У каждой женщины своя история любви,
Немного грусти в ней,немного счастья,
Немного фальши и немного чистоты,
Букет из чувств всех красок,мастей.
У каждой женщины есть в памяти сюжет,
Где счастье накрывало с головою,
Где ОН один ей заменял весь белый свет,
Где познакомил после её с болью.
У каждой женщины своя причина жить,
И силы находить,чтоб встать,когда упала,
У каждой женщины есть то,что не забыть...
А ведь для счастья нужно очень мало...
У каждой женщины сценарий свой,свой фильм,
Герой один,все остальные для массовки,
У каждой женщины есть вера:"Эта жизнь
Подарит ей сквозь дождь ещё немного солнца"
«Чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие…
Идеология! — это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твёрдость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки, и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почёт. Так инквизиторы укрепляли себя христианством, завоеватели — возвеличением родины, колонизаторы — цивилизацией, нацисты — расой, якобинцы (ранние и поздние) — равенством, братством, счастьем будущих поколений.»
Александр Солженицын. "Архипелаг ГУЛАГ"
1
Финальный матч двух теннисных суперзвёзд закончился посреди чудовищного гвалта, слёз, хохота и восторженного рёва толпы болельщиков, но мне было не до этого кавардака. У меня в ладони настойчиво звенел только что включённый мобильник, и было ясно, что со мной хочет срочно беседовать дядя Веня.
«Дядей Веней» мы называли главного редактора нашей газеты Вениамина Петровича. Я, надо признаться, неравнодушна к этому шестидесятилетнему толстяку, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте. Ну как, спрашивается, можно не любить человека, который две недели тому назад вызвал меня в свой кабинет и объявил: «Людочка, собирайтесь раз-два и отправляйтесь в Лондон.»
— Ку-уда!?
— В Лондон, столицу Великобритании. Вы слыхали, надеюсь, что Англия имеет столицу и что она называется Лондон?
— Слыхала.
— А что там ежегодно происходит теннисное сумасшествие под названием «Уимблдон», вы тоже слыхали?
— Вениамин Петрович, обижаете! Я ведь как-никак главный спортивный репортёр в нашей уважаемой газете.
— Ну вот что, главный репортёр! — билет на самолёт вам уже заказан. И лондонская гостиница среднего уровня комфорта тоже вам обеспечена. Счастливо!
Вот так я и оказалась в столице туманного Альбиона, высиживая на трибунах теннисных кортов по восемь-девять часов в день и борясь с двумя желаниями — с одной стороны, смыться в бар и выпить кружку пива, а с другой, срочно сбегать в туалет.
Но кроме этих вторичных поползновений было у меня и главное занятие: сидя на трибуне и держа на коленях свой ноутбук, лихорадочно печатать очередной отчёт для отправки в Москву. Башка у меня болела, шею почти сводила судорога от беспрерывных поворотов головы влево-вправо вслед за траекторией полёта мячика — и я просто не могла дождаться, когда эта теннисная вакханалия закончится… Я вообще не поклонница тенниса — особенно, в таких устрашающих дозах. Я даже красавец-Лондон не могла как следует разглядеть из-за чудовищной усталости.
Но вот это сумасшествие завершилось. И сейчас дядя Веня скажет мне по телефону: «Людочка, вы молодец! Собирайтесь. Жду вас послезавтра в редакции.» И я смогу вволю выспаться, не торопясь выпить утреннюю чашку кофе, переодеться, сесть, наконец, спокойно в двухэтажный туристический автобус, прокатиться никуда не спеша по всем лондонским достопримечательностям и отправиться в аэропорт.
Но вместо долгожданных слов дяди Вени, зовущих меня в Москву, я услышала такие слова: «Людочка, у меня есть для вас одно небольшое задание. Оно займёт у вас дня два-три, не больше. Вам надо будет съездить в городок Лоренсвилль — это в часе езды от Лондона, в устье Темзы — и встретиться с одной женщиной…
— С англичанкой? — осведомилась я.
— Нет, с русской. Её зовут — запишите! -— Зоя Иннокентьевна Зимина. Коренная москвичка восьмидесяти лет. Живёт в Англии шесть лет — с девяносто четвёртого года.
— Чем она нам интересна?
Вениамин Петрович помолчал.
— Да как вам сказать… Женщина как женщина… Ну прожила всю жизнь в Москве; ну уехала к сыну, крупному бизнесмену, в Англию; ну занимается в Британии благотворительностью… Но поверьте моему нюху журналиста с сорокалетним стажем! — там, в биографии этой исключительно интеллигентной старушки, таится что-то необычное, что-то из ряда вон выходящее.
— А она на самом деле «исключительно интеллигентная»?
— О да! Московский университет, философский факультет; долголетняя профессура в нескольких институтах; свободно владеет четырьмя языками; опубликовала более двадцати научных статей; прекрасно играет на фортепьяно; рисует маслом и акварелью… Как вы считаете? — этого достаточно для определения «исключительно интеллигентная»?
— Да, пожалуй.
— И вот эта вполне обеспеченная женщина, вместо того, чтобы спокойно доживать свой век, стоит с колокольчиком на улицах Лоренсвилля и соседних городков, одетая в красный фирменный костюм «Армии Спасения», и призывает прохожих пожертвовать пару шиллингов в помощь беднякам. Вы знаете, Людочка, что такое «Армия Спасения»?
— Мне кажется, я встречала это словосочетание у Ремарка.
Из моего мобильника послышался смешок дяди Вени.
— Для спортивного репортёра, — сказал он, — вы удивительно начитаны.
— Вениамин Петрович, не ехидничайте! — парировала я. — Я тоже окончила Московский университет, хоть и не играю на фортепьяно.
Олег ехал на работу в каком-то приподнятом настроении. Последний год поводов для радости не было, никаких. Жена наставила, как говорится рога, с партнёром и лучшим другом, Пашкой.
Вот так Пал Палыч стал обладателем половины фирмы и жены- красавицы. Да жена была друга, его Олега, Пашкиного лучшего друга.
Фирма была детищем Олега, он жил там, спал буквально на работе вот и проспал.
Голова у Олега работает, после всех разводов, разделов, делёжек, после тоннами потрёпанных нервов, угроз, ненависти, после отчаяния и безысходности, он вновь с головой окунулся в работу.
Дело пошло на лад. Он продал вторую половину первому предложившему более - менее приличную сумму.
Выслушал от бывшей любимой женщины тонну гадостей, что он должен был сначала предложить им, а потом уже кому-то левому.
Пережил и это.
Олег всегда был такой, фонтанировал идеями, вот и в этот раз, немного отошёл и понял что сойдёт с ума, если не займётся чем-то.
Вот и занялся, пекарню открыл.
Знакомые косо посматривали, кто-то в глаза говорил что не серьёзно это, думали что Олег потерял хватку, постепенно липовые друзья, которые и дружили только из-за статуса, отвалились.
