Церковь Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы, поселения Краснопахорского. Интервью с художником Анной Ягужинской, работавшей при этом храме художником с 1992-го по 2000-й годы.
Храм Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы имеет интересную историю до октябрьского переворота 1917-го года, и об этом рассказано во многих источниках. В интернете они есть, а также, вышли книги и появились статьи об этом храме. Но о том, что происходило там в трудные 1990-е годы, когда этот храм вновь открылся после долгого перерыва (в нём ранее был дом культуры, спортзал, типография и даже жилые помещения), там сознательно умолчали по инициативе г-на Никандрова, бывшего второго настоятеля этого храма с 2000-го года, которого запретили к служению. Поэтому об этом нам расскажет художник-живописец Анна Ягужинская, проработавшая там восемь лет, с 1992-го по 2000-й год при самом первом настоятеле, М. Д. Таране.
- Здравствуй, Анна, расскажи, пожалуйста, о том времени, когда ты работала художником при храме Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы, поселение Краснопахорское, с чего вся эта твоя эпопея начиналась.
- Здравствуй, Ари. Рада твоему интересу к тому сложному периоду жизни храма Иоанна Богослова в селе Красное тогда ещё - Московской области, Подольского района, а теперь уже – Москвы, поселения Краснопахорское. Это началось в 1992-м году, когда я пришла на 1-й курс Московского Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. В МПСТГУ были знающие, интеллигентные преподаватели, сильные специалисты, профессора, мне очень нравилось там учиться, и было там много интересного. Училась я там 6 лет – с 1992-го по 1998-й годы.
- А почему ты выбрала именно этот вуз?
- Всё просто, Ари. Я могла бы изрядно покритиковать институт Сурикова, например, но не буду, потому что даже если бы мне бы удалось его закончить, то я бы там получила… образование, а, вот, в ПСТГУ я получила… профессию! Это важно, но дело не только в этом. Вуз для верующих, православных людей, а я верую и задумала расписать храм, а в те годы они массово восстанавливались из руин, поэтому и решила там научиться монументальной живописи (фреске), а церковь я уже присмотрела.
- Анна, а как ты нашла эту церковь?- В 1991-м году друзья привели меня в сельский храм, где я познакомилась со священником, Михаилом Дмитриевичем Тараном, украинцем по национальности, отсюда и его фамилия, и произношение, который стал моим работодателем и непосредственным начальством.
Храм в процессе восстановления с 1991 по
Это - продолжение интервью, а начало куда-то подевалось, потерялось)))))))))))
Скажу вкратце: Анна Ягужинская работала в этом храме с 1992-го по 2000-й годы. Вот её первые работы, выполненные там:
У меня была очередная сезонная депрессия, да и с работы уволили, а другую я ещё не нашёл. И вот, я решил по совету приятельницы посетить дельфинарий, так как смотреть на дельфинов полезно при заболеваниях нервной системы. Пока я ждал троллейбуса, чтобы туда доехать, на остановке какая-то молодая женщина, похоже, ненормальная или только что спятившая от какого-то стресса, истерически рыдала, произнося вслух какие-то отрывочные фразы, из которых я понял только то, что её то ли обокрали, то ли за работу не заплатили, и мне хотелось взять её с собой, чтобы успокоить, но я вовремя остановился. Мало ли что. Лучше не связываться, а то прилипнет, потом не отвяжешься, да и денег у меня нет лишних, чтобы ей билет покупать. Сам без работы второй месяц сижу, случайными заработками перебиваюсь.
