее. У меня никакой охоты думать о старости, немощи, болезнях... Я и сейчас, прожив полвека, не хочу об этом думать. Моим девизом были и есть такие слова из старой пошловатой песни для пьяного застолья:
"Спешите жить, спешите жить и всё от жизни брать
Ведь всё равно, когда-нибудь придётся помирать!"
Когда я была совсем юной, большеглазой и очень худенькой, в моей ветреной головке роились всевозможные фантазии. Я была преисполнена романтики и мечтала о том, что стану великим художником. С горем пополам закончила заштатный художественный колледж, куда меня еле приняли, и то, благодаря тому, что там преподавал мой дядя, спившийся художник. Потом я узнала о том, что в институт Сурикова простой смертный москвич, даже если он очень талантлив и хорошо подготовлен, не поступит без блата, нехилой взятки или занятий с преподавателем оттуда по астрономическим ценам. В этот вуз брали иногородних и даже иностранцев, они были в приоритете. Москвича же - три человека в группу, и те по блату. И тогда у меня родилась бредовая идея уехать из России и получить образование заграницей. И это притом, что я совершенно глуха к языкам и еле-еле учила в школе и колледже английский язык, так его и не выучив. А ехать собиралась не в англоязычное государство. Но в свои восемнадцать я была сущим ребёнком, вот и пустилась в эту авантюру. Мне очень захотелось либо в Голландию, либо в Италию, «Мекку» искусства. Но там зацепиться у меня, не «бойцового петуха», а «новорожденного цыплёнка», не получилось бы точно, так как там некому было меня на время приютить. А в Париже, точнее, в его ближайшем пригороде, жила моя тётка, двоюродная сестра матери. Она эмигрировала почти девчонкой, со своим отцом, аж во времена СССР. Ну, и Париж вполне подходил мне, как колыбель импрессионизма, постимпрессионизма, экспрессионизма, кубизма и прочих -измов.
Я с большим трудом уговорила маму, что бы та уломала тётю приютить меня на время, пока не встану на ноги. Но тётя – человек специфический, и мама не верила в успех этого предприятия. Однако, ей каким-то чудом удалось уломать двоюродную сестру пригреть племяшку.
И вот, весной, когда у нас ещё лежал снег, а во Франции всё цвело, мы с огромным багажом, в котором, в основном, ехали подарки для наших родственников, поехали туда поездом, потому что я панически боюсь летать. Мама собиралась вернуться домой через месяц, а моя виза заканчивалась через три с половиной месяца, но я собиралась стать невозвращенкой. Тётя боялась в связи с этим неприятностей и недовольно ворчала о том, что добром это не кончится.
Долгое время они с отцом сами были нелегальными эмигрантами, чудом сбежав из Израиля, куда уехали сначала, так как при Советах выпускали только туда. Жили они в ужасных условиях, в каком-то подвале, но Вале, как звали тётю, удалось, героически овладев ивритом, там закончить какой-то колледж и выучиться на портниху. Во Францию они перебежали тоже не сразу. Побывали и в США, и ещё где-то. Словом, довелось семье Гринберг помыкаться. Отец Вали, так и не выучив французский язык, прожил нелегалом всю оставшуюся жизнь, пока, уже в наше время, не вернулся на родину, по которой тосковал, где так и не смог выжить в современных реалиях и вскоре умер в больничном коридоре. Но это - другая история, и до этого ещё предстоит дожить. Валя Гринберг в Париже устроилась на работу уборщицей в доме для престарелых, где обитали, в основном, бывшие русские дворяне и аристократы. Ей повезло в том, что с ней там ежедневно, часа по четыре, бесплатно занималась французским языком русская графиня. Так Валя выучила язык, давшийся ей с большим трудом, как она нам рассказывала.
