Публицист Егор Холмогров — об актуальности позднего творчества Юнны Мориц
Я принадлежу к поколению, которое выросло на стихах Юнны Мориц. Не припомню, была ли у меня в детстве книга. Возможно, что нет, да оно было и не нужно. У каждого из нас была пластинка на которой поэтесса («поэтка», как предпочитает выражаться Юнна Петровна в своей лирике) звонким очаровательным голосом читала свои детские стихи вперемежку с песнями на них Татьяны и Сергея Никитиных.
«Я валяюсь на траве — сто фантазий в голове…»
«Слониха, слоненок и слон устали стоять в зоопарке…»
«Пони мальчиков катает, пони девочек катает…»
«Кто Сазану и Фазану дал такие имена…»
«Вот идет белый гусь, это очень смелый гусь…»
Ну и, конечно, бессмертный резиновый ежик.
Мориц переняла насмешливую абсурдистскую традицию детской поэзии, восходящую к Хармсу, но изрядно ее гуманизировала. В ней исчез холод хармсовского отчаяния, и абсурд стал теплым и уютным, как игрушки нашего детства.
Когда мы выросли и попали в 1990-е, нам казалось, что автор стихов про «большой секрет для маленькой компании» априори должен принадлежать к кругу демшизовой интеллигенции, вроде тех, кто собираются сейчас на конгрессы и обнародуют коллективные письма в поддержку ракетных обстрелов Краматорска. Ведь «секрет» маленьких интеллигентских компаний застойного времени звучал визгом со всех телеканалов: «Рашка — дерьмо, совки — быдло, валить их и валить отсюда». За последние четверть века в этом дискурсе мало изменилось, разве что поубавилось триумфальных ноток.
Тем большим шоком, для кого-то неприятным, для меня — радостным, оказалось в 1999 году, в дни бомбардировок Югославии, прочесть поэму Мориц «Звезда сербости». Я и совсем еще крошечная группа единомышленников организовывали интернет-кампанию в поддержку Сербии и против натовской агрессии. Смотрели на нас статусные «звезды» только что зародившегося Рунета, имена которых теперь уже ничего не скажут читателю, с подозрением и отвращением, как на опасных сумасшедших. Теноры вестернизации и контральто гуманитарных бомбардировок сливались в дружном хоре интеллигентного осуждения нашей «антизападной истерии».
И вдруг среди этого равномерного рукопожатства появились резкие, порой хулиганские на грани матерка антинатовские стихи Мориц.
Зачем лагеря, душегубки и печи?..
Есть бомбы и правозащитный укроп.
Европа спасает права человечьи,
Страну загоняя бомбежками в гроб…
Честно говоря, сперва я решил, что это какая-то шутка, что какой-то начинающий патриотический поэт подписался именем Мориц — настолько вызывающе и непочтенно звучали издевательства над Хавьером Соланой, Биллом и Моникой и милитаристским блоком. Но это была именно сама Юнна Мориц.
У стихов Юнны Петровны есть строгая идеология. Она достаточно необычна для российской интеллигенции — это последовательный, нериторический, не направленный на манипуляции и получение грантово-премиального «отката» антифашизм.
Сегодня «антифашистская» словесность из телевизора изрядно навязла в зубах и звучит порой весьма неискренне. Но у Мориц это не так.
Она — киевская еврейка и точно знает, где расположен Бабий Яр и что там происходило. Для нее холокост — личная трагедия, а не инструмент политического шантажа. Она видит фашизм не во внешних проявлениях, а в его нутре — в наслаждении насилием, в готовности бомбить мирные города, убивать стариков и младенцев. И для человека поколения Мориц, пережившего войну, очевидно, что только Россия, только русский народ — действительная и настоящая защита от этого фашизма, от этой жестокости и лицемерия.
Когда бы европейское еврейство,
Убитое фашистами, могло бы
Европе предпочесть Урал, Сибирь, —
Оно бы не погибло в душегубках,
В концлагерях, живьем бы не сгорело,
Шагая в крематорий Катастрофы
Под музыку еврейских скрипачей.
Для Мориц русофобия — это форма осуществления глобального фашизма, глобальной гитлеровщины, распоясавшейся до полного беспредела. И победа этой русофобии, победа осатаневшего Запада над Россией — это прелюдия ко всеобщей катастрофе. Некогда привечаемая в диссидентских
Читать далее...