Осталась парочка проверенных, они просто не лезли к нему, обходили скользкие темы связанные с Пашкой, с бывшей женой и с новым бизнесом.
Олег в глубине души знал причину своего приподнятого настроения, знал и боялся себе сказать об этом.
Примерно недели две назад, он увидел новое лицо у себя в пекарне.
- Кто это? - спросил он Марину Владимировну, бухгалтера, управляющую и вообще вторую маму. Она ушла вслед за Олегом, с высоко оплачиваемой работы.
- Да ну их, - отмахнулась она, - я с тобой привыкла, ничего Олег Сергеевич мы с тобой и не через такое прошли.
Итак, Олег увидел новое лицо и спросил кто это?
Это девочка новая, она может на кассе работать.
- Ага...
- Да.
В обращение вводили кассовые аппараты и не многие могли похвастаться этим умением. Ждать пока отучаться по три года девчонки, поступившие на эту специальность, у Олега не было времени.
Он решил открыть небольшое кафе при пекарне, даже не кафе, кофейня, на три столика.
Он немного поспрашивал девчонку и удостоверившись что она знает, о чём говорит, успокоился и велел оформлять официально.
Олег всё чаще слышал смех из цеха, даже Марина Владимировна и то будто повеселела и стала как-то мягче что ли.
Народ в кафетерий шёл, всем нравилось.
- Надо расширяться, - как -то сказала Марина Владимировна, иду сегодня, а у нас очередь стоит, на улице.
Олег задумался.
- Нужно не расширяться, а такие маленькие кофеенки по городу открывать, - сказала Полина и покраснела, вроде бы её никто не спрашивал, а она...
- Что вы имеет в виду, Полина?- заинтересовался Олег.
- Я просто думаю зачем усовершенствовать то, что совершенно. У нас сейчас есть контингент, которому нравится именно такое расположение, такие объёмы. Они готовы ждать в очереди, чтобы попасть к нам, попить кофе или чай с нашей выпечкой, посидеть в этой атмосфере.
А если начнём расширяться, придётся закрыть на какое -то время, опять же пропадёт атмосфера.
- И что же вы предлагаете, Полина.
- Открывать такие же, маленькие, во всех районах города, сделать... сеть.
- А девчонка в чём-то права, - глядя на Олега, задумчиво говорит Марина Владимировна.
Олег всё чаще ловит себя на мысли, что ему начинает нравиться эта неугомонная хохотушка и болтушка, она так разбавила их серьёзный коллектив.
Работали у него взрослые, пожившие женщины, им не до хиханек, они строго знали своё дело и делали всё по ГОСТу.
А тут, колокольчик такой завёлся, что даже тётушки из цеха подобрели лицом, стали улыбаться и шутить.
Однажды он заглянул к ним после закрытия, что-то задержался на работе.
В кофейне был выключен свет, стулья подняты на столы, пахло чисто вымытым полом, за перегородкой раздавался смех.
Олег заглянул в подсобное помещение и очень удивился, сидят, чай пьют, болтают о чём-то, хохочут.
Вот его заметили.
- Проходите, Олег Сергеевич, мы тут тестируем булочки новые, между прочим по Полинкиному рецепту.
- Не, по-бабушкиному, это она меня научила, - говорит девушка, Олег замечает на её лице здоровую ссадину.
Он садится на предложенный стул, берёт налитый чай и смотрит на Полинку.
- Вы что, подрались с кем-то?
- Это? Неее, это я с кавказцем же гуляла. а вы не знали?
- Нет, - напрягся немного Олег, - я не в курсе вашей личной жизни, уж извините.
Она косо посмотрела на него.
- А при чём тут личная жизнь? Меня сосед попросил, это его кавказец, просто сосед ... приболел, и не мог за ним поухаживать. Я часто с ним гуляю, он привык ко мне уже.
По началу рычал, косился, рядом не хотел идти, всё сбежать от меня норовил, но я его цепко держала.
А тут вечером опять попросил, ну я пошла с ним
ТЫ, ЧУДО, ЖЕНЩИНА!!!
Когда тебя качает... от усталости,
...Когда потерян счёт твоим... делам,
Не позволяй себе рыдать... от жалости,
...Не дай сложиться, двум твоим ... крылам.
Иди вперёд, собой любуйся... милою,
...Не унывай, открыта будь... добру,
И поднимись, над суетой... постылою,
...Любуйся , солнцем, небом... поутру.
И все свои проблемы, ... неприятности,
...Ты, вдруг забудешь ... стоя у зеркал…
Смени прическу... и, побольше яркости…
...То, что устала ... кто тебе, сказал?
И все дела... – они, тобой придуманы,
...Пора, себя, неспешно... разгружать:
Казаться, слабой... оставаясь, сильною,
...Простая истина... но надо её знать.
Ещё , ты помни, что ты... чудо – женщина!
...Что ты, прекрасна... и душой светла,
Тебе, счастливой быть... судьбой, завещано-
...Не опускай, прекрасных... два, крыла!!!
( интернет)
Мы с Сашенькой ровесники, учились в одном институте. Поженились на третьем курсе, свадьбу праздновали всем потоком — человек двести было. Уехали тогда за город, накрыли целую поляну: сосиски, отварной картофель, соленые помидоры, огурцы, квашеная капуста — мне мама их тогда присылала в общежитие. Ну и водка, конечно. Шашлыки жарили, пили, пели, целовались. Знаете, как целовались мы тогда? Губы болели потом — опухшие, дотронуться невозможно, и он, Сашенька, не выпускал меня ни на минуты. Целовались как дышали, захлебываясь поцелуями. Костер, палатки, гитары… Такая красивая свадебная ночь у нас была! Небо черное, звездами запорошено, луна как фонарь огромный, желтым светом поляну заливает, и запах сосновый. Комары гудят будто трубы заводские. И я, в платье невесты, на лесной поляне, свечусь под луной.
Боже, какие мы были счастливые, легкие, невесомые просто! Возьми нас, подбрось и мы полетим к звездам сами. Столько в нас чистоты этой было и прозрачности — даже в захмелевших и пропитанных дымом.
Сашенька смешной был, лопоухий, чернобровый. Смотрел на меня будто съедал глазами. А я брала его лицо в руки и покрывала поцелуями — быстро-быстро, всё лицо, потом спускалась ниже-ниже-ниже, чтоб ни одной клеточки незацелованной на нем не осталось… Я никого больше в жизни так не целовала. Ну, детишек, может, маленьких… хотя нет — другие, совсем другие то поцелуи. У нас ведь двое деток родилось — девочка и мальчик, один за другим.
Мы с Сашенькой жили очень хорошо, очень. Я раньше даже не могла себе представить, что два человека могут так ладно проживать — мы не ссорились, не ругались, даже голос не повышали. Будто обо всём договорились с самого начала, и не было у нас разногласий никаких.
