"Шарлотта Августа, принцесса Уэльская – угасшая «надежда Англии»"

[показать]

[показать]

Жизнь недолгая, как северное лето-Королева Астрид Бельгийская

[показать]

[показать]

Йоханнес Куккук  Johannes Koekkoek (8 december 1811, Middelburg - 28 april 1831, Breda), голландский художник - маринист и пейзажист; представитель второго поколения династии Куккук, третий сын Йоханнеса Хермануса Куккука (1778-1851)

Йоханнес Куккук родился  8 декабря 1811 г. в Мидделбурге, он учился у своего отца, и мог стать талантливым художником, но умер слишком рано, не успев раскрыть свой талант.
Йоханнес, будучи носителем имени своего отца, мог стать и его преемником в живописи морских и речных видов. Тем более, что два его старших брата, предпочтя "сухопутные" пейзажи, были "потеряны" для морской живописи. Картин Йоханнеса сохранилось очень мало. Тихие и поэтические или бурные и яростные - в большинстве своем они написаны под влиянием отца, и по ним трудно судить, как сложилась бы его карьера в живописи, каким стал бы его стиль в дальнейшем. 

Умер в Бреде 28 апреля 1831 г.

далее
[584x700]
Beim Entladen des Fischfangs im Hafen
далее
[690x518]
Zeilboten op kalm binnenwater (1829)

Страсти по императрице - Шарлотта Бельгийская императрица Мексики.

[показать]

[показать]

Императрица Мексики Шарлотта Бельгийская

  [показать]

[550x100]

[280x450]
[показать]

Луиза Мария Орлеанская королева Бельгии, вторая жена Леопольда I

[показать]

[показать]

Питер Хендрик Куккук Pieter Hendrik Koekkoek (как правило, подписывал работы H.P. Koekkoek) ( Hilversum , 13 января 1843 - Англия, точное место смерти неизвестно, 1927) - голландский художник, известный своими пейзажами. Он принадлежал к третьему поколению династии художников Куккук, был сыном художника-пейзажиста Маринуса Адриануса Куккук .

Питер Хендрик Куккук обучался у своего отца Маринуса Адриануса Куккука с 1855 г.. В 1860-70-х годах он писал в том же романтическом стиле, как и его отец, в основном пейзажи и лесные сцены с маленькими фигурками фермеров, рыбаков и путешественников. Позже его стиль стал более реалистичным, хотя в зимних лесных сценах и пейзажах романтический стиль еще прослеживается. Он имел репутацию хорошего любителя.

Куккук жил поочередно в Англии и Нидерландах (Амстердам и Гаага), а после 1890 года в основном за границей. Он длительное время жил в Лондоне, где его двоюродный брат Херманус Куккук Младший держал картинную галерею. Большая часть его работ продавалась на британском рынке.

[показать]
ALONG THE WOODLAND PATH
далее
[показать]
Landscape with a Woman Walking in a Wood  (Kirklees Museums and Galleries)

Древние летописи, рассказывающие о давно ушедших днях, особое внимание уделяют правителям прошлого. Перед нами стройной чередой выступают смелые воины, мудрые владыки, собиратели земель и великие строители. Но иногда среди этих могучих мужей мелькают  иные фигуры, и  одна из них –  кроткий, простой юноша. Таким  в истории Мурома сохранился образ князя Глеба, на долю которого выпала нелегкая ноша – стать первым православным князем в далеких землях языческих.

[344x422]

                                                                     Ветер эпохи.

Трудно найти любителя инструментальной музыки, который не слышал бы про вальс "Амурские волны" (который, кстати, можно скачать бесплатно с помощью нашего сайта), но мало кто знает, что эта мелодия появилась в результате неудачного "служебного романа" военного музыканта и композитора Макса Кюсса, и жены его начальника.

История написания вальса "Амурские волны" такова:В 1909 году музыкант и композитор Макс Кюсс служил капельмейстером (то есть дирижёром военного оркестра) в 11-м Восточно-Сибирском стрелковом полку, дислоцированном во Владивостоке.
В полк был прислан из Петербурга новый командир, полковник Кирилленко, служивший ранее в генштабе российской армии. Вряд ли он был обрадован путешествием из Петербурга во Владивосток, но служба есть служба, и место её прохождения не выбирают.


Вместе с новым командиром полка приехала и его жена, Вера Яковлевна Кирилленко, которая была на 25 лет моложе мужа.
Читать далее

В последнее время в Интернете в материалах, посвященных Екатерине Ивановне Трубецкой, жене декабриста С.П. Трубецкого, часто можно встретить вот этот портрет работы Зарянко Сергея Константиновича, под которым написано Зарянко Сергей Константинович.«Портрет княгини Трубецкой»:

[524x700]
Портрет светлейшей княгини Анны Алексеевны (1856, Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск)

Начнем с того, что Екатерина Ивановна умерла 14 октября 1854 г. Ей было без малого 54 года. А выглядела она в последние годы жизни вот так:

[525x700]
Екатерина Ивановна Трубецкая. Дагерротип. 1850 г.