Итак, прибыл я в этот дельфинарий. Вода была голубая-голубая! Но я волновался за юную белуху, у которой в этот день был дебют, она впервые в жизни вышла ко зрителям, и нам сказали, чтобы мы не издавали никаких звуков, иначе это может помешать животному выступать. Нам объяснили, что она пока ещё сероватая, так как молодая, а потом она станет белой. И выступать она сейчас будет не быстро, из-за отсутствия опыта. И вот, началось выступление. Белуха прыгала через обруч или тренер, стоя, катался на её спине. Я смотрел на это, и еле сдерживал слёзы – так жалко мне было это животное! Читать далее
Ежедневно, серым, промозглым утром, я, ёжась с бодунца, выхожу из дома, иду на станцию, курю в ожидании поезда, сажусь в электричку и еду на работу. На работу, на работу… стучат колёса: Бадам-дабам! Тудум-будум! Ехать не далеко, вторая станция – моя. Я всегда прихожу на полчаса раньше, и мы стоим во дворе с мужиками и курим. Стоим и курим. Молча. Иногда, правда, бухтим. Потом начнётся рабочий день. Буду тянуть телефонный кабель, нырять в колодец связи, где еле помещаюсь со своим пивным животом, вылезая оттуда весь грязный и потный. Будет стоять мат, бесконечный мат. Потом обед, после которого мы играем в домино. Играем парами, с нами иногда играют и наши бабы. Я играю с одной бабой, и мы всех обыгрываем. Оба мы жирные и, получается, самые умные. Или нам, жирным, просто везёт в игре. Хоть в чём-то же мне должно повезти…
И снова сидим и курим. Сидим и курим. Молча. Иногда, правда, кто-нибудь побухтит немного. А потом снова идём работать и работаем до пяти часов вечера. И потом мы снова курим, идём в сторону станций, автобусной и железнодорожной, покупая по дороге глазированные сырки. Моя любимая закусь. Кто – чем, а я, вот, сырками закусываю. Так у нас заведено. Давно, ещё с начала 90-х. Много, очень много лет - вот так. Потом прощаемся, так как не все садятся в электричку, кто-то идёт пешком, кто-то едет домой в автобусе, а мне удобнее проехать пару остановок поездом, и я уже дома. Иногда покупаю бутылёк пива или, лучше, чекушку водки, выпиваю её по дороге. Бывает, парочку бутылочек пивасика прихватываю, что бы выпить уже дома. Вечером успеваю лишь поужинать, выпить две большие чашки чая, посмотреть телевизор, совсем чуть-чуть пообщаться с женой и ребёнком, если не полаемся, конечно, и, вскоре, «убитый», быстро засыпаю под бормотание мерцающего телевизора и погрохатывание поездов за окном. И так изо дня в день. Давно уже так. Можно считать, всю жизнь.
Я в этой комнате вырос. Раньше в большой комнате жила моя мать, а я всегда жил в маленькой. Потом я женился и съехал, развёлся и вернулся. Женился второй раз, и мы с женой стали тесниться в этой, маленькой комнатке, где нам даже воздуха не хватало. Так и жили, пока мама не умерла от рака. Теперь в бывшей её комнате живут жена и наша с ней дочь. Когда мы ссоримся, жена уходит к родителям. А ещё она обязательно уходит к родителям на выходные, что бы спихнуть ребёнка на них, а самой куда-нибудь свинтить. И тогда она где-то зароется, затеряется и окопается… и того, что она будет делать и делает, не знает никто. И никто никогда этим не поинтересуется, потому что моя супруга умеет раствориться в толпе, стать невидимой и сделать так, что бы о ней вдруг все на какое-то время все позабыли и не думали до тех пор, пока она сама не даст о себе знать. В ней явно умер шпион или частный сыщик. Никто не умеет так ловко притвориться окурком, валяющимся в углу, прикинуться ветошью или серой мышкой. Она может стоять рядом, а ты не чувствуешь от неё никаких токов. Стоишь, и у тебя полная иллюзия того, что рядом никого нет. И её действительно нет, потому что она уходит в себя настолько глубоко, что её уже не достать.
Постоянно я слышу гул, проходящих мимо нашего дома, составов. Мы уже запросто отличаем грохот и лязг товарняка от звука скорого поезда и электричек. Почти круглосуточно все эти разные поезда проезжают мимо нас с протяжными гудками на разные лады и стуком колёс о стыки рельсов, и я привык к этому. Дом из-за этого слегка потряхивает, гудят оконные стёкла. Жена и дочь тоже давно уже на это не реагируют. И если вдруг, в один из дней или одну из ночей разобрали бы железнодорожные пути, сняли бы все провода, засадив это место парком, то вся наша семья, думаю, стала бы мучиться ночными тревогами и бессонницей, просыпаясь от каждого собачьего лая или громкого кашля. Читать далее
В тот промозглый апрель случались снеговые дожди, и в пятницу было бы лучше оставаться дома, что я и сделал, отпросившись вчера с работы. Но мне предстояло выползать из дома на улицу, где сейчас так противно находиться и ехать в далёкий храм, где-нибудь, в пригороде, и там будет проходить первая в моей жизни исповедь. Я решил идти в любой храм, наугад. Не в такой, куда ходит вся питерская интеллигенция или не тот, где служит всем известный и чтимый в народе духовник или проповедник, мелькающий в телевизоре, а именно такой, о котором мало, кто знает. Я так решил. Я никого там не знаю и никто там не знает меня. Нет «километровых» очередей, куда надо вставать с ночи, нет ненужного общения…
Я – это я, и у меня будет так, как нужно мне, и хватит уже мне подстраиваться под других. Господь Бог не наделил меня умом, к сожалению, зато не обидел интуицией, и мой внутренний голос ещё ни разу не подвёл меня, да только я его ни разу ещё не послушался. А теперь, вот, решил ему внять.