Потом внучка наша родилась, и мы рано стали дедушкой и бабушкой. Тогда Сашенька попросил меня — а можно, чтоб меня не называли «деда», просто Сашей? Ну ладно, говорю, я попрошу. Так я стала баба Вера, а он остался Сашей. Мы шутили сначала по этому поводу, да и привыкли потом.
И я, и Сашенька работали много, а вечерами и по выходным помогали с внучкой. Жизнь шла, как картинки в окне бегущего поезда меняются — работа, дача, вечера вдвоем, семейные праздники, встречи с однокурсниками…
А потом как-то пришел Сашенька с работы хмурый, в плохом настроении. Я чувствовала обычно его всегда очень, можно ничего не говорить. Но в последнее время он стал грустным, нервным, и я не понимала, почему, а он и не объяснял. А тут вижу, что совсем мрачный. На работе, думаю, конфликт большой, может. Но не пристаю до поры до времени, чтоб не раздражать, сам расскажет. Суечусь вокруг него, на стол тарелочки с едой ставлю, чего-то там лопочу легкое, необременительное, когда и отвечать не надо. Вдруг поймал меня за руку:
— Сядь, Верунь.
— Я ж чай еще не налила.
— Нет, сядь, сядь, пожалуйста.
Я села. И чего-то нехорошо мне так стало. Прям будто кто-то начал пылесосом душу из меня вытягивать — живот подвело, сердце застучало, слышать даже хуже стала от грохота этого.
— Что, Сашенька, случилось? Неприятности на работе?
— Да нет.
— Господи, да что ж? Болит у тебя что-то?
— Нет, Верунь, — он руку мою сжал и смотрит. А у самого в глазах слёзы стоят.
Я и заплакала. Он слезы мои вытирает:
— Что? Что ты плачешь? Я ж еще ничего не сказал.
— Говори быстрее, — прошу. А у самой и ладонь онемела в его руке, и двинуться не могу, такая слабость.
— Вер, Веронька моя, Верунь… прости меня. Нет, то есть не надо меня прощать, это понятно — нет мне прощения, я знаю. Веронька, у меня другая ведь есть. Замуж хочет за меня. Другая, понимаешь?
— Нет, подожди… Как это? А ты что ж?
— Я… Верунь… Я… Я обещал жениться на ней, она просит.
— Просит? А я, Сашенька? А я как же? Саш? Я тоже ведь… вот она я — живая еще, я тоже, тоже есть…
— Прости, Веронька. Я всё знаю про себя — я гадкий, плохой, подлый, хуже не бывает… не возражай, пожалуйста… но, но я люблю ее… Наверное, люблю… Может, очень даже, прости. И обвенчаться она просит. Даже сначала обвенчаться.
— Ты верующим стал, Сашенька?
— Она так просит…
— Она моложе? Сколько ей?
— Да, моложе. Ей тридцать два, на двадцать лет она нас с тобой младше. Ребеночка хочет от меня, просит у меня ребеночка… Ей пора, возраст уже.
И ушел. Я плакала много. Но при нем больше не плакала, нет — тогда только, тем вечером, и всё. Я подумала, зачем создавать весь этот ужас вокруг? Я не хочу, чтоб он меня ненавидел. Я не хочу перечеркнуть все эти годы нашей счастливой жизни, пусть вспоминает их с теплотой. Тем более дети есть, внучка, значит, мы родные уже навсегда. Так ведь?
Самое неприятное было, что новая жена Сашеньки стала приходить вместе с ним ко всем нашим общим друзьям, которые остались еще со студенчества. И несколько раз мы сидели за одним столом — наши однокурсники с женами-ровесницами, Сашенька, я и его молодая жена. И, конечно, все сравнивали. И он сравнивал, понятно. А она была красивая. Потому что молодая.
Элегантный молодой человек, прохаживающийся по фойе Большого театра, был очень хорош собой: с иголочки одетый, ростом под два метра, с красивым породистым лицом и щегольскими усиками. В купеческом свете его звали Костя Большой, а дома - детским прозвищем Кокося.
Он раскланивается со знакомыми, улыбаясь дамам. Матери подталкивают локтями дочек: улыбайся, дурочка! Стреляй глазками! Не теряйся, завидный жених пропадает!
Изображение использовано в иллюстративных целях
Те старались вовсю - такому красавцу любая будет рада. Но молодого Костю Алексеева не интересуют купеческие дочки. Купчихи шепчут: так и останется ветреный красавец в холостяках.
Кого ему только не сватали, а все попусту. Купчихи шепчутся: "Костя хочет срывать цветы удовольствия".
— Что такое "цветы удовольствия", маменька?
— Не спрашивай, душенька. Это тебе знать еще рано!
Если на картине красивая хрупкая девушка в элегантном темном платье сидит на стуле или кушетке, и написана в профиль — это скорее всего американский живописец Гарри Уилсон Уотроус (1857-1940) поработал. Впрочем, для такого выбора ракурса у него были причины. Читать далее
Этого ребенка не ждали. Собственно, о его существовании Наталья вообще не подозревала. До того вечера, когда муж Степан за чашкой чая, странно потупился и сказал, что им надо серьезно поговорить, она просто жила. С маленькими своими радостями и печалями. Как-то пролетело почти двадцать лет брака. Вырастили дочь, отпустили в другой город — Ксения поступила на менеджера, на бюджет не прошла, но они могли себе это позволить. Теперь, когда дочка была самостоятельной, Наталья надеялась немного… пожить и для себя, как бы эгоистично это ни звучало! Тем более, что северные вахты Степана, дослужившегося до долгожданного повышения, обещали хорошую прибавку в семейный бюджет.
И тут, нате вам! Оказывается, ее тихоня Степан, почти десяток лет назад в одной из командировок влюбился. Так, ничего серьезного. Белые ночи, она с русой косой и юной верой в чудеса…
- Все с тобой понятно, - сказала Наталья, демонстративно вылила недопитый чай в раковину и принялась зло мыть посуду. Она всю жизнь жила без особых страстей. И это ее вполне устраивало. Но сейчас внутри что-то такое грызло… чуждое, обидное, щиплющее в глазах.
На самом деле, конечно, ничего понятно не было.
Та, юная и северная, недавно скончалась. Ее родня — люди сами уже немолодые, решили исполнить последнюю волю и найти отца ребенка. Оказалось, это пацан. Зовут Славик и ему шесть лет. Ему негде жить. То есть, если не возьмут, то определят в детдом… Но разве так можно с родной кровью?
- Все с тобой понятно, - повторила Наталья, с грохотом опустила последнюю тарелку на сушку и повернулась к мужу. Руки в бока. Наступил решающий миг — дать волю тому, чуждому, истеричному, что рвалось наружу, или по старинке мужественно принять очередной выверт судьбы и разбираться со всем по ходу дела.
- Забираем! Раз уж ты теперь молодой папаша… - приложив напоследок, вышла из кухни. И дверью хлопнула так, что стекло жалобно звякнуло.
