|
Возле Братска в поселке Анзёба плакал рыжий хмельной кладовщик. Это страшно всегда до озноба, если плачет не баба - мужик. И глаза беззащитными были, и кричали о боли своей, голубые, насквозь голубые, как у пьяниц и малых детей. Он опять подливал, выпивая, усмехался: "А,- всё это блажь!" и жена его плакала: "Ваня, лучше выпей, да только не плачь". Говорил он, тяжелый, поникший, как, попав под Смоленском в полон, девятнадцатилетним парнишкой был отправлен в Италию он. "Но лопата, браток, не копала в огражденной от всех полосе, а роса на шоссе проступала, понимаешь, роса - на шоссе! И однажды с корзинкою мимо итальянка-девчушечка шла, и что люди голодные - мигом, будто русской была, поняла. Вся чернявая, словно грачонок, протянула какой-то их фрукт из своих семилетних ручонок, как из бабьих жалетельных рук. Ну а этим фашистам проклятым, что им дети, что люди кругом, и солдат её вдарил прикладом, и вдобавок ещё - сапогом. И упала, раскинувши руки, и затылок,- весь в кровь на шоссе, и заплакала, горько, по-русски, так, что сразу мы поняли все. Сколько наша братва отстрадала, оттерпела от дома вдали, но чтоб эта девчушка рыдала, мы уже потерпеть не могли. И овчарок, солдат мы - в лопаты, рассекая их сучьи хрящи, ну а после уже - в автоматы. Оказались они хороши. И свобода нам хлынула в горло и, вертлявая, словно юла, к партизанам их тамошним в горы та девчушечка нас повела. Были там и рабочие парни, и крестьяне - дрались на ять! Был священник, по-ихнему падре (так что бога я стал уважать). Мы делили затяжки и пули, и любой сокровенный секрет, и порою, ей-богу, я путал, кто был русский в отряде, кто нет. Что оливы, браток, что берёзы, это, в общем, почти все равно. Итальянские, русские слёзы и любые - всё это одно..." "А потом?" - "А потом при оружьи мы входили под музыку в Рим. Гладиолусы плюхались в лужи, и шагали мы прямо по ним. Развевался и флаг партизанский, и французский, и английский был, и зебрастый американский... Лишь про нашенский Рим позабыл. Но один старичишка у храма подошел и по-русски сказал: "Я шофёр из посольства Сиама. Наш посол был фашист... Он сбежал... Эмигрант я, но родину помню. Здесь он, рядом - тот брошенный дом. Флаг, взгляните-ка, алое поле, только лев затесался на нём". И тогда, не смущаясь нимало, финкарими спороли мы льва, но чего-то ещё не хватило: мы не поняли даже сперва. А чернявый грачонок - Мария (да простит ей сиамский посол!) хвать-ка ножницы из барберии, да и шварк от юбчонки подол! И чего-то она верещала, улыбалась - хитрехонько так, и чего-то она вырезала, а потом нашивала на флаг. И взлетел - аж глаза стали мокнуть у братвы загрубелой, лютой - красный флаг, а на нём серп и молот из юбчонки девчушечки той..." "А потом?" Похмурел он, запнувшись, дернул спирта под сливовый джем, |