Великие женщины России: Екатерина Ивановна Трубецкая (V).

ЖИЗНЬ НА ПОСЕЛЕНИИ


Оёк находился в 36 верстах от Иркутска при впадении реки Оёки в Куду и в пяти верстах от Урика, где на поселении уже жили Волконские, Муравьёвы - Никита с дочерью и его брат Александр, Ф.Б. Вольф, М.С. Лунин; там же получили разрешение поселиться А.Н. Сутгоф и Ф.Ф. Вадковский.

Трубецкие выстроили собственный дом, в котором прожили шесть лет до переезда в Иркутск. Жили своим хозяйством, заведя огород и домашний скот. В письме к А.Ф. Бригену в 1840 г. Сергей Петрович так описывал их новый быт: "Не от нас зависело избрать себе место жительства, а теперь мы уже совершенно здесь основались и обзавелись сельским хозяйством. Живём в совершенном уединении, друг другу с женой помогаем в воспитании детей и в хозяйстве... Над Сашенькой я испытывал свои педагогические способности и опытом познал, как трудно прилагать теорию на деле. Сколько ошибок, пока не дойдёшь до путного!... Думают обыкновенно, что детей может учить всякий, кто чему-нибудь сам учился, это грубая ошибка; им очень трудно внятно передать, их понятия не те, как у взрослого человека, и, что мне кажется очень ясно, то совершенно темно для дитяти..."

Уединённая жизнь иногда разнообразилась, особенно в праздники: на Рождество и на Масленицу ездили в Урик к Волконским или принимали у себя живших в окрестностях поселенцев и местных жителей. Иногда даже устраивали музыкальные вечера. Как-то сестра Зинаида Лебцельтерн прислала романс своего сочинения, пригласили Ф. Вадковского, сочинявшего музыку и прекрасно игравшего на скрипке, и получился концерт. На такие вечера съезжались целыми семьями, чему особенно радовались дети. Они дружили между собой не меньше родителей.

Живя в Оёке, Трубецкие оставили по себе добрую память. Н.А. Белоголовый, воспитанник декабриста А.В. Поджио, ставший потом известным врачом, в своих воспоминаниях писал о Трубецкой, что она "была олицетворённая доброта, окружённая обожанием не только своих товарищей по ссылке, но всего населения, находившего у неё помощь словом и делом". Она переписывалась со многими поселенцами - Е.П. Оболенским, И.И. Пущиным, Фонвизиными и для всех старалась быть ангелом-утешителем. Принимала большое участие в жизни Ф.Ф. Вадковского, выписывала для его скрипки струны из Рима, стала вместе с А.Н. Сутгофом его душеприказчицей.

А в это время мать Екатерины Ивановны графиня А.Г. Лаваль не переставала хлопотать за семью дочери и добилась у властей разрешения на переезд её вместе с детьми в Иркутск (под предлогом лечения). В 1845 г. Трубецкой было разрешено проживать с детьми в Иркутске, а мужу иногда приезжать к ним. В письме к Нарышкиной Екатерина Ивановна писала: "Мы переехали в город... Муж будет приезжать навещать нас с разрешения генерал-губернатора от времени до времени. К счастью, это условие оказалось лишь простой формальностью, так что мой муж лишь ограничивается тем, что ездит в Оёк, вот и всё".

Дети подрастали, нужно было думать об их образовании. По ходатайству графини А.Г. Лаваль, её внучкам Елизавете и Зинаиде было разрешено поступить в только что открывшийся в Иркутске Девичий институт Восточной Сибири. Не обошлось без волнений. Ещё в 1842 г. правительство в виде "милости" предложило ссыльным декабристам помещать детей в военно-учебные заведения или девичьи институты, но при одном условии: дети могли определяться туда не под своими фамилиями, а под новыми - по имени отцов. Так, дочери Трубецких могли стать Сергеевыми. Только в этом случае детям ссыльных декабристов возвращалось дворянство. В связи с этим Сергей Петрович писал с горечью брату 16 мая 1842 г.: "...Средства преследовать нас самих, видно, истощились, начинается преследование нас в детях наших... Спрашиваю, к чему послужило бы нашим девочкам дворянство, купленное такою дорогою ценой? ... Лишённые фамилии родителей, они делаются чужими для семейства своих родителей, лишаются права наследства, и согласием моим на то я бесчестил бы детей, жену и её семейство. В заключение: ни за какие блага в свете я не соглашусь, чтобы жена моя была разлучена с детьми, это будет и ей, и им стоить жизни. Жена моя довольно для меня и за меня потерпела, убийцей её и детей моих я не буду". Однако, спустя три года, в 1845 г., в результате того, что большинством декабристов, кроме В.Л. Давыдова, требование перемены фамилии для детей было отвергнуто, выяснилось, что девочки Трубецкие могут быть приняты под собственной фамилией. Таким образом, две дочери Трубецких смогли получить официальное образование и блестяще закончили институт с золотыми медалями. Кроме собственных детей, в семье Трубецких воспитыаались дочери декабриста М.К. Кюхельбекера - Анна и Юстина. Когда девочки подросли, стараниями Екатерины Ивановны они были определены в Сиропитательный дом Е.М. Медведниковой - первое в Восточной