Но на следующее утро все потекло как обычно… то есть, были новые хлопоты и они заняли не одну неделю. Требовалось оформить так много документов, согласовать все… К счастью — пришла весна. А это Наталью всегда как-то успокаивало. Дарило надежду.
Правда, в тот день, когда на пороге появился тот самый Славик, все надежды рухнули. Потому что он до ужаса был похож на мужа в детстве. Тот же курносый нос, вихрастый чуб и привычка шаркать ногами.
Дочери Наталья сообщила обо всем лично. Она боялась, что та отвернется от папаши за предательство, но та восприняла все на удивление спокойно… «В меня пошла!» с горечью подумала Наталья.
И вот теперь Славик будет жить с ними. Наталья заранее договорилась с мужем, что не будет злой мачехой. То есть накормит, напоит, проследит чтоб ребенок был чистым и порядочно одетым, но… вот только на телячьи нежности не рассчитывайте оба, пожалуйста! В конце-концов, у него была мать.
- А я — чужая тетка. И стара для всего этого, - хлопнула рукой по столу Наталья. - И потом… мы, конечно, найдем врача, чтобы занимался… раз уж он… такой.
Славик был действительно не таким как все. Он не мог говорить. Когда-то умел, а потом потерялся в четыре годика на прогулке в лесу во время грозы и с тех пор не проронил ни слова.
- А какой он? Нормальный пацан.
- Нет. Он, уж погляди в глаза правде, отстает в развитии. Молчит. Только смотрит. Я его за руку взять хотела, он что сделал, а? Нормальные так не делают!
Степан пожал плечами. На попытку сблизиться сын с незнакомой тетей сын разревелся и залез под стол, где просидел битый час.
- Ему просто нужно к тебе привыкнуть…
- Нет уж! Ему просто нужно жить. Понимаешь? Твой сын. Живет с нами. Я пока еще хозяйка в этом доме и пригляжу за ним. Но на большее… Ни рассчитывайте!
- Наталья, ты чего? - мужчина развел руками, жалобно посмотрел. - Мы же на вахту со дня на день!
- И что? - недобро усмехнулся. - Не съем я его, не бойся!
Наталья не забыла, как нужно обращаться с детьми. На завтрак Славик получал обычно кашу, причем, пшенную — манную не любил, а заставлять Наталья, конечно, не стала. Оказалось, парень умел заправлять свою кровать и даже собирать игрушки вечером. Он любил разглядывать картинки в книжках и собирать машинки из конструктора.
Пока Наталья хлопотала на кухне, он самостоятельно подтаскивал стул к окошку, забирался на него и прижавшись носом к стеклу, оставляя на нем запотевшее пятно от дыхания, смотрел на улицу.
- Гулять пойдем?
Неизменно спрашивала Наталья, на что мальчик пожимал плечами, глубоко вздыхал и кивал. Вообще у него было полно маленьких ритуалов. Чашку развернуть ручкой именно так, кашу перемешать три раза по часовой стрелке. Наталья морщилась на эти странности, но не вмешивалась… что с парня со странностями взять? Пусть врачи разбираются.
А еще она взяла за правило не прикасаться к Славику лишний раз. Погладить по голове, взять за руку лишний раз, если только не дорогу переходят? Да ни за что! Сказала однажды, что без телячьих нежностей обойдутся, так тому и быть!
В половине восьмого утра к Фонарным баням подъезжает старенький москвич. Из него выскакивает тщедушный человек в надвинутой на лоб кепке, обегает машину и распахивает дверь. Сперва показывается несгибающаяся нога, потом правая рука с палкой, кудлатая голова, левая рука с палкой и, наконец, подтянув вторую ногу, из машины вылезает вся Зинка, большая, грузная, с бисеринками пота над верхней губой.
— Езжай, Фёдор, я доберусь, — приказывает она звонким голосом.
Но Фёдор идёт рядом до подъезда, и только убедившись, что ни лужи, ни скользкий тротуар больше ей не угрожают, придерживает дверь и возвращается к машине.
Широко расставляя палки и неуклюже переваливаясь, Зинка поднимается на один пролёт лестницы, где в душном закутке, именуемом «парикмахерской», ей предстоит провести рабочий день. Зинка — знаменитая на весь район маникюрша, гордость Фонарных бань. Хотя, кроме неё, в парикмахерской работают ещё два мастера, в коридоре скопилась очередь — дожидаются Зинаиду. При её появлении возникают подобострастные улыбки, но она, не здороваясь, ковыляет мимо, входит в комнату и ставит в угол свои палки. Кряхтя, снимает пальто, кофту, юбку на пуговицах и надевает белый халат прямо на сорочку. Потом усаживается за свой столик и минуты три сидит неподвижно с закрытыми глазами. Обе Зинкины ноги отрезаны выше колен и протезы плохо справляются с её тяжёлым телом. Но вот она отдышалась, улыбнулась и хлопнула ладонью по кнопке настольной лампы.
— Кто там первый, дамочки, пожалуйте!
Зинкино лицо, раз увидев, — уже не забудешь. Захоти тщеславное человечество похвастаться перед инопланетянами, оно послало бы её в космос как эталон земной красоты. А если бы волею судьбы родилась Зинка в Калифорнии и болталась бы на пляже в Санта-Монике или слонялась по барам, покуривая травку, — её непременно заметил бы какой-нибудь голливудский продюсер. Придумал бы Зинке экзотическое имя вроде Бо Дерек, снял бы с ней фильм «Игра с тенью», и её портреты с семизначными цифрами дохода не сходили бы с обложек «People» и «Vаnity Fair».
— Когда она выходила из дома, — разоткровенничался как-то в гостях подвыпивший Фёдор, — и дождь кончался, и ветер стихал, и собаки переставали гавкать. Королева!
— Давай, ври больше… — подзадоривала Зинка мужа. — Как же ты, голубчик, домой меня повезёшь, коли так нализался?
— На руках, матушка, на этих самых, — Фёдор протягивал к ней руки, и Зинка улыбалась, бросая на мужа насмешливый и ласковый взгляд.
«На руках, на этих самых» внёс Фёдор Самохин двадцать лет назад в свою коммунальную квартиру будущую жену Зинаиду Рябинкину, безногую Зинку, обрубок с лицом богини. Положил на постель, встал на колени рядом и гладил, и целовал её руки, пока застывшее Зинкино лицо не сморщилось, став беспомощным и жалким, и по щекам не покатились слёзы, устремляясь за ворот больничной рубахи. Два месяца он, отшучиваясь, сносил её проклятия, купал, кормил, переодевал. И ночью, постелив на пол возле кровати матрас, дремал, как пёс, прислушиваясь к каждому Зинкиному вздоху.
И только, когда она впервые прошлась на новых протезах от двери до окна и обратно, постанывая от боли и матеря Фёдора на чём свет стоит, — впервые напился и, уронив голову на стол, навзрыд заплакал.