Было ещё позднее утро, и я собирался, не спеша. Надо взять с собой побольше денег… спрятать их на грудь, под майку… список грехов не забыть…
За окном так и льёт. Капли бьют по металлу, слышно, как ветер завывает… обычное для Питера состояние – холодно, ветрено, промозгло, а там, где нет ветра – воняет болотной гнилью. Гнилой город. Не люблю его. Если ночью иду по нему, то, обязательно, обильно пописаю в Неву. Вот такой я гад!..
Шучу. Не писаю я не в какую Неву по той простой причине, что мне физически не удобно было бы это сделать. Нет у меня такого приспособления, что бы, стоя, пописать с набережной или моста. Мне, pardon, нечем длинную струйку пускать. Читать далее
...На ранее чистенькой кухоньке, а теперь закопченной, давно без ремонта, как и во всём доме, за это время образовался немыслимый бардак. Надо бы убрать, но я, почему-то ничего не соображаю, дрожащие руки ведут свою партию и вытворяют нечто ведомое только им одним. На плите - пустая гусятница, рядом - кастрюлька с чем-то закисшим, заплесневелым и вонючим. Отправляю это в унитаз, вонючую кастрюльку сразу в контейнер, она, всё равно, ржавая да без ручек.
Возвращаюсь на кухню, но там всё равно воняет тухлятиной, и я пока не вижу, от чего. Есть хочется, и тогда я решаю что-нибудь приготовить. Кладут мои шаловливые ручонки в гусятницу кусочки сырой курицы. Обнаруживаю, что часть кусков курицы случайно выброшена в помойное ведро, достаю их оттуда, и бросаю тоже в гусятницу тушиться, но как попрёт оттуда какая-то непонятная красная пена! И всё это прямо на плиту! И вся духовка заполнена какой-то слизистой массой, в которой сломанная пополам сковородка вся ржавая и её меленькие осколочки повсюду, а так же – тухлые яйца, кальмары, спьяну положенные туда вместо холодильника и там забыты, и теперь всё это жутко воняет... Короче, пока всё это ликвидировалось, меня чуть было не вырвало! Открываю окна, спасаю помещение от этого свинства, вынося в контейнер горы мусора. Читать далее
К 25-ти годам у меня было уже две дочери, а третья тогда ещё ждала своего часа внутри. И вот, в один далеко не прекрасный день, мой излишне чудаковатый муженёк, ныне не безызвестный в наших краях, тот самый Михаил Таранов, сообщил мне о том, что его рукополагают в дьяконы. «Как бы не пожалеть об этом…» - подумала я, но возражать не стала, так как в этом случае он обязательно сделал бы наперекор. Такой уж у него характер. Я даже радость изобразила, чем он был явно разочарован, так как, после смерти моего отца, всё делал в пику мне, но, решения своего так и не изменил.
Пока был жив мой отец, полковник, муж ходил по струнке, так как безумно боялся моего милитариста-папаши. Его все боялись. Он был человеком весьма грозным, и если бы узнал о том, что меня обижают, порвал бы, как тузик грелку. Меня он любил беззаветно, но отнюдь не баловал. Каждый день, рано утром я в любую погоду совершала пробежку и упражнения на свежем воздухе, а потом принимала прохладный душ. Я отлично стреляю по движущейся мишени, очень быстро разбираю и собираю автомат Калашникова, надеваю противогаз и в нём ползу, и это ещё не все мои умения, столь «необходимые» хрупкой дамочке. Но папа мой вдруг умер, и Мишка, наконец-таки, показал свой «милый» характер во всей красе, отыгрываясь на мне за свои страхи и длительную несвободу. Дома он вёл себя очень плохо, и я уже была готова к разводу, от коего меня удерживали только дети. На людях г-н Таранов был совсем другим. Он очень хорошо умел притворяться. Жизнь с моим папой нас всех этому научила, но до Таранова нам далеко, так как хитрил он виртуозно.
Он всем, в том числе и, впоследствии, журналистам, рассказывал о том, что священником решил стать еще в 12 лет, когда зимой зашёл в церковь погреться, его пытались шугануть старушки, но заступился батюшка и пригласил парнишку в воскресную школу. Затем он, якобы, закончил духовную семинарию, а после её окончания работал в соборе алтарником. И это тоже не правда. Он это выдумал для журналистов. Никакой он семинарии не заканчивал, учился в обычной школе, а в алтаре прислуживал действительно, но совсем недолго. Всего два года, как Миха стал ходить в церковь и, по сути, он ещё неофит. Да он и Четверо-Евангелие-то до конца не прочёл, не говоря уж о деяниях и посланиях святых Апостолов Нового Завета, а, тем более, всё Священное Писание, с Ветхим Заветом и все остальные духовные книги. Думал, что Мария Магдалина действительно была блудницей, и об этом, якобы, сказано в Евангелии, а там этого нет! Я специально искала! И не ожидала я того, что мой Миха-Таран вдруг решит связать жизнь с церковью. Но, я дала себе установку не унывать, а во что бы то ни стало, быть счастливой, и была неисправимым романтиком. Читать далее
Мой внутренний капитан всегда мертвецки пьян!