Великие женщины России: Екатерина Ивановна Трубецкая (IV).

"УЛЫБКИ КАТОРГИ"


В Чите у Трубецких появилась "первая улыбка каторги" - в феврале 1830 г. родилась дочь Александра. Это было долгожданное событие, так как несколько лет у Трубецких не было детей.

В июле 1830 г. для всех заключённых, разбросанных по рудникам, была выстроена специальная тюрьма в Петровском заводе. Петровск находился в 100 верстах от Иркутска. Собирая всех в одном месте, правительство тем самым старалось избежать рассеяния декабристов по разным местам Сибири. Место для строительства выбирал комендант тюрьмы С.Р. Лепарский, но, осматривая местность с горы, он обманулся привлекательностью зелёного луга, который оказался болотом. Тем не менее, несмотря на неудобное местоположение, новые условия для декабристов, по их воспоминаниям, стали благом: они получили возможность общения, организовали свою тюремную "академию", где каждый мог читать лекции по тем отраслям знаний, в которых был сведущ, организовали тюремную артель материальной помощи тем, кто не получал денег от родных. "Каземат дал нам опору друг в друге", - вспоминал М.А. Бестужев.

К этому времени возымели своё действие хлопоты влиятельных родных об облегчении условий жизни. Официально было разрешено посылать осуждённым необходимые вещи, книги, продукты питания, такие, как крупы, чай, сахар, кофе и т.п. Но главное - было разрешено отправлять жёнам заключённых деньги на покупку или строительство собственных домов. К этому времени у Трубецких уже было трое детей. Всего у Екатерины Ивановны родилось в Сибири семеро, но трое (Владимир, Никита и Софья) умерли ещё в детстве. В живых остались три дочери - Александра (1830-1860), в замужестве Ребиндер, Елизавета (1834-1918), в замужестве Давыдова, Зинаида (1837-1924), в замужестве Свербеева, и сын Иван (1843-1874).

Трубецкая построила себе дом возле каземата, а рядом и напротив появились дома других женщин - так образовалась улица, получившая название Дамской. В письме к сестре в 1836 г. Екатерина Ивановна так описывала своё жилище: "У нас двухэтажный дом. В нижнем - комната для служанки и кладовые. В верхнем этаже три комнаты. Я сплю в первой из них с Никитой и его кормилицей. Другую комнату занимают две малышки и их няня, а средняя служит гостиной, столовой и кабинетом для учебных занятий Сашеньки. Окна выходят на тюрьму и горы, которые нас окружают. Ты, конечно, знаешь, что Петровск представляет собой заболоченную впадину среди высоких гор, покрытых редким лесом. Вид их не имеет ничего весёлого".

При всех преимуществах жизни в Петровском заводе бытовые условия там оказались хуже, чем в Чите, где в камерах был дневной свет, а мужьям даже разрешалось жить в домах вместе с жёнами. В новой тюрьме каждому заключённому была отведена отдельная камера, тёмная, сырая и совершенно без окон. В таких помещениях жёны могли жить с заключёнными, но без детей. А ведь к июню 1830 г. маленькие дети были уже и у Давыдовой, Анненковой, Муравьёвой.