Зинка родилась в Ленинграде за два года до войны и в блокаду осталась сиротой. Её перебрасывали из одного детского дома в другой, пока она люто не возненавидела запах детдомовских столовых, байковые застиранные одеяла, лица воспитателей, среди которых не различала добрых и злых, сердечных и равнодушных. Сколько раз убегала — не помнит. Хвасталась, что её фотографии «трудно воспитуемого подростка» хранились во всех привокзальных отделениях милиции от Архангельска до Алушты.
— Не миновать бы мне колонии, кабы не Шура, царствие ей небесное, а я — тварь неблагодарная… — И Зинка, запрокинув голову, хохотала, и чистый звонкий её смех разносился по Фонарным баням.
Шура, дальняя родственница отца, разыскала Зинку, когда той было шестнадцать. Взяла к себе, отдала в вечернюю школу — для дневной Зинка была переростком.
— Ох, и тусклая была баба, одно слово — бухгалтер. Да нет, она меня не обижала, но, только как посмотрю на неё, — зубы от скуки ломит.
Через год у тётки появился хахаль. И Зинка его отбила.
— Ума не приложу, на кой он мне сдался, — ни кожи, ни рожи… Видно, натура такая шкодливая… Как-то раз она нас застукала. Ему — фингал под глаз, а меня за волосья оттаскала и выбросила на лестницу… Но с вещами — швырнула следом пальто и боты. Мой кавалер оказался «лыцарем». «Не переживай, — говорит, — Зинаида, Шура отойдёт и обратно пустит, а я тебе не поддержка, сам в общежитии втроём в одной комнате». Сунул мне тридцатку и сгинул. Больше я его и не видела.
Два дня проболталась Зинка на Московском вокзале, высматривая подходящего проводника, чтоб посадил без билета на какой-нибудь южный поезд, а на третий — встретила в буфете короля Лиговки Лёньку Орлика. И стала Зинаида его подругой.
В жене Сергею нравилось решительно все. И то, что она худая и почти нет груди. И то, что она совсем, казалось, бескровная и бледная. И личико остренькое и скуластое. И длинноватый тонкий носик. И глаза такие зеленые и бездонные. И русые прямые волосы, всегда собранные в пучок. И то, что ее зовут необычным для деревни именем Поля. И несмотря на то, что с тех пор, как он привез ее из райцентра в свою деревенскую избу, прошло почти двадцать лет, он все еще с ума сходил в ожидании ночи с ней, когда она с утра, каким-то ведомым только ей способом, давала понять, что сегодня ночью ей хотелось бы близости.
Весь день он ходил радостный: и работал на своем тракторе радостно, и подмигивал всем подряд, и даже пытался шутить с односельчанами, что делать у него выходило плохо, неуклюже, и он это знал. Но все равно не удерживался и шутил.
С годами близость между супругами стала случаться реже, но совершенно не утратила привлекательности. Сергей млел при одной мысли, что он скоро поцелует жену в шею, а она громко выдохнет, и это будет означать, что вот, да, она любит и хочет его. Как всегда.
В деревне их браком реже восхищались, а чаще завидовали. Особенно женщины. Сергей не пил и много работал.
Хозяйка, в деревенском понимании этого слова, Поля была плохая. Ни скотины, ни огорода не держала. А только выращивала астры в палисаднике, да и все. Но Сергею было все равно. Все, что он любил, Поля готовила из продуктов, привезенных автолавкой. И готовила вкусно.
Она любила его и искренне гордилась сильным, трезвым и всегда влюбленным в нее мужем. Требуя от него только одного: чтобы он называл кетчуп - кетчупом, а не "кепчуком", как привык, и не смел называть табуретку "тубареткой".
Она была совсем слабенькой. Вместе с тем, местные врачи не находили у нее никаких болезней.
Поля любила ходить по ягоды. И однажды с полуупреком сказала Сергею: "Вот жаль, что у нас мостика нет. Трудно в поле ходить через речку-то". Сказала и забыла, пошла с ведром по ягоды.
А Сергей не забыл. Он скорее удивился. Ну, что такого трудного? Поколения и поколения деревенских женщин ходили вброд. А ей, видишь ты, трудно. Он покачал головой и задумался, глядя ей вслед, и, сам того не сознавая, привычно восторгаясь, как грациозно она несет ведро, держа его чуть на отлете...
Пока она ходила по ягоды, он съездил в совхоз и выпросил у директора досок. Немного - директор быстро уступил. Два бревна Сергей выпилил из брошенной покосившейся избы на краю деревни. И из этого всего сколотил для Поли мост.
И когда она возвращалась с ведерком малины, то увидела мост и сидящего рядом с ним Сергея и поставила ведро у речки, а сама медленно, словно модель на подиуме, прошлась по мосту. И на середине вдруг бросила на Сергея быстрый взгляд и подмигнула. Сергей сглотнул. Она выглядела так величаво-победно! Будто королева, которая благосклонно взирает на своего влюбленного пажа. И когда она подмигнула, то Сергей подумал, что, вероятно, у них опять будет замечательная ночь...
Но вечером случилось несчастье. Поля перебирала ягоды и вдруг упала в обморок. Упала тяжело, с таким грохотом, какой невозможно было предположить от падения худенькой женщины. Сергей почему-то сразу понял, что это не шутка, не женский обморочек, что случилась какая-то ужасная беда.
Он вызвал скорую из райцентра, а потом осмотрел Полю. Она дышала. Ровно и спокойно. Только глаза закатились, и видны были одни белки. Он поднял ее на руки и понес в баню. Там он снял с нее мокрый халат и стал обтирать теплой водой и полотенцем. Поля пришла в себя. "Что ты делаешь? - спросила она. - Что со мной?". И, увидев халат, заплакала: "Как стыдно! Ой, как стыдно!"
"Что ты, елки-палки! - Сергей не знал, что сказать и тоже заплакал. - Сейчас доктор приедет".
Он вытер ее и отнес домой. И она, такая хрупкая, лежала, прижавшись к нему всем телом и головой. И только ноги свисали безвольно с его руки.
- Ну, может, надо будет немного и полечиться, - сказал доктор из районной поликлиники и сделал укол.
Лечение заняло не больше года. После чего Поля умерла в больнице от рака крови.
Это был ужасный год. Обмороки стали частыми. Сопровождались они временной потерей памяти и многими другими неприятными последствиями, так что смерть стала облегчением для нее. А для него...
Поминки всей деревней кончились песнями и дракой. В которой Сергей не участвовал. Повинуясь какому-то трудно осознаваемому чувству, он пошел туда, где видел свою жену в последний раз здоровой. К мосту.
За тот год, пока Поля болела, он ни разу не был здесь. И вот теперь он увидел, что мост сожгли. Сделал это кто-то из тех, кто сейчас сидел на поминках. Обугленные остатки досок торчали, как гнилые зубы, черные бревна были сдвинуты и с одного берега упали в воду.