Время - это какая-то загадка... Оно умеет то вдруг растянуться, а то и может вдруг сжаться без всякой логики. По ощущениям, конечно. То минута мучительно тянется, а то 5 часов проскакивают! Иногда, за одну или две минуты происходит сразу много событий. Ты успеваешь прибежать куда-то, что-то купить, заказать или сделать, а иногда - наоборот. Проходит много времени, а событие всё длится – ты всё сидишь, ждёшь чего-то или куда-то едешь, а дорога никак не заканчивается, ты всё думаешь о чём-то, крутишь в голове множество дум… и вот, иду я куда-то. Прошёлся пешком до остановки, вошёл в троллейбус, вышел у метро, проехал под землёй, сделал пересадку, поехал дальше, вышел, сел в автобус, и это всё может произойти за 15 минут, а, может быть, и за полтора часа добираюсь! Один и тот же путь! Вот такой феномен. Причина того, чем вызвано это растяжение и сжатие времени, мне не ясна. Или, например, мой возраст, моё самоощущение. Я застрял в 90-х. Причём, тогда мне было уже больше 20-ти, причём, хорошо за 20-ть. В 99-м уже 30-ть, но я считаю себя именно «ребёнком 90-х». У меня в самосознании отложилось то, что мне тогда было лет 14-ть, если на пару-тройку лет не меньше!..
Юность моей матери попала на Сталинские времена. Она рассказала о том, что после ареста родителей, ей снилось, что она стоит в толпе голых женщин перед зеркалом. Их, худых и грустных, видит, а себя, молодую и красивую, никак не находит среди множества лиц. Её там, как бы, нет. Этот навязчивый сон всё повторялся. Читать далее
Наш паровоз вперёд лети…
Мой муж, православный священник отец Андрей, был отправлен служить в далёкое село, где устраивался, оставив меня пока в городе. Пользуясь этим, я отдыхала от взрослой жизни, так как это испытание не для меня. Я оставалась ребёнком, прожив с мужем почти десять лет в любви, гармонии и согласии. А ещё мы с ним – дружбаны-корефаны с юности.
Познакомились мы, когда я ещё училась в школе, мне было всего 15-ть лет, а Андрей был меня на 3 года старше. Его прозвали «Паровоз», потому, что он тогда ещё курил или новомодно «парил», и вокруг него клубился дым. Он всегда был впереди, тянул за собой других, будучи генератором идей, неформальным лидером и всех зажигал. Меня он «взял под крыло», как самую юную в компании, и до прихода к вере, церкви, у нас была и страсть, и романтика. Но тут Паровоз, увлёкся православием, поступил в семинарию, затем - в духовную Академию. Я приняла крещение. Расписавшись с Андреем в Загсе, без пошлых торжеств, мы обвенчались. Вместе ходили в церковь, постились, исповедовались и причащались. Мне, девчонке, это было «по приколу». Вся наша компания вслед за Андреем устремилась в храм. Мы пели под гитару у костра, часто празднуя чьи-нибудь именины или прочие праздники, которых много в православии. Весело было… Читать далее
Людмила Малова была, что называется, хорошим человеком, то есть, она имела все качества, которые это понятие объединяет – ум, доброта, чуткость, понимание и сострадание ближнему. Внешне девушка была очень красивой, рослой, длинноногой большеглазой, с тонкими чертами лица и роскошной шевелюрой вьющихся медно-каштановых волос, но ей надо было родиться в позапрошлом веке или раньше, тогда бы считаться абсолютной красавицей. Художники писали бы с неё богиню любви Афродиту. В наше же время столь богатое тело считают красивым, разве что, люди с очень хорошим вкусом, а таковых, к сожалению, немного. Большинству же современных людей такие статные дамы не нравятся. Поэтому обладательницы пышных форм, если не исповедуют, так называемый, «боде-позитив», то садятся на драконовские диеты да истязают себя в спортзале.