И вот женщины - Трубецкая, Фонвизина, Давыдова, Нарышкина, Муравьёва и Волконская - обратились в III отделение к шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу каждая с письмом, в которых они просили не ухудшать условий жизни в Петровском по сравнению с Читой и разрешить им жить со своими мужьями вне тюрьмы, в их собственных домах. Трубецкая писала: "Генерал, в течение почти пяти лет моим единственным желанием было делить заключение с моим мужем. Пока дело касалось одной меня, это было возможно. Но теперь у меня ребёнок, и я боюсь за него. Я не уверена, сможет ли он выдержать сырой и нездоровый воздух темницы. Вынужденная взять его с собой в тюрьму, я, может быть, подвергаю его жизнь опасности: ведь там я буду лишена какой бы то ни было помощи, какких бы то ни было средств, чтобы ухаживать за ним в случае его болезни. Поскольку мне не на кого оставить ребёнка, я должна буду жить вне тюрьмы. Но я боюсь, что последние силы меня покинут, если я, как и прежде, смогу видеться с мужем лишь раз в три дня - этого мне не выдержать. Генерал, я всё оставила, только чтобы не расставаться с мужем, я живу им одним. Ради Бога, не отнимайте у меня возможность быть с ним. Умоляю Вас, постарайтесь добиться у Государя этой великой милости - разрешения видеться с мужем каждый день, как это было дозволено нам в Чите".

Об этом же Бенкендорфа просили и другие, и в ответ на это, "для лучшего свету", как он выразился в письме к С.Р. Лепарскому, окошки были прорублены. "Что касается детей, - писал Бенкендорф, - то нельзя знать, сколько их будет, - сих несчастных жертв необдуманной любви". Только трагическая смерть Александры Муравьёвой в 1832 г. заставила власти пойти на уступки. Муравьёва жестоко простудилась, постоянно бегая из дома в тюрьму к мужу Никите и обратно к маленькой дочке. Болезнь оказалась

Великие женщины России: Екатерина Ивановна Трубецкая (III).

[525x700]
М.И. Песков. Портрет И.Б. Цейдлера. 1854 г.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

6 октября 1826 г. декабристов отправили с заводов дальше, в Нерчинск. Сперва их доставили в Иркутск, а оттуда уже должны были везти через Байкал в Нерчинск. Иркутский гражданский губернатор И.Б. Цейдлер, зная, как иркутяне относились к декабристам и к Екатерине Ивановне, распорядился привезти декабристов в Иркутск ночью. Этим, по его расчётам, устранялась возможность для Трубецкой увидеться и проститься с мужем. Но Екатерину Ивановну всё же известили о готовящейся отправке. Она, вскочив с постели, поспешила на гауптвахту, потом в полицию, где узнала, что повозки с отправляемыми находятся во дворе казачьих казарм. Когда она добежала до казарм, то увидела уже выезжавшие из ворот повозки и, буквально рискуя быть раздавленной, кинулась перед лошадью. Увидев это, Трубецкой соскочил с повозки, заключил жену в объятья, и с ним Екатерина Ивановна проехала одну станцию, затем вернулась в Иркутск.

И тут, после отправки первой партии декабристов за Байкал, между княгиней Трубецкой и губернатором Цейдлером разворачивается драма, в результате которой Екатерина Ивановна своей стойкостью и благородной решимостью сумела опрокинуть все правительственные намерения воспрепятствовать женщинам ехать в Сибирь.

Официально правительство не могло запретить жёнам следовать к своим мужьям.

Факты, когда жена отправлялась к ссыльному мужу, встречались в русской истории и в XVII, и в XVIII столетиях. Это само собой разумелось: развод в те времена законом не поощрялся. Но чаще жёны разделяли судьбу ссыльного мужа не по законной обязанности, а по настоящей любви (такова была судьба дочери петровского полководца Бориса Шереметева Натальи Долгорукой, воспетой поэтами, и, в частности, К.Ф. Рылеевым).

Однако в случае с жёнами декабристов правительство старалось всеми мерами помешать женщинам отправиться в Сибирь: ведь расчёт властей состоял в том, что о декабристах в далёкой Сибири скоро забудут, и они будут обречены на политическую смерть. Первым шагом в этом направлении было разрешение жёнам осуждённых развода с "мужьями-преступниками". Некоторые воспользовались этим правом. Затем был создан особый комитет, на который возложена была обязанность определить для женщин, пожелавших поехать к мужьям, специальные условия. В комитет вошёл генерал-губернатор Восточной Сибири А.С. Лавинский, и ему было поручено разработать для местных властей предписание, как психологически воздействовать - встречаться и разговаривать с женщинами в соответствии с правительственными целями. Предписание получило одобрение Николая I, но обнародовано не было и содержалось втайне. Лавинский предписывал убеждать жён не следовать к мужьям, ибо так они сохранят свои имущественные и сословные права. В противном же случае они их потеряют и сразу перейдут вместе с мужем на положение ссыльнокаторжных, а дети, родившиеся в Сибири, будут записаны в казённые крестьяне. В случае, если эти уговоры не подействуют, следовало прибегнуть к устрашению.

