В жаркий день купила килограмм черешни в уличном ларьке.
И запах нагревшихся на солнце ягод напомнил мне давнюю историю.
Много лет назад ко мне на прием пришла женщина.
Она долго сидела, ничего не говоря, опустив голову и уронив руки.
Я тогда еще не очень долго работала психологом, но человеком была уже взрослым
и знала: так выглядит настоящее горе.
Решила даже не спрашивать ничего — пусть расскажет, когда сама сочтет удобным.
— Устала я, — наконец сказала женщина.
— Мне заведующая отделением велела к вам зайти. Сказала, у психологов свои методы.
Может, подскажете, где сил взять?
— Нет у психологов таких методов, — честно вздохнула я, еще не до конца позабывшая
свое базовое естественно-научное образование, и спросила:
— Но что у вас случилось?
— Сын у меня умирает, десяти лет от роду.
— Ох… —
У меня сбилось дыхание, хотя именно чего-то такого я и ожидала.
— А лечить?
— Нету больше ничего. Все врачи так сказали.
— Он в больнице лежит?
— Нет, дома. Сам попросился. Он у меня умный, учился хорошо, учительница всегда хвалила.
Слышит же, что вокруг него происходит.
Спросил: мама, я умираю? Мне бы, наверное, надо соврать, а я и разревелась, как дура.
И он, представьте, меня стал утешать: мам, ну ты не плачь, чего же, все когда-то умрут,
ну кто-то позже, кто-то раньше — это же ничего такого.
И попросил: «Давай тогда я лучше дома умру, мне там спокойнее будет».
Вот мы его и забрали.
И вот теперь она каждый час смотрит, как сын угасает, — представила себе я.
— У вас есть еще дети? — спросила и с ужасом ждала отрицательного ответа.
— Есть.
— Я выдохнула с облегчением.
— Дочке пять лет, она сначала спрашивала, когда братик встанет и поиграет с ней,
а теперь, видно, тоже что-то смекнула и не спрашивает больше. И не заходит к нему.
— Вы устали морально или за сыном тяжелый уход?
— За сыном — нет. Он спит много. Но есть еще моя бабушка, которая меня вырастила,
на другом конце города.
— А с ней что?
— Вы будете смеяться, — горько усмехнулась женщина, — но она тоже умирает.
Но ей-то хоть по возрасту.
— Вы за ней ухаживаете? Больше некому?
— Ага. Нет никого. Моя мать, ее дочь, в Сочи сейчас живет. С четвертым мужем.
А характер у бабушки всегда был резкий, командирский.
Она начальником участка работала, над мужиками, а там многие из лагерей, сидели.
Я пыталась нанять сиделку — двух она выгнала, две сами ушли.
Нет, говорит, мне нужно, чтоб ты, ты понимаешь как.
А из тех четырех одна даже медсестра была.
— Бабушка знает, что происходит с правнуком?
— Знает. И говорит: раз ему уже помочь нельзя, вот и выйдешь из квартиры,
съездишь к старухе, пока час едешь в метро, да в магазин,
да на людей смотришь — и отвлечешься чуток.
В логике бабушке отказать нельзя никак, мысленно признала я.
— То есть бабушка в здравом уме?
— Абсолютно. Всем бы так. Но вставать уже почти не может. Даже садится сама с трудом.
И главное — она практически ослепла. Но еще что-то пытается делать сама.
Падала три раза. Врач предлагал госпитализацию, а она сказала:
если отправишь меня помирать в богадельню, прокляну, так и знай.
Я боюсь. Да и понимаю ее — двигаться-то и видеть она не может уже,
а поговорить ей еще хочется, а чужой человек разве поймет, станет слушать?
А у меня уже руки трясутся и голова. И звон в ушах.
Спать ночью не могу, лежу и в потолок смотрю.
В метро недавно заснула и на пол повалилась, люди поднимали, неловко.
— А муж есть? Что-то говорит? Делает? — я решила прощупать ресурсы.
— Есть. Переживает тоже, конечно.
Работает допоздна специально — объясняет:
деньги ведь сейчас нужны и еще нужны будут.