И вот, Людочка, устав слушать «тактичные» советы о том, что ей не мешало бы похудеть, решались-таки сесть на диету. Первая её диета прошла в страшных мучениях, так как есть хотелось просто безумно, особенно кексов или сметанного торта и крепкого чая с лимоном. Диету эту Малова героически выдержала, но, как только она с неё соскочила, так сразу же вернулась к своему прежнему виду. Вторая диета была какой-то мудрёной и тоже стоила Людмиле многих трудов. Последний день этой диеты был самым голодным. Только бокал белого вина и кусок сыра. Она, бедная, еле выдержала этот день, а к вечеру так проголодалась, что не удержалась и поела жаренной картошки в кафе «Вкусно, и точка». Читать далее
Моя любимая тётя Рита работала в музее Пушкина на Волхонке. Я не понимала того, причём здесь Пушкин? И это при всей моей любви и уважению к этому великому поэту, к тому же одной со мной расы, а значит - другу по несчастью. Мой отец родом из Мавритании, приехал сюда учиться ещё при СССР, женился на моей маме, в результате чего мне доставалось в школе и во дворе за то, что я – «негра», как меня дразнили, хотя я не негритянка, а мулатка, если на то пошло. Впрочем, я отвлеклась. Мой рассказ совсем не об этом. Музей построен архитектором Клейном по инициативе Цветаева, так причём же здесь Пушкин-то? Тем более, в Москве уже есть музей Пушкина, который действительно имеет к поэту прямое отношение, но почему тогда вот это назвали именем поэта, который к этому музею не имел никакого отношения. Его и построили-то гораздо позже, чем Пушкин был убит. Впрочем, ладно, Пушкин так Пушкин. Пусть будет Пушкин. Не Ленин же, в конце концов, не Дзержинский, не Калинин и даже не Луначарский! Читать далее
Тридцатилетняя Инна Васильевна Полякова, дебелая девица со светло-рыжей шевелюрой носила смешные круглые очки, из-за небольшой близорукости, да ещё и была левшой. А найти работу левше не легко, так как все станки, швейные машины, музыкальные и не только, инструменты сделаны под правую руку. Ножницы же и прочие инструменты, изготовленные специально для левшей, стоят гораздо дороже, чем обычные, что Инна считала несправедливостью и дискриминацией.
Более невезучего человека, чем бедная Инна, трудно было себе представить. Острая боль в зубе настигала её в самые неподходящие моменты её жизни, на свиданиях, например. Голуби выпускали с провода ей на голову белую каплю, а когда она была в гостях, то кошки драли её новые колготки или гадили ей в туфли. У неё дважды воровали всю зарплату, то сорвав сумку, то просто порезав сумку бритвой в автобусе. Она вляпывалась в жвачку в новой юбке и травилась пирожками. Конечно, и в личной жизни у неё были сплошные неудачи. То она с шумом выпустит газы при ухажёре и от стыда сбежит, то лопнет резинка, и упадёт на пол её розовая, кружевная нижняя юбка, а то и трусики. Или сама она что-нибудь брякнет, не подумав… Читать далее
Ангелина долго была одна, но тешила себя надеждой на то, что хорошенько выучится, найдёт хорошую работу («Вот встану на ноги…» - как не раз говорила она), сделает карьеру, а уже потом озадачится замужеством и составит удачную партию. Но мать говорила ей: «Всё надо делать быстро! И учёба, и карьера эта твоя, и муж, и дети! Всё сразу, так как время бежит семимильными шагами, а ты становишься всё старше. Поторопись, иначе разберут всех женихов, пока ты будешь грызть гранит науки да подниматься по этим своим ступенькам карьерной лестницы!» Так и случилось, всех женихов расхватали, потому что Ангелина так и не смогла научиться делать сразу несколько дел одновременно, как это умели Юлий Цезарь и, окружающие Лину, русские женщины.
Еле закончив учёбу в ПТУ (больше никуда поступить не получилось), она устроилась на работу маляром-живописцем (была во времена СССР такая профессия) и на станциях метро расписывала под мрамор фанерные вставки на месте утраченных мраморных плит. Кроме того, она покрывала поталью керамические барельефы, с которых со временем стёрлась позолота, или рисовала орнаменты по трафарету. Работа оказалась грязной, мучительной для Ангелины, и началась у неё жизнь скучная, очень тяжёлая, серая, сложная и ни к чему не ведущая. Читать далее
Пятидесяти-шестилетняя Елена Игоревна вот уже 25 лет, как состояла в браке с не просыхающим запойным алкоголиком. Как и многие женщины, надеющиеся перевоспитать благоверного, она так и не решилась на развод и попытку найти себе другого мужа, наивно веря в сказку, и первые годы супружеской жизни глупо ожидала того момента, когда муж бросит пить, но он, естественно, не бросал, а всё пил, пил и пил. С годами он поддавал всё больше и чаще. Ему было хорошо, а Елене Игоревне было плохо. Очень плохо. И так продолжалось несколько лет до тех пор, пока её терпение не лопнуло, о чём будет написано ниже. Банальная такая история. На этом можно было бы и закончить её. По логике вещей, это и есть конец сего грустного повествования. И ничего, что он не в конце, а в начале. Да. И это потому что конец всех этих историй известен. Другим он быть не может, потому что алкоголизм непобедим. Даже если волевым усилием или с помощью медицинских процедур