Можно сказать, что эта инструкция была в точности исполнена, вернее сказать, апробирована иркутским губернатором Цейдлером по отношению к Екатерине Ивановне Трубецкой. Именно апробирована, потому что не дала желаемого результата и не применялась уже по отношению к другим.

Как было уже сказано, Екатерина Ивановна, проводив мужа до ближайшей к Иркутску станции, вернулась, чтобы тут же отправиться за ним, и просила губернатора дать ей лошадей. Цейдлер убедил её остаться до зимы: он уверил её, что путешествие через Байкал опасно, что осенние ветры по целым месяцам носят суда по озеру, что там невозможно бывает пристать к берегу и есть риск замёрзнуть.

Но надежды Цейдлера, что Трубецкая переменит своё решение не оправдывались: она по-прежнему была полна решимости немедленно ехать. С наступлением зимы губернатор продолжал, не скупясь на чёрные краски, рисовать перед Екатериной Ивановной мрачные перспективы, угрожал ей потерей всех прав; потом, под предлогом болезни, он несколько дней просто не принимал её.

Работая над поэмой "Княгиня Трубецкая", Н.А. Некрасов пользовался многими достоверными источниками и знал о предписании Лавинского. Драматическую сцену запугивания Трубецкой губернатором он изобразил так:

Но хорошо ль известно Вам
Что ожидает вас?
Пять тысяч каторжников там
Озлоблены судьбой,
Заводят драки по ночам,
Убийства и разбой.
*****

Но вы не будете там жить:
Тот климат вас убъёт.
Я вас обязан убедить -
Не

В. Хачиков. "Благородный рыцарь".

[522x700]



Кавказских рыцарей краса,
Пустыни просвещенный житель,
Ты не одним врагам гроза -
Самой судьбы ты повелитель...

Эти строки поэт С. Нечаев посвятил своему другу А. Якубовичу, человеку яркой и трагической судьбы, бывшему довольно заметной фигурой в российской истории.

12 ноября 1817 года на Волковом поле под Петербургом состоялась дуэль между кавалергардским офицером В. Шереметевым и камер-юнкером А. Завадовским. Их секунданты - А. Грибоедов и А. Якубович - тоже собирались драться между собой, видимо, не поладив при подготовке основной дуэли. Но произошла трагедия - смертельно раненный Шереметев умер на следующий день. Поединок секундантов был отложен.

С участниками этой истории поступили по-разному. Завадовского, принадлежавшего к влиятельным придворным кругам, любимца Александра I, спасая от наказания, отпустили путешествовать за границу. Секундантов же, любовью монарха не отмеченных, отправили в вояж другого рода: чиновник министерства иностранных дел Грибоедов выехал с дипломатической миссией в Персию, а корнет лейб-гвардии уланского полка Якубович был переведен тем же чином в Нижегородский драгунский полк, воевавший на Кавказе.

Оказавшись неподалеку друг от друга, противники все же сошлись на поединке, который состоялся год спустя в Грузии. Грибоедов выстрелил поверх головы Якубовича, а тот, задетый подобным великодушием, постарался сделать свой выстрел не смертельным, но чувствительным для противника - прострелил ему руку, что для Грибоедова-музыканта могло стать трагедией. К счастью, рана оказалась неопасной. Но Грибоедов не простил Якубовичу этого коварства и впоследствии отомстил ему довольно оригинальным способом.

Вспомним сцену на балу в комедии "Горе от ума", где гости судачат о безумии Чацкого. Загорецкий предлагает свою версию:

- В горах был ранен в лоб, сошел с ума от раны.

На что глухая графиня-бабушка, недослышав, возмущенно реагирует:

- Что? К фармазонам в клоб? Пошел он в басурманы!

Очень похоже, что в этих строчках зашифрована судьба Якубовича, который, воюя на Кавказе, действительно был ранен в голову, умудрившись остаться при этом в живых. А поскольку благополучный исход подобных ранений весьма редок, тогдашние читатели комедии должны были сразу же понять, кого на самом деле имеет в виду автор, говоря: "сошел с ума от раны".

Свой скрытый смысл, думается, есть и у фразы "К фармазонам в клоб". Известно, что различные общества, создаваемые будущими декабристами, ассоциировались у тогдашней публики с франк-масонскими ("фармазонскими") ложами и клубами ("клобами", по тогдашнему произнесению), а порою и в самом деле имели с ними связь. Стало быть, в слова графини-бабушки Грибоедов вложил намек на интерес Якубовича к подобным организациям, снабдив этот факт изрядной долей иронии по отношению к своему противнику.