Вся боль, которая год копилась у него внутри, вдруг сосредоточилась здесь, и ее единым выражением был разрушенный и сожженный мост. Он быстро зашагал обратно к дому. Виновник сидел там. Оставалось узнать кто и...
Что будет делать и как узнавать, он не знал. Любой, любой
Я изо всех сил старалась сдержать непрошеные слезы. Тщетно... Он играл потрясающе трогательно и талантливо, и даже стук колес поезда не мог помешать его льющейся, словно из сердца, музыке. Люди в электричке замерли, боясь нарушить то особое очарование, что царило в салоне. Даже малыш, который до этого безудержно плакал, что-то требуя, перестал капризничать и широко открытыми глазами смотрел на человека средних лет, с виду ничем не примечательного, но дарившего людям свое искусство. О чем плакала его скрипка? Возможно, о трудной не сложившейся судьбе музыканта, которому приходится зарабатывать на хлеб насущный, играя в поездах и на улице. Или о несчастливой любви, о далекой возлюбленной, которая оставила глубокий след в душе этого человека на всю жизнь? А может, она плакала о его матери, умершей от тяжелой неизлечимой болезни... Она не плакала, его скрипка, она рыдала. Казалось, в ее звучании воплотилась вся скорбь человеческая, а он все продолжал играть, извлекая из инструмента волшебные звуки. Это был уже не просто инструмент, он превратился в живое существо, рассказывающее людям о своей боли, и музыкант, словно слился с ним в едином порыве передать эту боль. Как долго это продолжалось? Не знаю.... Казалось, время остановилось, все померкло перед совершенством настоящего искусства. Изменились вдруг лица людей, наконец, сбросивших свои маски! В них появилось то самое выражение, что делает их истинно человеческими, отстраненными от повседневных хлопот и всего наносного, навязанного обстоятельствами. Плач скрипки обнажил настоящую людскую сущность. Вот хрупкая старушка, слегка наклонила голову набок. Какие воспоминания навеяла ей музыка? Ее лицо безмятежно и прекрасно, оно стало вдруг почти молодым. Солидный господин прислонился к двери вагона и нахмурился. Интересно, о чем он думает, какая тоска гложет его душу? Маленькая девочка боязливо прижалась к матери, словно прося ее о помощи разобраться в том, что с ней происходит. Возможно, это первое ее впечатление от прикосновения к искусству. Кем она станет, эта малышка? Я встретилась взглядом с пожилой элегантно одетой дамой, она виновато улыбнулась и украдкой вытерла платочком набежавшие на глаза слезы. Молодая подруга музыканта, с пластиковым стаканчиком обходила пассажиров, и звон монет, грубо сливался с плачем скрипки. И было в этом что-то постыдное, низменное. Возможно ли, оценить и измерить деньгами те чувства, что подарил нам этот музыкант? Не мы ли все виноваты в том, что происходит? А позже машинист равнодушным тоном объявил название станции, поезд остановился, и уличный музыкант навсегда исчез из жизни всех этих людей, кому он подарил настоящее чудо - плач своей скрипки.
Carl Heuser (German, 1827-1892) Каждый портрет- шедевр.
Немецкий художник Carl Heuser.
Через века смотрят на нас через эти лица. Рассматривают нас, а мы их, таких далеких и таких близких, словно наших современников. Я поймала себя на мысли, что уже где-то когда-то в своей жизни видела их. Они мне знакомы. Люди были не так одеты, они жили, соответственно, в другую эпоху и в другой стране. Но лица… Лица их говорят сами за себя и выдают ту простую, но трудно постижимую мысль, что все в этом мире повторяется и вновь возвращается на «круги своя».Т.К.
Ни ужимок, ни скачков по сцене, ни нелепых одежд и причесок, ни скандалов, ни тайных и явных любовниц-любовников, ни пресс-секретарей и пиар-менеджеров - ничего. Только голос и хороший репертуар. И при этом бешеная популярность и всеобщая любовь народа: однажды в Ростове толпа встречающих артиста поклонников подняла на руки автомобиль "Волга", в котором он сидел... При всем этом Магомаев умудрился не спеть ни одной откровенной агитки про партию и комсомол, хотя героические песни в его репертуаре тоже присутствовали - "Бухенвальдский набат",например. Читать далее
РОМАШКИ ДЛЯ НАТАШКИ -Бааа!!!Ты что не погладила мое платье? И кто тебя просил убираться в моей комнате? Теперь опять ничего не найдешь!!! Недовольный голос внучки разбудил Наталью Ильиничну и заставил вздрогнуть. Она тяжело поднялась из кресла-качалки и поторопилась в гостиную. -От тебя одни неприятности!!! Ну вот зачем ты погладила эту блузку? Это ткань такая—мятая..Кошмар!!! Я опаздываю и все из-за тебя!!! Виола металась по квартире с возмущениями, на ходу разбрасывая за собой вещи. Наталья Ильинична стояла в дверях, прижав руки к груди, с виноватым видом. -Виолочка, прости…Я не знала..Я не успела… Внучка на секунду остановилась перед бабушкой. Ее красивое лицо было искажено злобой и неудовольствием. Презрительно смерив бедную женщину с ног до головы ,она процедила сквозь зубы: -Прав папочка—от тебя уже никакого толку, одни проблемы. Дом престарелых- вот твое место…Рядом с такими же, как и ты, выжившими из ума. Гневно хлопнув дверью, Виола скрылась в ванной. Наталья Ильинична так и стояла ,побледнев и еле сдерживая слезы. Спустя полчаса, внучка убежала в институт и в квартире воцарилась долгожданная тишина. Когда-то у нее была своя квартира, еще каких то пять лет назад. Но дочка с мужем решили заняться бизнесом, понадобились деньги. Дочь заливалась соловьем, обещая, что ей у них будет хорошо, квартира двухъярусная -места хватит всем. Она подписала документы и переехала к ним. Незаметно на Наталью Ильиничну сгрузили всю домашнюю работу, принимали это как должное и ,часто ,даже не замечали ее. И вот теперь—дом престарелых… Сердце болезненно сжалось, сбилось с ритма и зачастило. Она обессилено присела на табуретку и потянулась за лежащими в кармане таблетками. Надо все таки сходить в больницу…Приступы участились, таблетки и капли почти не помогают. Только вот когда? Еще столько домашних дел… -Бабуля, шевелись быстрее меня за тобой еще целая очередь стоит!!!Ты что уснула? Из задумчивости Наталью Ильиничну вывел голос кассирши. Неопрятного вида крашеная девица нетерпеливо постукивала длинными, с облезлым лаком, ногтями. -Господи, сказала она, пуская глаза под лоб,--как вы мне надоели. Сидите дома уже со своим маразмом, а не людям проблемы создаете. Зардевшаяся от такого хамства женщина начала торопливо выкладывать из корзины на ленту продукты. Из магазина Наталья Ильинична вышла с ощущением ,что на нее вылили ведро помоев. Ну какой маразм? Ей всего шестьдесят… Она была из тех женщин, которых возраст не портил. Стройная, волосы с проседью аккуратно собраны в узел на затылке, небольшие морщинки в уголках необычайно ясных голубых глаз. Наталья Ильинична совсем не выглядела маразматичной старухой и вот …такое отношение. Она шла по аллее домой, грустно опустив голову и не замечая никого вокруг. Во что превратилась ее жизнь?... -Наточка, здравствуй!!! Женщина удивленно оглянулась и опешила… -Саша?...Ты?...Не может быть!!! Перед ней стоял подтянутый пожилой мужчина, в дорогом кашемировом пальто. -Боже, ты все такая же красавица, как и сорок три года назад!!