Отец её клошарил. Клошарами во Франции назывались бездомные, по-нашему - бомжи. Итак, Соломон Израилевич Гринберг, ветеран Великой Отечественной Войны, с изуродованной после ранения, рукой, одевал и кормил себя и дочь вещами и продуктами, найденными им на помойке. Мусорные баки там называются: «poubelle», [пубель]. Поскольку семья тёти после того, как её муж купил дом, жила в частном секторе, пластиковый бак со вставленным в него чёрным полиэтиленовым мешком, был в каждом дворе, и выставлялся тогда, когда приезжали мусорщики. С каких именно помоек дядя собирал одежду и продукты, я так и не узнала. Он уходил на свой промысел почти каждое утро, как на работу. С раннего утра, специально не побрившись и надев грязный плащ, он с тележкой и двумя большими сумками-тюками, какие на моей родине в 90-х использовали челноки для перевозки товара, обходил парижские помойки, и домой приходил, еле везя эти баулы в
Его койка стояла на ходу и прямо на сквозняке, в коридоре муниципальной больницы, и он лежал на ней с раной на сердце. Там же стояли и другие, столь же неудобные, узкие больничные кровати, на которых лежали такие же, как он, больные с бледно-зелёными лицами. Вечерело. Зажгли свет, и противно замигали, запищали люминесцентные лампы. Лысая, в пигментных пятнах и родинках, его голова мёрзла, как и тощие ноги, торчащие наружу, потому что кровать и одеяло были маловаты для его долговязого тела. На потолке была длинная трещина, с которой, время от времени, осыпались на него куски штукатурки. С улицы доносился звон трамваев. Мимо него, время от времени, проплывали капельницы. Поднимая ветерок, проскакивали медсёстры и медбратья, провозили больных на каталках или другие больные тащились на ходунках. В его огромный нос, ударяли обычные больничные запахи: лекарств, мочи, карболки и хлорки. Это было его седьмым попаданием в больничные стены, но только третьим разом, когда пациентом больницы был именно он, а не его мать или дочь. Он же почти никогда не болел. В больнице он лежал до этого лишь дважды и с травмами. Крепко занедужил он только теперь и впервые в жизни. А жизнь его была отнюдь не скучной.
При рождении его хотели назвать каким-нибудь революционным именем, например, Вилен или Мэлс. Но, по требованию длиннобородого деда, осуждающего всё новое, революционное имя ребёнку, всё же, не дали. А дед вскоре после этого умер, так как был очень стар. Итак, дитя нарекли древним царственным именем Соломон. Но в жизни так его называли крайне редко. Обычно, все его звали «Моней». Так, Моней он и дожил до 85-ти лет. Все его попадания в больничные стены значили какие-то вехи в его жизни. Так уж получилось. Впервые это произошло ещё до войны. Избили во дворе хулиганы за «жидовскую морду». Ему зашивали рану на голове и чудом спасли глаз. Он лишился нескольких зубов, и носил потом железные протезы, звучно клацающие, когда Моня ел. Моню часто обижали только лишь за то, что он просто родился евреем. И вся его жизнь от школьных лет до самой эмиграции, когда ему было давно за пятьдесят, была отравлена этой несправедливостью. Не еврею этого просто не понять. Он не был, конечно, из семьи каких-нибудь, например, хасидов, ортодоксальных иудеев, не был и болезненным националистом, сионистом. Напротив, всегда к представителям своего многострадального народа относился, мягко говоря, критически и считал себя русским, а всякая религиозность была ему чужда, так как его воспитывала советская идеология, глубоко проникшая и в его «партийную» семью. Моне хотелось быть «настоящим советским парнем», и он с завистью смотрел на одноклассников и ребят из его двора. Моня был счастлив тогда, когда его принимали в команду играть в футбол на пустыре. Он был просто помешан на спорте, несмотря на свою нескладную комплекцию. Спустя 70 лет он вспоминал тогдашних ребят: «Это были орлы! Не то, что теперешние - серьги в ушах, хвостик какой-то… тьфу! Одни пидоры…» И это ещё не все высказывания Мони. Одна его фраза оскорбляла сразу огромное количество людей. Он говорил: «Большинство мужчин – подонки, а женщины – бл*ди!». «Порядочный человек капюшон (тёмные очки, панамку, шорты, бейсболку и т.д.) никогда не наденет!». «Собаки лучше, чем люди!», «У кого много денег, тот вор!», «Москва – быдловый город!», и не понимал, почему на него все обижаются и за что его не любят. Моня искренне считал себя правым потому, что он всегда говорит только правду. «А на правду обижаются только закомплексованные идиоты или истеричные дуры!» - говорил он, и не понимал того, что его мнение, которое он считал «правдой», люди таковой не считают, а если же он попадёт-таки в точку, то будет ещё хуже, так как правда-матка никому не нужна и никто её слушать не намерен. Поэтому, Моня часто получал кулаком в нос.Читать далее
Он шёл к ней в последний раз и с тяжёлым сердцем. Не только потому, что должен был сказать ей о том, что они должны расстаться, но и потому, что его терзало дурное предчувствие, из-за чего ему не хотелось к ней идти так, как никогда. Он согласился-то прийти в этот раз потому, что уж очень она его уговаривала, позвонив сама. В её голосе он явно слышал слёзы, но тронули его не эти слёзы, а именно то, как она их усиленно не хотела показывать, говоря фальшиво-бодрым голосом аниматора-зазывалы, обещающего незабываемое времяпровождение. Тогда он сдался и решил заскочить минут на пять, а заодно поговорить с ней, наконец, серьёзно. Связь с ней он считал большой ошибкой, и ругал себя за это. Девушка сначала показалась ему интеллигентной, умной и с прочими достоинствами. Однако, пожив с ней четыре с половиной года, он понял то, что она глупа и скучна, совсем не умеет готовить и вести хозяйство, в голове её какой-то сумбур, она рассеяна, болтлива, а главное – в ней не было той мощной энергетики, что делает женщину «зажигательной», какой была его нынешняя девятнадцатилетняя подруга. И теперь ему нужно было с наименьшей кровью отделаться от прежней, надоевшей ему, любовницы и, как можно деликатнее просить её съехать со съёмной квартиры… так что, разговор между ними предстоял крайне тяжёлый.