Между тем Якубович и в самом деле был связан с декабристами. Правда, первоначально это были только чисто дружеские отношения с писателем А. Бестужевым-Марлинским, начавшиеся еще до высылки Якубовича на Кавказ. Но к тому времени, когда тот весной 1825 года приехал в Петербург для лечения своей раны, Бестужев уже был одним из вождей Северного общества и ввел в него своего друга. Все годы своего изгнания опальный лейб-улан продолжал ненавидеть Александра I за перевод из гвардии на Кавказ - приказ о переводе он носил у сердца, лелея планы мести императору вплоть до его убийства.

Декабристы, используя подобный настрой Якубовича, поручили ему возглавить боевой отряд, который в день восстания должен был захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью. Если бы эта акция удалась, восставшие имели бы куда больше шансов на успех. А победи они, неизвестно, как бы пошла дальше русская история...

Якубович был человеком отчаянной храбрости, прославившись ею даже среди бывалых кавказцев, которых этим качеством удивить трудно. В бою он не щадил себя, и ранение в голову было не единственной отметиной на его теле - у него были повреждены пальцы правой руки, прострелены плечо и нога. Так что вовсе не страх заставил его отказаться от ответственного поручения - просто ноша оказалась не по силам ему… Бестужев был до предела возмущен поступком друга и долго не мог простить ему предательства. Даже перед следственной комиссией он не сумел скрыть своих чувств и презрительно назвал Якубовича "хвастуном".

Лишь четыре года спустя, оказавшись на Кавказе, где еще была свежа память о храбрости и благородстве Александра Ивановича, Бестужев стал

Сибирские письма декабриста М.Ф. Митькова.

[532x700]

О Михаиле Фотиевиче Митькове пока еще нет ни одной серьезной работы, мемуарная и эпистолярная литература не пестрит упоминанием о нем. Между тем осуждение Митькова по второму разряду, почти полуторагодичное содержание в крепостях Свеаборгской, Свардгольской, Кексгольмской говорят о том, что он не был рядовым декабристом. Только за последнее время в литературе стали встречаться новые материалы о нем. Тем большую ценность для будущего исследователя мыслей, взглядов, жизни этого человека - человека большой культуры, глубокой честности, строгих правил и безмерной храбрости - заслуживают его письма из Сибири.

Михаил Фотиевич Митьков, полковник лейб-гвардии Финляндского полка, видный член Северного общества декабристов, родился в 1791 году в семье майора и надворного советника.

В 1806 году Митьков был выпушен прапорщиком из второго кадетского корпуса и назначен в Финляндский полк, в нем он прослужил до дня своего ареста в декабре 1825 года. Митьков был храбрым офицером, участником многих сражений, имел три боевых ордена и медали, а за битву при Бородино - золотое оружие с надписью "За храбрость". С полком дошел до Парижа. В 27 лет производится в полковники. Из заграничного похода полк вернулся в нюне 1814 года. Митьков принадлежал к числу передовых, весьма образованных и начитанных офицеров, знал языки, во время пребывания за границей изучал передовые социальные учения и политические устройства ряда стран. Суждения его были последовательны и смелы. Он - сторонник установления республики, отмены крепостного строя и сокращения срока солдатской службы. И было вполне закономерным, что Митьков встал на путь освободительного движения. В тайное Общество он вступил в 1821 году: "Это было на великий пост. Сколько могу запомнить следующим образом. Он (Н. Тургенев) приехал ко мне (Митьков жил на Васильевском острове) и сделал мне предложение вступить в общество, говоря, что я найду хороших людей. Когда я ему дал свое согласие, он потребовал от меня, чтобы я ему предварительно дал расписку...".

Митьков был не только подготовлен к Обществу "свободным образом мыслей", но и стал деятельным его членом, являясь участником многих совещаний Общества в 1821, 1823, 1824 годах. В 1824 году в квартире Рылеева встретился с приехавшим с юга Постелем. Митьков примыкал к наиболее радикальному крылу Северного Общества. В октябре 1823 года он вводится в состав Верховной думы Общества, призывает к агитации среди крестьян, ссылаясь на свой опыт бесед с ними в деревне. В том же году на квартире Митькова был принят Устав Общества, "правила для всех членов Общества", ставший большим событием в истории Северного Общества. Митьков принял активное участие в обсуждении Устава.

Летом 1824 года он уезжает за границу для лечения, пробыл там почти год. Вторую половину 1825 года проводит в Москве, деятельно работает в Московской управе Общества и в выработке плана помощи своим петербургским товарищам, когда пришло известие о провале восстания на Сенатской площади.

Верховным уголовным судом Митьков в числе 31 декабриста был приговорен к смертной казни "отсечением головы", замененной Николаем I двадцатью пятью годами каторжных работ, сокращенных позднее до 10 лет. После длительного содержания в северных крепостях он в 1828 году был доставлен в Читу, а в 1835 году выведен на поселение.

