Моя никчемность стала очевидной годам уже к тринадцати. С точными науками к тому времени я отношения выяснил, а высокие помыслы и сердечный пыл, круто замешенные на любви к литературе, тщетно пыталась приспособить к какому-нибудь делу. Вообще в отрочестве меня одолевал зуд благородной деятельности.
Например, в восьмом классе я влез в школьный драмкружок и сыграл роль Григория Отрепьева в трагедии Пушкина "Борис Годунов".
Мы собирались ставить две сцены - "В келье" и "У фонтана". Теперь необходимо представить меня: дитя подросткового периода. Очки в тёмно-зелёной оправе, сутулость и бестолковые руки. Вегетососудистая дистония и, конечно же, длинные волосы, я же современный мальчик.
Тэфи распределяла роли, руководствуясь соображениями педагогического характера.
- А тебе мы поручаем играть Самозванца, - сказала она.
Тэфи преподавала нам литературу. Это была пожилая гипертоничка, тянущая, как запряженный вол, две ставки и общественную нагрузку - школьный драмкружок. Думаю, она мечтала о пенсии, но боялась, что дети повесят на нее гроздь внуков. Из-за страшной занятости Тэфи уже лет двадцать не могла выкроить минутку, чтобы взглянуть на себя в зеркало и убедиться, что время, увы, не стоит на месте. Только этим можно было объяснить пунцовый маникюр на ее дутых старческих пальчиках и глубокие вырезы на платьях. Ее пухлая шея перетекала в мощно отлитый бюст, который, в свою очередь, плавно переходил в колени. В углублении выреза, ущемленное бюстом, неизменно выглядывало поросячье ушко носового платка. Но самым примечательным был ее голос. Тэфи булькала, как суп в кастрюле на тихом огне.
- Татьянафёдоровна, а почему мне - Самозванец? - канючил я. - Он отрицательный, он из меня не получится...
Тэфи вытянула из выреза платок за поросячье ухо, обстоятельно высморкалась.
- Хватит придуриваться, - посоветовала она доброжелательно и затолкнула платок обратно. - Посмотри в свой дневник: алгебра - два, два, три, физика три, три, два. Нормальный из тебя Самозванец.
Роль монаха Пимена досталась моему однокласснику, шпане большого полета Сеньке Плоткину. Сколько помнил я Сеньку, чуть ли не с первого класса он, как боевой самолет, всегда был "на вылете". Едва успокаивался один скандал, вызванный Сенькиной проделкой, как тут же вспыхивал другой.
- Плоткин, ты у нас будешь Пименом, - деловито сообщила Сеньке Тэфи. - Или пеняй на себя.
Тот задохнулся от возмущения.
- Я ж спортивный сектор! - завопил он. - Все на одного валить, да?!
- Плоткин, ты свои обстоятельства знаешь, - невозмутимо напомнила Тэфи. - Ты на вылете.
Словом, Сенька был приперт к стене. Ему, как и мне, ничего не оставалось делать, как сунуть голову в хомут постылой роли. С той только разницей, что во мне все-таки бушевала любовь к литературе, а в Сеньке совсем иные силы.
На первой читке, взглянув в столбцы убористых строк, Сенька обезумел от горя.
- На фиг!! - орал он дурным голосом. - Я такого за сто лет не выучу! Здесь все слова непонятные!
- А про детскую комнату милиции тебе все понятно, Плоткин? - холодно осведомилась Тэфи. - Или забыл, что ты на вылете?
Итак, в гулком актовом зале, под стенгазетой "Заботливая женская рука", оставшейся висеть еще с восьмимартовского праздника, мы начали репетиции. Сенька был демонстративно безразличен и туп.
Он делал бычий взгляд, прежде чем прочесть реплику, отваливал нижнюю челюсть, и без того, надо сказать, тупую и тяжелую, мычал и намеренно путал текст.
- Э... э... э... и пыль веков... мм... мм... от хари отряхнув...
- "От хартий", Плоткин, "от хартий"! - булькала Тэфи. - Читай внимательно: "И пыль веков от хартий отряхнув".
Мне тоже не нравилась моя роль, я не знал, как подступиться к Григорию Самозванцу.Ну как прикажете играть человека, если "ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая"?!!
Но, в отличие от Сеньки, и - повторюсь - из любви к литературе, текст я проговаривал четко, с некоторой затаенной злобностью, чтобы дать намек на далеко идущие планы Григория.
Так мы репетировали в пустом актовом зале - запинающийся туповатый Пимен и злобный Самозванец. Мною Тэфи была очень довольна, когда же вступал Сенька - морщилась, вытягивала из выреза платок и прочищала нос.
Наконец, Сенька дополз до заключительных слов Пимена: "Подай костыль, Григорий..."
Он заржал и, подняв голову, заинтересованно спросил:
- А где костыль-то?
- Какой костыль? - Тэфи вздремнула, возглас Сеньки ее пробудил.
- Ну вот написано: "Подай костыль, Григорий", - значит, он мне должен костыль подать, и я похромаю отсюда.
- Ободешься без костыля.
- Почему? - неожиданно возмутился Сенька. - Если Пушкин про костыль написал...
- Ну, швабру возьмешь, - примирительно посоветовал я Сеньке.
-Еще чего - швабру! А они, в зале, что - тупые? Швабру от костыля не отличат?
Сенька очень воодушевился. На переменках подбегал ко мне и повторял на разные лады: "Подай костыль, Григорий!" - то грозно, то устало-дружелюбно, то слезно-умоляюще... За весь день он так
Читать далее...