Она заканчивала последние приготовления, красиво уложила свои рыжеватые волосы, старательно сделала макияж. Вдохновенно трудилась, рисуя себе лицо. Затем надела ярко-красное платье с глубоким декольте и вырезом на спине. Людмила чувствовала его приближение и понимала то, что скоро он войдёт, зная то, что её жизнь сейчас закончится. Каким-то шестым чувством она уже дольше трёх месяцев ощущала холод предательства. Нет, она не страдала патологической ревностью, напротив, всегда доверяла любимому человеку. Никого не выслеживала, знакомых не расспрашивала, ничего не выпытывала, не шарила по его карманам даже тогда, когда увидела яркий мазок губной помады на воротнике его белой рубашки, брошенной в стирку, и почувствовала от неё запах женских духов. Испачкать помадой и обрызгать духами рубашку могла любая ловкачка специально, для того, что бы спровоцировать ссору, из-за которой он уйдёт из дома, и так далее. Но, будучи от природы тонко чувствующим человеком, она и без этих «явных доказательств» измены, понимала то, что дни её благополучия, а значит, и жизни, сочтены. Читать далее
Когда мне было лет семь, у меня появился котёнок. Беленький, маленький, размером с мышку, такой крошечный, что мама кормила его молоком из пипетки. Дворовую кошку, окотившуюся в подвале нашего дома, порвал ротвейлер, и дворник вынес из подвала её новорожденных, ещё слепых, котят, пищащих тонюсенькими голосками. Он роздал их всем желающим из нашего и соседнего дворов. Котят было шесть, но двое из них сразу погибли. Четверых котят разобрали, одного из которых, разрешили взять мне, и я была этому несказанно рада, так как впервые у меня появился питомец. Это была маленькая кошечка, и мы назвали её Манечкой.
Ежедневно выносила свою любимицу на прогулку, пускала на травку, бдительно следя за тем, нет ли поблизости собак или ворон, и, если замечала опасность, поспешно совала Манечку в корзинку из-под клубники, и мы возвращались домой. Мама сидела на балконе второго этажа, где мы жили, курила и так же бдительно следила за мной. Читать далее
За окном шёл мокрый снег, ветер мотал голые деревья, и их тени плясали в свете фонаря. Она сидела на кухне, не зажигая света, пила кофе и курила, щурясь и хмуря брови от дыма. Была суббота, и она думала, куда бы ей пойти. Идти было не с кем, потому что её любимый человек не был свободен и проводил выходные со своей семьёй.
Её звали Елена. Фамилия у неё была самая простая и одна из самых распространённых – Смирнова, и ей шёл 31 год. Она была не замужем, ещё не хотела заводить ребёнка, и у неё был, вот, уже второй женатый любовник. Не женатые, как-то, не попадались, не везло ей на мужчин самым роковым образом.
В комнате лежала и ещё спала больная мать Елены. Недавно с неоперабельной злокачественной опухолью последней стадии её выписали из больницы домой… умирать. Нужно было колоть ей обезболивающие препараты, от которых она была потом, как пьяная. Елена ждала того момента, когда мать проснётся и начнёт сначала стонать, всё громче и надсаднее, а потом закричит. Когда крики станут истошными, она сделает несчастной женщине инъекцию. Раньше ставить укол было нельзя. Количество препарата ограниченно, и скоро его не будет хватать. Но её мать, вся жёлтая и худая, без волос, с запавшими глазами и чёрным ртом, всё никак не умирала. Читать далее
Она знала о том, какие страдания ждут ребёнка и его мать, но всё ещё не могла уже, наконец, оставить свою затею увести любовника из его семьи.