Письма Митькова хранятся в Государственном историческом музее имени В. И. Ленина в Москве. Впервые с ними работала старший научный сотрудник этого музея, кандидат исторических наук М. Ю. Барановская. Она написала небольшую статью, посвященную письмам Митькова, но, к сожалению, смерть автора помешала ее опубликованию. Ко мне статья попала от близкого друга Барановской, известного декабристоведа, правнучки декабриста Н. О. Мозгалевского - Марии Михаиловны Богдановой, живущей сейчас в Москве.

Писем немного, и тем дороже они современному читателю.

Первое получено из Петровска 10 сентября 1831 года, написанное по-французски рукой Трубецкой н подписанное: "Преданная вам Е. Трубецкая". Оно было адресовано в Москву А. Н. Соймонову, переслано адресату через III отделение с препроводительной:

"III отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии честь имеет препроводить при сем к Его Высокоблагородию Александру Николаевичу письмо от Екатерины Ивановны Трубецкой.

Управляющий отделением А. Мордвинов.

№5638
11 ноября 1831
Его Высокоблагородию А. Н. Соймонову".

Это письмо относится еще к тому периоду. когда заключенным в сибирских тюрьмах декабристам не было

А.А. Попов. "Участвовал в умысле на цареубийство".

[465x700]

На столе нижегородского гражданского губернатора Крюкова лежало дело по наблюдению за майором в отставке, помещиком села Ореховец Ардатовского уезда князем Федором Петровичем Шаховским. Перелистывая его, он задержался на копии доноса ардатовских помещиков министру внутренних дел от 2 марта 1823 года, в котором они возмущались Шаховским и обвиняли его во вредных нововведениях.

"Князь Шаховской, - писали они, - наполнен вольнодумством и в разных случаях позволяет себе делать суждения, совсем неприличные и не могущие быть терпимыми правительством".

Содержание доноса министр довел до сведения Александра I, и за либеральным помещиком был установлен негласный надзор.

После 14 декабря 1825 года наблюдение за Шаховским усилилось. Вскрывалась вся его корреспонденция. В конце дела подшито было донесение пристава, сообщавшего, что "поднадзорный принес присягу на верность Николаю I в церкви своего села". За два года князь не проявлял признаков вольнодумства. Вел себя тихо, скромно. Казалось бы, все Хорошо. И вдруг это письмо! Губернатор повертел в руках конверт со сломанной сургучной печатью, еще раз пробежал глазами текст. Поручик лейб-гвардии гусарского полка Слепцов извещал своего шурина князя Федора, что следственный комитет полностью осведомлен о нем и разыскивает его в калужских поместьях (Шаховской управлял ими по доверенности сестры). Губернатор принял решение: немедля донести военному министру о проживании Шаховского во вверенной ему губернии, а самого князя на всякий случай распорядился вызвать в Нижний Новгород - так будет вернее!

В ночь на 1 марта 1826 года квартальный надзиратель Попов передал распоряжение губернатора Шаховскому, Князь приказал слуге Лариону упаковать в чемоданы два фрака, два сюртука, белье, распрощался с беременной женой и шестилетним сыном и направился на собственной тройке в Нижний.

О том, как далее развивались события, скупо рассказывает он сам в записной книжке, обнаруженной спустя сто лет при инвентаризации вещей, оставленных Шаховским в Енисейске.

Небольшая книжка в кожаном желтом переплете с изящной бронзовой застежкой исписана прекрасным бисерным почерком, чернилами и карандашом.

"1 марта взят под арест в Ореховце.
2 марта прибыл в Нижний".

Принимая Шаховского, губернатор дал понять, что в Петербурге о нем многое известно и что, очевидно, на него вот-вот последует требование. Шаховской подал Крюкову обдуманное и уже заготовленное в дороге заявление:

"Ваше превосходительство, милостивейший государь! Исполнение воли правительства составляет общую обязанность верноподданных. Желая ускорить оправдание мое перед лицом государя императора, покорнейше прошу Ваше превосходительство отправить меня в Санкт-Петербург..."

Через день с тем же квартальным надзирателем губернатор направил его в столицу.

"4 марта отправлен в Петербург.

9 марта приехал в Петербург в 8 часов пополудни и поступил в Главный штаб под арест".

Петропавловская крепость к тому времени оказалась переполненной, и арестованных доставляли на гауптвахту Главного штаба. Преимущественно здесь содержались люди, или мало причастные, или совсем непричастные к событиям 14 декабря. Условия заключения при Главном штабе были несравненно лучше, чем в крепости: арестованные могли общаться между собой.

Пакет губернатора, врученный дежурному офицеру, перешел к дежурному генералу, а от него к начальнику Главного штаба.