Как я рад тебя видеть. Глаза его светились счастьем от неожиданной встречи. Саша Рудницкий был ее школьной любовью с первого класса. Они взялись за руки на первом звонке и больше не разлучались до конца десятого класса. Влюбленный мальчишка охапками носил ей любимые цветы и называл Наташка-ромашка. Она смеялась ,целовала его и называла Сашка-ромашка. Они вместе делали уроки, ходили в походы, даже болели вместе. Все считали, что они обязательно поженятся. Но Сашиного папу перекинули в другую часть на Дальний Восток и он забрал семью с собой. Наташа плакала три месяца, писала длиннющие письма. Саша тратил баснословные деньги на телефонные переговоры и обещал приехать. Но постепенно письма стали приходить реже и в один прекрасный день –связь оборвалась совсем. Наташа поступила на искусствоведа и вскоре выскочила замуж и родила дочку. Муж был замечательным талантливейшим архитектором. Жили они хорошо и она не могла сказать, что семейная жизнь не удалась. Но он умер в пятьдесят от инфаркта ,а она так и осталась сама. -Я иду за тобой уже метров сто…Все никак не мог поверить, что это ты. Думал, а вдруг обознался? Мужчина шагнул вперед и обнял ее. -Как я рад…-повторял он. -Как я рад… Чай уже давно и безнадежно остыл, а они все никак не могли наговориться. Смеялись ,вспоминали детство и одноклассников. Казалось что нет этих сорока трех лет….На столе стояла ваза с букетом огромнейших ромашек и Наталья Ильинична, время от времени, бережно гладила белоснежные лепестки. -Вот так я живу…Имею свой бизнес за границей. Сын тоже в Америке обосновался ,сюда возвращаться не хочет. А я вот приехал —домой что-то захотелось, в родной город. И как повезло ,что встретил тебя. Александр Сергеевич держал ее руку в своей ладони и улыбался. -Да что я все о себе, да о себе…Как ты ?Расскажи… Домой Наталья Ильинична вернулась поздно. По-быстрому стала готовить ужин. Только взгляд то и дело возвращался к огромному букету ромашек. Впервые за несколько лет она улыбалась и была счастлива. К тому же
Сильная история о любви, которая заставляет задуматься23-07-2022 00:23
Сильная история о любви, которая заставляет задуматься. Больше всего его бесила её привычка поднимать руки вверх, лежа в кровати, и говорить: «Ну привет, солнышко! Сегодня должен быть отличный день». Простая фраза, но ее тощие руки и острое лицо раздражали его и портили настроение. После пробуждения он всегда подходила к окну и минуту смотрела в него. После этого снимала одежду и шла в душ. Как только они поженились, он с восхищением любовался её нагим телом, её свободой. Её тело и по сей день выглядело привлекающе, но видя жену обнаженной он испытывал отвращение. Однажды он даже хотел толкнуть ее, чтобы поторопить процесс «пробуждения», но собрал в кулак всю свою силу и только грубо сказал: — Поторопись, уже надоело! Она не торопилась жить, она знала о его романе на стороне, знала даже ту девушку, с которой ее муж встречался уже около трех лет. Но время затянуло раны самолюбия и оставило только грустный шлейф ненужности. Она прощала мужу агрессию, невнимание, стремление заново пережить молодость. Но и не позволяла мешать ей жить степенно, понимая каждую минуту. Так она решила жить с тех пор, как узнала, что больна. Болезнь съедает ее месяц за месяцем и скоро победит. Первое желание острой нужды — рассказать о болезни. Всем! Чтобы уменьшить всю нещадность правды, разделив ее на кусочки и раздав родным. Но самые тяжелые сутки она пережила наедине с осознанием скорой смерти, и на вторые — приняла твердое решение молчать обо всем. Ее жизнь утекала, и с каждым днем в ней рождалась мудрость человека, умеющего созерцать. Она находила уединение в маленькой сельской библиотеке, путь до которой занимал полтора часа. И каждый день она забиралась в узкий коридор между стеллажами, подписанными старым библиотекарем «Тайны жизни и смерти» и находила книгу, в которой, казалось, найдутся все ответы. Он пришел в дом любовницы. Здесь все было ярким, теплым, родным. Они встречались уже три года, и все это время он любил ее ненормальной любовью. Он ревновал, унижал, унижался и, казалось, не мог дышать вдали от ее молодого тела. Сегодня он пришел сюда, и твердое решение родилось в нем: развестись. Зачем мучить всех троих, он не любит жену, больше того — ненавидит. А здесь он заживет по-новому, счастливо. Он попытался вспомнить чувства, которые когда-то испытывал к жене, но не смог. Ему вдруг показалось, что она так сильно раздражала его с самого первого дня их знакомства. Он вытащил из портмоне фото жены и, в знак своей решимости развестись, порвал его на мелкие кусочки. Недержание - это проблема 72% женщин. Хотя лечится очень просто Подробнее Медики скрывали дешевую мазь, которая избавит от боли в суставах! Подробнее Эта дешевая таблетка действует эффективнее Виагры в сотни раз! Подробнее Они условились встретиться в ресторане. Там, где шесть месяцев назад отмечали пятнадцатилетие брака. Она приехала первой. Он перед встречей заехал домой, где долго искал в шкафу бумаги, необходимые для подачи заявления на развод. В несколько нервном настроении он выворачивал внутренности ящиков и раскидывал их по полу. В одном из них лежала темно- синяя запечатанная папка. Раньше он ее не видел. Он присел на корточки на полу и одним движением сорвал клейкую ленту. Он ожидал увидеть там что угодно, даже фотокомпромат. Но вместо этого обнаружил многочисленные анализы и печати медучреждений, выписки, справки. На всех листах значились фамилия и инициалы жены. Догадка пронзила его, как удар тока, и холодная струйка пробежала по спине. Больна! Уролог: "при слабой струе и частых мочеиспусканиях, прекратите по утрам.." Читать далее Мужу 59 лет, а секс с ним по часу 5 раз в день! Вместо вредной виагры съедает 1 чайную ... Читать далее На это можно смотреть вечно! 50 Like a Boss моментов снятые на камеру Читать далее Для похудения добавьте уголь в… — ВИДЕО Читать далее Он залез в Интернет, ввел в поисковик название диагноза, и на экране высветилась ужасная фраза: «От 6 до 18 месяцев». Он взглянул на даты: с момента обследования прошло полгода. Что было дальше, он помнил плохо. Единственная фраза, крутившаяся в голове: «6-18 месяцев». Она прождала его сорок минут. Телефон не отвечал, она расплатилась по счету и вышла на улицу. Стояла прекрасная осенняя погода, солнце не пекло, но согревало душу. «Как прекрасна жизнь, как хорошо на земле, рядом с солнцем, лесом». В первый раз за все время, которое она знает о болезни, ее заполнило чувство жалости к себе. Ей хватило сил хранить тайну, страшную тайну о своей болезни от мужа, родителей, подруг. Она старалась облегчить им существование, пусть даже ценой собственной разрушенной жизни. Тем более от этой жизни скоро останется только воспоминание. Она шла по улице и видела, как радуются глаза людей оттого, что все впереди, будет зима, а за ней непременно весна! Ей не дано больше испытать подобное чувство. Обида разрасталась в ней и вырвалась наружу потоком нескончаемых слез… Он метался по комнате. Впервые в жизни он остро, почти физически почувствовал быстротечность жизни. Он вспоминал жену молодой, в то время,
С этими словами Виктор Анатольевич направился к комнате допроса. В одной руке он держал стакан, а в другой - запечатанную папку с документами. То и дело проходящие мимо сотрудники говорили: «Добрый день, Виктор Анатольевич!» Некоторые даже слегка кланялись. Что тут сказать, дорогой костюм и элегантный галстук придавали следователю мужественность и подчеркивали его суровый взгляд.