Свою личную жизнь она не афишировала, друзей не имела, поэтому часто слышала краем уха у себя за спиной: «У неё никого нет!..», что шокировало её своей беспощадностью к её самолюбию. Почему-то, незамужнюю женщину, которой уже за 25-30-ть лет, считают по-женски не состоявшейся, а, значит, неудачницей, и если не сочувствуют, что тоже неприятно, то насмехаются. Как будто бы она виновата в том, что её жизнь не сложилась. Как будто бы она виновата в том, что потеряла отца, подруг и в том, что заболела её мать, так и не перенёсшая стресс от измены отца.
Можно подумать, она виновата в том, что на жизненном пути ей ни разу не удалось построить взаимные отношения с холостым мужчиной… Она что, должна оставаться невинной до тридцати пяти лет? Хоть какая-то близость, пусть краденная, а нужна…
И как же больно и хлёстко звучит это: «Никого нет!» Потому что это правда. У неё нет отца, друзей, мужа и ребёнка. Мать скоро уйдёт от неё, а с любовником всё вилами по воде писано, похоже, и здесь облом. «Никого у меня нет… - думала Лена, выпуская дым книзу, - никого нет… никого…»
- Никого нет, никого нет…- шептала она, забывшись, и покачивалась на кухонном табурете под монотонное бормотание радио. «Аппарат А****, - бубнила раздражающая реклама, - избавит вас от суставных, головных и периодических болей у женщин…» Читать далее
Однажды мой друг по юности предложил мне тряхнуть стариной и пригласил меня в путешествие автостопом. Ну, я согласился. Всё равно с работой у меня, как всегда. Истечет срок контракта, работа сделана, деньги получены, и начинай всё с начала. Пока ищешь другую работу, проживаешь все деньги. И вот, я решил отдохнуть, развеяться... Как знать, что ждёт за поворотом! Я собрал рюкзачок, и завёл будильник, чтобы завтра поехать на окраинную станцию метро, где мы должны были встретиться.
Ночь я очень плохо спал. Долго не мог заснуть, всё ворочался, а когда заснуть, всё-таки удавалось, то просыпался от малейшего беспокойства. Наконец, я окончательно провалился в сон. Однако, снился мне безобразный кошмар, когда вооружённые до зубов японские дети захватили меня в плен и резали на куски, как колбасу, от чего я вскочил весь в поту, с выпученными глазами и всклокоченными волосами. Было уже утро, я приготовил себе омлет и кофе, позавтракал. Стал уже готовиться к выходу. Оделся, сунул ногу в кроссовок. Потом вспомнил о том, что не взял с собой деньги. Искал их очень долго. Перерыл всю квартиру. Без денег-то нельзя отправляться в путь, а идти к соседу, чтобы взять взаймы, слишком рано. Неудобно было будить человека.Читать далее
Это цитата сообщения consuetudo Оригинальное сообщение
Художник Старик Елена
Елена Старик родилась 18 февраля 1970 года. В 1993 году закончила художественно-графический факультет Липецкого Государственного Педагогического института. С 1990г. - участвует в выставках как художник-живописец. Ее персональные выставки проводились в Липецке, Москве, Париже, Стокгольме. С 2002г. - член Союза художников России. Член союза художников ЮНЕСКО. Работы Елены Старик находятся в частных коллекциях России Америки. Испании. Франции. Германии. Голландии. В настоящее время художник живет и работает в Москве.
2.