алкоголик надолго прекращает пить, пусть даже и на несколько лет, то это не даёт никаких гарантий, так как он может сорваться в любой момент. И момент этот будет самым неподходящим. Поэтому члены семьи алкоголика живут с ним, как на пороховой бочке, пока у них не образуется возможность избавиться от этого невыносимого человека. Пока же он находится под одной крышей с ними, то каждый день может произойти неприятность или даже беда!.. Понадобится кого-нибудь или что-нибудь куда-нибудь отвезти, например, больного ребёнка, а муж вдруг оказался не в форме, или придут гости, а он явится пьяным в стельку и опозорит перед всеми, или придёт пьяный за ребёнком в детский сад, школу и ребёнка бедного там опозорит… это всё и произошло с несчастной Еленой Игоревной не раз и не два. С ней произошло всё, что только могло случиться. Поэтому она, как только это стало возможным сделать, перебралась в бывшую родительскую квартиру, но это будет в конце, который известен, а пока не будем забегать вперёд. Потому что тогда точно рассказа не будет. И так, бедная Елена Игоревна живёт на свете без тех благ, которые доступны другим. Когда-то ей было больно из-за несбывшихся надежд и разочарований. Но со временем эта боль прошла безвозвратно. Как не странно это прозвучит, но Елена Игоревна со временем стала счастлива и спокойна, а о том, почему это случилось, будет написано ниже. Начнём издалека. 1970-е годы…Читать далее
Первым мужчиной Нонны стал её однокурсник, неприятный парень, который воспользовался наивной девушкой и, напоив, сделал её женщиной, а потом бросил. Разрыв этих, первых в её жизни, отношений Нонна пережила крайне тяжело. Без нервного срыва не обошлось.
Она была симпатичной, с красивыми, длинными волосами, очень хорошей фигурой, знала об этом, и понимала то, что дело не в её внешнем виде. Подумав, что у неё что-то не так в сексуальной сфере, она заинтересовалась техникой интимных отношений между полами, и принялась изучать этот вопрос, читая специальные книги, например, Либиха и Кона. Там было написано о том, как целоваться, правильно ласкать, получать максимум удовольствия и доставлять это удовольствие партнёру. Усвоила множество всяких приёмчиков, повышающих это удовольствие… Читала, смотрела, но книга не даёт того, что может дать практика, и чтобы этому научиться, Нонна даже нашла себе мужичонку-тренажёр, так называемого «секс-инструктора», страшненького женатика-бабника, на котором она отрабатывала всё прочитанное на практике. Кончилось это плохо. Мужичок этот ей изменил, а она, бедняга, в него, зачем-то, влюбилась и снова страдала. Нонна не имела понятия о жизни, о том, что действительно важно в отношениях между мужчиной и женщиной, как потенциальными супругами. Но она считала, что всё дело именно в сексе, так как её бросали именно после него. Конечно же, этот аспект тоже имеет значение, но не только в этом дело. А если и в этом, то надо ещё и понимать то, в какой момент то или иное должно делаться, в какой последовательности, с какой длительностью, интенсивностью. Всё это имеет значение, и умеют это те, которые хорошо чувствуют партнёра. Например, легендарная Мэрилин Монро, которую называли «секс-страдивариусом». А Нонна партнёра не чувствовала от слова «совсем», да ещё и брезговала до рвоты языком да пенисом партнёра. Из-за этих потрясений и состояния невроза, впечатлительная Нонна перестала влюбляться. Стала бояться снова пережить стресс и страдать. Читать далее
У Киры Юрьевны Кожевниковой, рождённой в период, так называемой, хрущёвской «оттепели», времени новых стихов, картин, фильмов, походов с палатками и песен под гитару, сначала была большая, дружная семья порядочных, культурных, милых интеллигентных людей – ещё живые дед с бабушкой, старший брат и две сестры, но родители больше всех любили именно Киру, потому что она была, что называется «неудачная». Девочка была из двойни, выходила первая, придушенная пуповиной, её тянули щипцами и, вероятно, повредили ей голову, да и задохнуться она могла, что тоже повлияло на то, что она потом слабо училась, плохо общалась с другими детьми, была вялой, не активной, ленивой и на несколько лет отставала в развитии. А её сестра, Лена, выходила после, родилась сама, в результате чего, не была проблемным ребёнком, была абсолютно нормальной, здоровой, весёлой, общительной, доброй, умной и очень хорошо училась, как и другие дети Кожевниковых – старший, Кирилл, и младшая Наташенька. Но любят-то, как правило, больше всех, почему-то, именно неудачных детей, несчастных тугодумов, лентяев и двоечников. Родители, дед и бабушка утешали свою неспособную девочку, которую ругали горе-педагоги и дразнили дети сначала в детском саду, а потом – в школе. Они окружили Киру заботой и любовью. Брат и сёстры тоже ей искренне сочувствовали, несмотря на то, что иногда обижались на взрослых членов семьи, уделявших им не так много внимания, как Кире, именно потому что с ними у тех не было проблем…
Приходилось нанимать репетиторов и сидеть с Кирой самим – необходимо было следить за тем, чтобы та делала уроки, а не, задумчиво глядя в потолок, ковыряла в носу и ела козявки.