- Виктор Анатольевич, - закричал прямо на его пути запыхавшийся юноша, недавно взятый на практику. – Там это… Борис Алексеевич как раз просил Вас позвать.
Кажется… (пытается отдышаться) невозможно.
- Нет ничего невозможного, - уверенно ответил Виктор Анатольевич и с гордым видом ускорил шаг.
У двери в комнату допроса стоял мужчина в белой потрепанной рубашке с заросшим лицом. Синяки под глазами выдавали в нем дикую усталость, а опущенная вниз голова и задумчивый взгляд говорили о тяжелых неприятных мыслях.
- Черт, Витя, наконец-то! – выпрямился уставший.
- Что? Никак? – с некой ухмылкой сказал Виктор Анатольевич.
- Это просто невыносимо. Я третий день пытаюсь что-то выбить из него, но все без толку. Он невменяемый. Я вот… Это просто пи…
- Все, все, я понял. Давай не порочить офис неподобающими выражениями. Это непрофессионально, - с этими словами следователь похлопал коллегу по плечу и улыбнулся. – Дальше я сам.
- Но Вить. А смысл?
- Я разберусь.
Виктор Анатольевич вошел в пустую серую комнату. Небольшая лампа на столе в одиночку освещала бренную пустошь. На стуле рядом крутился человек в полностью белых штанах и рубашке. Он специально попросил вертящееся сидение – иначе отказывался беседовать. «Все развлекаешься», - сказал Виктор Анатольевич. Но ответа не последовало. Следователь сжал губы, тяжко вздохнул и сел напротив обвиняемого, который ранее согласился все рассказать – правда, было это неделю назад. С тех пор из него не получилось выбить ни слова. Потому и пришлось вмешаться самому Виктору Анатольевичу, настоящему профессионалу и знатоку своего дела.
- Я принес тебе кофе, - сказал следователь. – Должны же быть маленькие радости в жизни. Даже у убийц.
Человек напротив продолжал крутиться на стуле, запрокинув голову.
- Им было по 20 лет. (небольшое молчание) Они учились в университете, ходили на лекции, встречались с друзьями, наслаждались молодостью. Но это все в прошлом. Прекратилось в один миг. И ты знаешь почему. Иначе бы ты не сидел сейчас здесь уже… который день? – ответа не последовало. – Играть в дурачка это весело. Но я же понимаю, что ты далеко не глуп. Хотя твои действия как в прошлом, так и в (тут Виктор Анатольевич остановил взгляд на обвиняемом и сделал маленькую паузу) действительном настоящем вызывают сомнения в данном утверждении.
- Канцелярский язык, - наконец промолвил человек и ухмыльнулся. Следователь улыбнулся в ответ и начал раскладывать документы.
- О, так ты все-таки умеешь говорить. Это радует. (небольшая пауза) Бери кофе. Я же его специально для тебя принес.
Обвиняемый перестал крутиться, опустил голову и посмотрел на следователя исподлобья.
- Дешевые трюки грязных бюрократов. Хе-хе-хе-хе. Вы забавный, смешнее того паренька, - прозвучал его немного хриплый голос. Он вообще говорил довольно медленно и спокойно, а взгляд был пустой.
- Паренька? – удивился Виктор Анатольевич. – Ты про Бориса? Ему, на секунду, почти 46.
- Правда? – с пугающей ухмылкой спросил обвиняемый. – А ведет себя, как безмозглое дитя.
- Оскорбляете представителей правопорядка? – теперь уже ухмыльнулся следователь.
- Что есть ваш правопорядок? Что есть закон? Кто его придумал? И почему это правильно? Вечные вопросы.
- Закон придуман обществом, благодаря ему мы избегаем хаоса.
- Вы его боитесь.
- Кого? Закона?
- Хаоса.
- А кто нет?
- Я. (долгая пауза) Я вкусил хаос, я прочувствовал его. Это эмоции. Эмоции невероятной силы, - с последней фразой он сжал зубы.
- Ты знаешь, почему ты здесь? Ты признал свою вину и согласился выложить все детали. Но почему-то не особо торопишься это делать. Тебя никто не принуждал. Это была твоя воля.
- Да… я помню. Смешной тот малый. Все спрашивал у меня зачем, как, почему… Думал, что я что-то скажу. Но он неинтересный, - немного разочарованно сказал человек. – Его скучно слушать.
- Ну так не он должен говорить, а ты.
- Я ничего никому не должен.
Следователь прикрыл рот руками и всерьез задумался. Через пару минут он положил руки на стол, посмотрел пристально на обвиняемого и спросил:
- Это были твои подруги?
- Можно и так сказать.
- Жестоко убивать друзей.
Обвиняемый начал смеяться.
- Друзей… - медленно проговорил он. – Это смешно.
- Разве это не так?
Медлительность начала превращаться в неконтролируемость: вместо спокойной позы обвиняемый выставил локти вперед и подпер лоб руками, а тихое дыхание сменилось прерывистым. Тут он резко поднял голову и начал сумбурно перебирать пальцами.
- Что для вас дружба? Что за бред мы тут обсуждаем?
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