Мне все в один голос твердят: "Ты же знала то, что он выпивает! Зачем тогда надо было связывать с ним свою жизнь?" И только ленивый мне не сказал этого. Люди же удивительно бестактны и не понимают, чего можно говорить, а чего - нельзя. Я начинаю мямлить о том, что он выпивал мало и редко, а то и делал укол, и не пил годами ничего вообще. Так мы с ним и прожили 20 лет! И кроме него мной никто ни разу не заинтересовался. Я вышла за него в 30 лет, и мне никто не делал предложения, несмотря на мою красу неземную. Это сейчас я понимаю то, что такая дура просто никому не нужна, несмотря на очаровательную внешность. Несколько человек меня кинуло, сочтя своим долгом - так поступить со мной. Первые 10 лет мы прожили счастливо, что называется, для себя. Брак наш был гостевым. То есть, роман, оформленный официально. Потом, когда мне было уже за сорок, мы, наконец, созрели до того, что бы нам завести ребёнка. Это была моя первая беременность, ребёнок получился неожиданно легко. При этом, он был очень хорошеньким. Только гиперактивность осложняла нашу с ним жизнь. Муж первые четыре года вёл себя просто образцово. Я даже закрыла глаза на то, что он не подарил ни разу ни духов, ни кольца (обручальное не в счёт), объясняя это тем, что не умеет покупать всего этого и боится купить безвкусицу. Когда сын родился, он купил приданое младенцу, кроватку, конвертик, словом, всё, что нужно, а мне - большой букет. Малыш рос. Пока я его кормила, то меня даже баловали, что бы не пропадало молоко. Приносили завтрак в постель, покупали то, что я просила, но со временем, когда малой пошёл и заговорил, начались первые сложности. Муж снова начал попивать и однажды по пьяни чуть не поджёг дачу. Это было ужасно. Жить с регулярно выпивающим человеком просто невыносимо, но ещё более невыносимо то, что окружающие, почему-то, обвиняют в этом тебя! "Ах, жена алкоголика!", "Типичная жена алкоголика!" И они не понимают того, что глупо обвинять того, кому изменяют, кого бьют или того, у кого в доме пьют, играют, колются и т.д. Это типичное поведение боязни того, что с ними может случиться то же самое. Они заговаривают свой собственный страх перед жизнью, сваливая все эти беды на вторую половину того, кто хулиганит. По их логике: в том, что муж пьёт, бьёт, ворует из семьи, изменяет и спускает всё на игровых автоматах, виновата сама жена. И никто не хочет понять того, что жена - такая же, как и все. Не лучше и не хуже других. Она не уродливая фригида-скандалистка, не пилит, не давит на человека, она - нормальная женщина, не скучная, не тоскливая, но ей просто не повезло. Алкоголизм - просто болезнь, и, несмотря на то, что человек не хочет бухать по-чёрному и опускаться, он, всё равно, срывается. Мой муж, вообще-то, из семьи интеллигентов. Его мать была профессором, а отец - крупным начальником. Он много читал, даже в вузе четыре года проучился. Да его и на работе-то любят и уважают. Соседи в доме ничего вообще не замечают, так как он, пьяный, никого не беспокоит, кроме меня, конечно. Если алкоголик - это не значит - быдло или люмпен. Нет. Любой может быть поражён этим недугом. Это может быть хирург, священник, писатель, актёр, профессор всевозможных наук, художник, архитектор... да кто угодно! Держатся, но срываются в самый неподходящий момент. Могут здорово подвести, когда на него рассчитываешь, придёт пьяный в дымину! Стресс (любой, пусть даже, счастливый, так как счастливое событие - тоже своеобразный стресс) - и он сорвался и запил. А если он держится, то нервы у него ни к чёрту. Его заводит с пол оборота любое возражение, пусть даже справедливое. Разошлись во взглядах на воспитание ребёнка - пожалуйста. Орёт, материт, последними словами смертельно оскорбляет... А куда уйдёшь с пацанёнком, когда тебе уже 50-т лет, и на работу уже не устроишься? Дома родители, которым под 80-т, и мать лежит, больная, а отец вынужден ходить на работу, что бы семья выживала.... Пойди, подними пацана, когда "лето целое пропела"? Да, я продлила молодость и беззаботность до невозможного, в сорок выглядела на 20-ть, жила в своё удовольствие, а теперь: "пойди и попляши!"
Вот, в результате, думая всё это и горько плача, я и пляшу в промокших тапочках по зимнему Ленинградскому проспекту от метро Аэропорт до метро Динамо скачу вприпрыжку, туда, где живут родители, пешком, больная гриппом, с температурой, в одной комбинации, халате и тапочках, накрыв голову дранной шалью. Муж в подпитии разгневался (что-то я ему не то сказала) и вышвырнул из квартиры, в чём была. Прямо из постели, в которой я лежала, больная, вся в соплях, с кашлем, с лекарствами на тумбочке и горячим питьём. И он меня из этого одра болезни, выдернул и вытолкал взашей, не дав забрать ничего!