Девочка была болезненной, к ней часто каталась скорая помощь, она была завсегдатаем различных больниц. То в инфекционном отделении, то в хирургии, то ещё где. Кира часто простужалась, и, обычно, с ней сидела бабушка, пока остальные члены семьи развлекались, так как Кожевниковы любили куда-нибудь закатиться после работы или в выходные, например, пойти на лыжах или сходить в театр или в гости, в музей, консерваторию, на выставку или концерт. Сидеть дома они не любили. Другое дело – Кира. Уж её хлебом не корми – дай только поспать до обеда да старенький, со скруглёнными углами, ещё черно-белый телевизор «Старт» посмотреть. Она могла так всё воскресение просидеть, так как по субботам школьники и студенты учились.
Потом умерла бабушка, а дедушка ушёл вскоре, так как не смог и не захотел жить без любимой жены. Очень тосковал, потерял интерес к жизни и быстро «сгорел». Денег стало не хватать, так как занятия с репетиторами для Киры требовали немалых затрат. Вместо путешествий в отпусках, семья теперь отдыхала только на профессорской даче, оставшейся от дедушки, экономили на всём, на книгах, культурных мероприятиях, еде и одежде, лишь бы хоть как-то вывести в люди бедную Киру. Брат и сёстры смирились с этим и терпели все эти неудобства до конца.
Кира еле-еле, с «нарисованными» тройками («три пишем – два в уме»), окончила 8-мь классов и пошла в ПТУ, где два года её безуспешно пытались научить работе на телефонной станции. Распределили девушку в пригород, куда приходилось ехать с другого конца Москвы, и профессионально непригодная Кира там измучилась. Платили мало. Коллектив состоял из простых женщин средних лет, которые разговаривали о тяжёлом быте да болезнях, и слышать это девушка была не в состоянии. Ей было плохо от этих разговоров, трудно работать, так как она всё время неправильно соединяла, люди из-за неё постоянно не туда попадали, и ей не хотелось туда приезжать каждое утро. Мать выпроваживала её на работу со скандалом, но сама понимала то, что это не работа, когда приходится так долго ехать. И вот, всеми правдами и неправдами ей удалось устроить Киру посудомойкой в пельменную недалеко от их дома, на улице Усиевича, на углу. Поначалу ей нравилось то, что можно не тратить деньги и время на дорогу, а по пути
Двадцатидевятилетняя Алла Петрова больше десяти лет работала в бухгалтерии Союза Художников, куда её устроили знакомые родителей. Сидя на этом тёплом, но скучноватом месте, за своим рабочим столом у компьютера, она, то и дело, засыпая, клевала носом. Девушке было невыносимо скучно сидеть в одной комнате с очень полными, тоскливыми женщинами постклимактерического возраста, и она с завистью смотрела на художников, приходивших платить членские взносы и делать прочие платежи. Эти интересные, странноватые люди были какие-то беззаботные, хорошо выглядевшие, часто лет на десять моложе своего возраста, смело, затрапезно (свитер-джинсы) или стильно одетые, кто во что, а говорили они, почему-то много и в полный голос. Часто смеялись, очень весело и тоже громко. Иногда они даже позволяли себе капризничать как избалованные маленькие дети. Это было забавно или, как говорится, «прикольно». Сразу было видно то, что они не привыкли работать в коллективе. Это были, в основном, мужчины, которым было за пятьдесят лет, но было и достаточно молодых, и женщины там тоже встречались. Особенно Алла завидовала своим ровесницам, многие из которых были красивыми, стройными и с устроенной личной жизнью. При этом у них была интересная творческая жизнь. «Счастливые!..» - думала девушка, и ей тоже хотелось работать творчески, но она не смогла никуда поступить. Специально она брала отпуска и ездила на предэкзаменационные просмотры, но до экзаменов её не допускали. В творческие техникумы и вузы вообще поступить крайне трудно, даже очень подготовленным абитуриентам, особенно, если на актёра собираешься учиться, впрочем, и в литературный, и в музыкальный, и в художественный тоже поступить практически невозможно. Алла Петрова собиралась учиться на художника, но почти не имела должной подготовки кроме художественной школы и частной изостудии, где художник серьёзно готовил своих учеников к поступлению, но у Аллочки получалось слабо, и педагог никаких прогнозов не давал и честно отговаривал Аллу от её затеи, предлагая идти на прикладника. Девушка попыталась, было, обучаться народным промыслам, но у неё оказались неловкие руки, и это у неё выходило ещё хуже, чем в студии у живописца. Вот Алла и кисла в бухгалтерии, целыми днями просиживая за столом и отращивая себе зад, а в выходные занималась любимым хобби. Она рисовала, хоть и плохо, но все её знакомые и родственники были одарены её «шедеврами». Читать далее
Названия, имена и фамилии вымышлены, и все совпадения случайны.