Я, будучи 25-летней, и не предполагала такого. Что бы в 50-т лет меня, больную, выбросили
Ирина родилась в семье научных работников, а это значит, что растили её кое-как, вперемешку с научной работой, забывая порой о том, что у ребёнка грязные колготки или ноги намокли. Поэтому Ира часто простужалась, мучилась животом и прочими недугами. Детство и отрочество Ирочки пришлись на самый унылый, застойный советский период. Это – серые, толстые колготки, которые спускаются, образуя гармошку на коленях и щиколотках. Это – уродские мальчишеские стрижки и косички у девчонок с вплетёнными лентами, «корзиночки» и «баранки», одежда тухлых цветов, пучеглазые куклы из пластмассы с морковного цвета щеками. Это, когда ничего невозможно купить для того, что бы перекусить, только сдобы полно всякой в булочных. Булки, рогалики, бублики, крендели, калачи… от этого все взрослые носят 50-й размер одежды, если не больше. Повсюду очереди, вместо рекламы на улицах – лозунги «Слава труду», «Слава советскому народу», «Победа коммунизма неизбежна» и транспаранты красного цвета с профилем Ленина. Реже – с Марксом-Энгельсом, Дзержинским. А ещё - Юрием Гагариным, пионерами-героями или абстрактными рабочими, солдатами, космонавтами, колхозниками...
Маленькая Иришка была смешная – коротенькая и толстенькая, как бочонок. Она постоянно жевала то булочку, то конфетку, которыми её так и пичкали обе бабушки. Когда девочка падала, то не могла самостоятельно подняться – не умела. Только барахталась да ножками толстенькими дрыгала. У неё был постоянно мокрый нос и частенько мокрые штанишки.
Ещё в детском саду Ира стала предметом насмешек и издевательств от других детей, а воспитатели постоянно шпыняли и ругали глупого ребёнка, вместо того, что бы уделить ему чуть больше внимания. Когда девочка ела ненавистную кашу, впихнутую воспитательницей, то никак не могла проглотить и с раздутыми щеками набитого рта бесконечно жевала этот мерзкий ком, вся красная и зарёванная, пока, наконец, не выплёвывала. Её ставили в угол на целый день или клали в спальню. Однажды ей пребольно прищемили банкеткой палец, она закричала пронзительно, что вызвало только смех. И никто не подумал, что девочке маленькой очень больно, она плачет, и её некому утешить, потому что за ней ещё не пришли. Как назло, бабушка задержалась в очереди за колбасой. Стояла, как на углях, с ноги на ногу переминаясь, нервничала, что опаздывает, и нехорошее предчувствие терзало её душу. Не это, не придавленный мизинец внучки, а то, что произойдёт ещё не скоро, но обязательно произойдёт. Этот ужас, связанный с её внучкой. Но всё ещё впереди. А пока ещё Иришка – маленькая, смешная девчушка.
Во дворе, на детской площадке, отношения с детьми были получше, но и там случались казусы. Девочка очень любила играть, но не любила игры, когда проигравший вылетает из игры, так как она всегда проигрывала, и ей не хотелось стоять и смотреть, как играют другие.
На этот раз игра была без выбывания, а напротив – очень увлекательная. И тут Ире захотелось по большому. Она решила потерпеть ещё, думая, что успеет добежать до квартиры. Но не рассчитала и обкакалась, что стало дворовым анекдотом.
Однажды бабушка Иры вышла в магазин и велела внучке её дождаться без озорства. Ира пообещала. Хотя кем-кем, а озорницей девочку назвать было нельзя. Очень спокойным она была ребёнком. Поэтому Ирочка тихо сидела в своей комнатке и играла с игрушками, что-то приговаривая. Но тут-то ей вдруг очень захотелось чаю. Но маленькая девочка ещё не знала, как он получается и из чего. Поэтому нашла на столе бабушкину чашку с остатками кофе и залила всё это горячей водой из-под крана(!). Потом добавила туда соли, перепутав с сахаром и принялась, было, пить. Но от солёного вкуса пойла у неё скривилось личико, любимая чашка бабушки выскользнула из рук и разбилась. Испуганная девочка заметалась по квартире, не смогла ничего придумать и решила убежать. Она надела пальтишко, ботиночки и шапку, взяла любимую куклу и вышла на лестничную клетку, оставив квартиру открытой.
Но растерянный ребёнок не мог спокойно думать, а с этим процессом у Иришки итак были проблемы, поэтому вместо того, что бы спускаться вниз, она, зачем-то принялась подниматься на десятый этаж! Долго ползла она вверх по лестнице, вся запыхалась, устали ноги, а долгожданный выход на улицу всё не находился. Там внизу должны быть чьи-то лыжи, чья-то коляска, чей-то велосипед и её санки. Но вот уже какая-то решётчатая дверь преграждает ей путь… а лифт… как же он страшно здесь гудит! Очень громко, почему-то! Она села на ступеньки и горько заплакала. Потом описалась и снова стала плакать. Плакала, плакала и заснула.
Разбудили девочку голоса. Кричало сразу несколько человек: «Да она здесь! Смотрите, спит! Ира! Ну как ты могла уйти, квартира-то открытой осталась! Мы тебя везде ищем, а ты тут! Почему ты тут?!» Соседи, отец и бабушка бежали к ней, а она разразилась пронзительным
Посвящается моей незабвенной тёте Аннушке и её друзьям, художникам и хиппи.
Детство художницы
Детство - поразительное состояние души! Ничего ещё не понимаешь, ничего не хочешь, ни о чём не думаешь, и тем более, не жалеешь ни о чём! И ещё не знаешь, кем станешь, когда вырастешь и того, что ты хочешь, а так же, того, что шоссе Энтузиастов – это бывший Владимирский тракт, и что по нему отправляли этапы арестантов на каторгу, в Сибирь. Не знала про Таганскую тюрьму и про то, что наш московский Юго-запад когда-то был чистым полем, лесом и сёлами Семёновское, Тропарёво и Востряково, не считая деревень, и проходили там два тракта - на Боровск и Калугу.
С шоссе Энтузиастов у меня связано много воспоминаний, как и с Юго-западом. В детстве бывала и там, и там, тем более жили мы на Юго-западе, а ближе к шоссе Энтузиастов работал мой отец в научном институте со слишком длинным и трудно произносимым названием - аббревиатурой.
Пока только смутно представляю себе то, что где-то там находился птичий рынок. В нашем веке его там уже нет, перенесли куда-то, чуть ли не за город. Птичий рынок… Как же любила, когда папа брал меня туда с собой! Отец покупал там корм для рыбок и прочие аквариумные дела, а своих мальков в баночке продавал перекупщику. Такой был у него маленький бизнес. А уж, сколько вокруг всяких зверюшек продаётся! Очаровательные котята, щеночки…, а ещё мне очень нравились разноцветные камушки для аквариума. Животных не клянчила, понимая, что это бесполезно, да и глаза разбегались, никак не определишься, чего хочется. Зато разноцветные стекляшки, ракушки и камушки папа иногда мне покупал, и, уже, будучи взрослым человеком, храню их до сих пор, так как мне жалко расстаться с ними, так они радуют глаз! Животные у нас дома, в конце концов, поселились. Был и 3 кошки, и 2 собаки, и морская свинка, и ворона, и белая крыса, и аквариумные рыбки. А ещё у нас дома всегда было полно растений. Особенно нравилась мне круглолистная бегония, кисленькие листочки которой с удовольствием задумчиво жевала.
Недалеко от этих мест, одна-две станции метро, находится Третьяковская галерея. Там успела побывать до закрытия её на многолетнюю реконструкцию, «благодаря» чему, целое поколение выросло без русского искусства. Диверсия против русской культуры – одним словом. Я успела там побывать, будучи ребёнком, и не раз. Успела посмотреть на гениально-сумасшедшие полотна Михаила Врубеля, примитивно-натуралистические картины Шишкина, кошмарные сюжеты с холстов Верещагина, наивного Нестерова, монументально-живописного Сурикова, подвижника Иванова и, конечно же, Репина.
Потрясающий портрет Стрепетовой и небольшую работу: «Какой простор!» по малости лет не заметила или не запомнила, а вот «Иван Грозный и сын его, Иван» сразу бросилась в глаза. «Мам, а почему он его убил?» - спросила я свою мать, испуганно косясь на сумасшедшее лицо царя Ивана. «Это он нечаянно, силу свою не рассчитал. Ну, как я, когда сержусь. Ты же меня доводишь, когда кашку не кушаешь. И я могу так тебя ударить, что нечаянно убью…» - ответила мне мама. Я задумалась. Это значит, что царевич Иван тоже, как и я, не слушался папу и не хотел кушать кашку, вот папа и рассердился на него и не рассчитал силу, ударив по голове посохом.
Картина эта надолго запомнилась мне, я даже стала стараться лучше себя вести, что бы родители ненароком не прибили.