Был ещё 1988-й год, последние спокойные месяцы жизни в Москве при СССР. Цветущие дамочки, от 35-ти до 45-ти лет, трудившиеся в маленьком, уютном цеху киностудии, обсуждали то, когда и как состоится празднование очередного дня рождения. На сей раз обсуждали грядущий день рождения у новенькой, недавно пришедшей сотрудницы - невысокой, субтильной Майи, которая не хотела его справлять, так как не любила всё то, что напоминало ей о возрасте. Она усиленно молодилась, со своей комплекцией смотрелась девочкой, говорила, что ей 19-ть лет, и давно дни рождения не справляла. Однако, на новой работе, как говорится, «что-то пошло не так». Читать далее
Названия, имена и фамилии вымышлены, и все совпадения случайны.
Был ещё 1988-й год, последние спокойные месяцы жизни в Москве при СССР. Цветущие дамочки, от 35-ти до 45-ти лет, трудившиеся в маленьком, уютном цеху киностудии, обсуждали то, когда и как состоится празднование очередного дня рождения. На сей раз обсуждали грядущий день рождения у новенькой, недавно пришедшей сотрудницы - невысокой, субтильной Майи, которая не хотела его справлять, так как не любила всё то, что напоминало ей о возрасте. Она усиленно молодилась, со своей комплекцией смотрелась девочкой, говорила, что ей 19-ть лет, и давно дни рождения не справляла. Однако, на новой работе, как говорится, «что-то пошло не так». Неформальный лидер коллектива - рыженькая, конопатая Настя, выросшая в детском доме и жившая по тамошним понятиям, возмутилась:
- Ты что, зажать хочешь свой день рождения, что ли?! Не хорошо ты себя ведёшь. Когда пришла, то не проставилась, что значит, не прописалась, но тебе никто слова не сказал, дескать, не знает девочка. Ты, между прочим, в коллективе живёшь, а это - твоя вторая семья, и празднуем мы, не то, что ты стала старше на год, а тот факт, что ты появилась на свет! Твоё рождение, а не старение! Читать далее
Это цитата сообщения Писатель_Ари_Шер Оригинальное сообщение
Церковь Иоанна Богослова в селе Красное. Интервью с художником Анной Ягужинской, проработавшей в этом храме с 1992-го по 2000 г.
Храм Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы имеет интересную историю до октябрьского переворота, и об этом рассказано во многих источниках, но о том, что происходило там в 1990-е годы, когда тот храм вновь открылся (в нём был дом культуры, спортзал, типография и даже жилые помещения), нам расскажет художник-живописец Анна Ягужинская, проработавшая там 8 лет при самом первом настоятеле.
- Здравствуй, Анна, не терпится услышать твой рассказ о том времени, когда ты работала художником при храме Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы. Расскажи нам, пожалуйста, о том, с чего вся эта твоя эпопея начиналась.
- Здравствуй, Ари. Очень рада твоему интересу к тому сложному периоду жизни храма Иоанна Богослова в селе Красное тогда ещё - Московской области, Подольского района, а теперь уже - Москвы, хоть и "новой". Это случилось в 1992-м году, когда я пришла на 1-й курс Московского Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. В ПСТГУ были знающие, интеллигентные преподаватели, сильные специалисты, профессора, мне очень нравилось там учиться, и было там много интересного. Училась я там 6 лет – с 1992-го по 1998-й годы.
- А почему ты выбрала именно этот вуз?
- Всё просто, Ари. Я могла бы изрядно покритиковать институт Сурикова, но не буду, потому что даже если бы мне бы удалось его закончить, то я бы там получила… образование, а, вот, в ПСТГУ я получила… профессию! Это важно, но дело не только в этом. Вуз для верующих, православных людей, а я верую и задумала расписать храм, а в те годы они массово восстанавливались из руин, поэтому и решила там научиться монументальной живописи (фреске), а церковь я уже присмотрела.
- Анна, а как ты попала на работу в эту церковь?
- В 1991-м году друзья привели меня в сельский храм, где я познакомилась со священником, Михаилом Дмитриевичем Тараном, который и стал потом моим работодателем и непосредственным начальством. Оказалось, что он ещё и учился со мной в одном вузе. Прежде, чем брать меня, слишком юную, на работу, этот священник советовался со знающими людьми, а те сказали, что мои работы, которые они видели, достойные, и рекомендовали ему взять меня на работу, и тот принял меня на должность художника в свой храм. Так я стала работать в церкви Святаго Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова в селе Красное Новой Москвы. Читать далее