Правда, я была ребёнком плохо обучаемым – вот и не очень хорошо себя вела. У меня были такие особенности психики, при которых нельзя было вести такую активную жизнь. К 25-ти годам всё должно было прийти в норму, но я так и не адаптировалась в этой жизни. И меня, сказать по правде, достала такая ситуация, когда меня постоянно называют «ненормальной», «придурковатой»… А так – грех было жаловаться на жизнь. Моё детство было счастливым.
Мы с родителями жили на Юго-западе, переехав в Москву из Ялты к отцу, у которого была двухкомнатная квартира, в то время, как в
Краем глаза заметила, что он делает что-то не то. Ещё только заподозрила неладное, как он схватил меня за руку. Вырвавшись от него, побежала прочь, влетела в какой-то маленький зальчик, он за мной, опять чудом вырываюсь и уношу ноги. Куда же бабульки-то смотрели, куда они все вдруг подевались? Что, покурить, что ли вышли, оставив Баруздина смотреть за залом или что? Горазды художников-то гонять! А здесь - попрятались, словно бы их и нет вовсе! Иду к охранникам, те в глухой несознанке. Я им: у вас же камеры! А эти, словно бы, не понимают, чего от них хотят. Говорила намёками – стыдно было вещи своими именами называть, но это их сотрудник, а я - посторонний человек. Словом, этого маньяка не наказали. Более того. Вскоре увидела его по телевизору. Он сидел за столом такой благолепный весь, солидный, и вещал о том, какое важное и серьёзное дело, реставрация икон.
Спустя 23 года в интернете увидела стихи некой поэтессы Наровчатской Людмилы Борисовны, посвящённые этому человеку. Мише Баруздину, реставратору икон.
«Он снимал пелену времени с глаз.
С глаз твоих, рукотворный Спас.
Раскрывал слои первородные,
Добирался до вас, муки народные,
Муки расейские, -
До Прапрапранас.
Он эпохи смывал, соскребал, обдирал.
И сквозь сердце, сквозь кровь, сквозь свой труд пропускал...»
И так далее, и тому подобное. Знала бы эта поэтесса, как вёл себя этот Миша Баруздин в залах музея Рублёва осенью 1992 года.
Курсовую работу мою оценили на хиленькую четвёрочку, и наша несчастная Верникова разнесла её в пух и прах, обозвав меня «Шиловым», что для художника оскорбительно, и она знала об этом. Просто ей не понравилось, что я высунулась, и что красотка может быть не полной дурой. Тяжело пережила это унижение перед всей аудиторией, в то время, как думала всех поразить. Но никакой обиды на Римму Александровну Верникову у меня, как ни странно, не произошло. Уж не знаю, что сделала бы, будь у меня такая неудачная внешность. Иметь такое лицо, как у неё - большое невезение. Она была одинокая и ощетинившаяся, как ёжик. Вероятно, решила от своих проблем уйти в работу, где она стала хорошим специалистом. И когда видит явно талантливую студентку, да ещё и очень красивую, у неё что-то переклинивает, и она перестаёт адекватно себя вести. Ей хочется эту студентку не просто завалить, но и при всех опустить ниже плинтуса. Впоследствии, Римма Александровна смягчилась, узнав, что не собираюсь становиться музейным работником, искусствоведом или критиком, но напротив - их жертвой. А, может быть, она поняла, наконец, что я полная дура, как и подобает быть красотке в её представлении, и это её успокоило. Лично я поняла то, что «полная дура» только сейчас, когда мне уже подкатило к пятидесяти. Тогда же мне это было невдомёк, и считала себя вполне себе умной... и у меня были грандиозные планы.
Да... грандиозные... Давно уже, решив стать великим художником, продолжала усиленно и, не переставая, вкалывать, навёрстывая упущенные годы обучения профессии. С Кириллом Витальевичем занималась отдельно. Много работала на пленэре, делала наброски и зарисовки.
Мой предыдущий учитель Калинин очень ревновал меня к Иванову и ругал меня за это, считая, что мне уже нечему учиться. Но я была упорна в своём стремлении усовершенствовать своё мастерство и взялась за себя всерьёз. Сидела в библиотеках, изучая книги по искусству, конспектировала их и делала с них ксерокопии. В мои руки попали ценные библиографические редкости. Но рано радовалась! Сначала всё это надо было осилить, понять, «переварить» и запомнить! А, вот, с этим-то у меня, как раз, большие проблемы! Очень трудно читать труды Фаворского. Ну ни черта же не понять! И очень трудно воспринимается Волков, его книги о композиции, цвете и прочее. Я прониклась глубокой