14 марта следственный комитет заслушал сообщение начальника Главного штаба о доставке Шаховского и о "высочайшей воле", чтобы его допросили в комитете.

Но комитет особенно, не торопился допрашивать Шаховского: он уже располагал достаточными материалами о тайных обществах. Шаховской не представлял собой источник сведений, наоборот - его нужно было обвинить.

На гауптвахте Шаховской встретился с давнишними знакомыми - А. С. Грибоедовым, полковником Р. В. Любимовым, капитаном Н. Д.Сенявиным, отставным полковником А. Н. Раевским, лейтенантом 8-го флотского экипажа Д. И. Завалишиным и другими.

В записной книжке помечено:
"12 марта. Приведен ко мне Сенявин.
19 марта. Словесный допрос Левашовым.
29 марта. Перешли на новую квартиру (переведен в другое помещение. - авт.).
3 апреля. Вопросные пункты от Комитета".

Ответы на них должны были дать общее представление о подследственном - когда и где родился, кто родители, какое получил образование, где и когда

Великие женщины России: Екатерина Ивановна Трубецкая (II).

"КАЖЕТСЯ, ЕСТЬ НАДЕЖДА, ЧТО БУДЕМ ВМЕСТЕ..."

Положение Трубецкого во время следствия было особенно сложным вследствие того, что среди судей были его вчерашние друзья, знакомые, которые ещё недавно считали за честь бывать в его доме. Кроме того, членами Верховного уголовного суда были и родственники, в частности, С.С. Кушников, женатый на кузине Екатерины Ивановны Е.П. Бекетовой.

Как считают исследователи, то, что такая крупная фигура тайного общества - С.П. Трубецкой избежал казни, в значительной мере объясняется нежеланием и опасением правительства признать во главе заговора представителя одной из знатнейших русских фамилий. Отношение императора Николая I к Трубецкому определялось ещё и тем, что дом Лавалей, как блестящий очаг культуры Петербурга, был хорошо известен в дипломатических кругах, ведь в их доме бывали европейские дипломаты, писатели и художники не только России, но и европейских стран. А автрийский посол Л. Лебцельтерн был, как и Трубецкой, зятем Лавалей, мужем их второй дочери Зинаиды. К тому же у Лавалей, как уже отмечалось выше, были широкие связи с представителями высшего света во Франции. Всё это вынуждало Николая I показать себя в отношении Трубецкого "милосердным монархом". На первом же допросе Николай велел князю написать жене: "Я жив и здоров буду", и таким образом дал обещание сохранить Трубецкому жизнь. Однако истинное понимание роли Трубецкого в тайном обществе, сознание, что он знал намного больше рядовых участников заговора, приковывало к нему пристальное внимание и самого императора, и членов Следственного комитета. Князя допрашивали с особым пристрастием.

С самого первого дня заключения Сергею Петровичу была разрешена ежедневная переписка с женой. Эти письма доставлялись императору через князя А.Н. Голицына открытыми. Они раскрывали Николаю состояние декабриста и позволяли оказывать на него необходимое давление. Когда ответы Трубецкого казались неудовлетворительными, его лишали права переписки с женой, так как из прочитанных императором писем было видно, насколько важна для обоих эта переписка. Она давала им силы жить. Вот выдержки из некоторых писем:

"Я жив и здоров, друг мой несчастный, я тебя погубил, но не с злым намерением. Не ропщи на меня, ангел мой, ты одна привязываешь меня к жизни..."

"Я вижу, друг мой милый, что хотя мы и в разлуке, но занятия у нас одинаковые, ты молишься Богу и перечитываешь мои письма, а я также молюсь Богу и перечитываю по нескольку раз в день все твои письма. Ты знаешь, как они меня утешить могут..."

За время заключения Трубецкой получил от жены 201 письмо и сам написал 193.

Во время пребывания мужа в Петропавловской крепости Екатерина Ивановна держалась очень стойко, выдержанно и всячески избегала с кем бы то ни было разговоров об участниках заговора, многих из которых знала лично и принимала у себя дома в Петербурге и Киеве. Но лучше всего о её настроении в этот период дают представление письма. Почти в каждом из них она просила мужа об одном - не отчаиваться.

Более всего Екатерину Ивановну страшила мысль - сохранят ли её мужу жизнь. Под влиянием этих мыслей она писала 22 июня: "...Если же, мой милый ангел, не суждено мне быть с тобою, то я роптать не буду... Но силы мои не в состоянии снести этого удара. Я не переживу одной надежды, которая меня до сих пор поддерживала, только твёрдо верю, что Бог по благости своей приберёт меня отсюда. Он не оставит меня на земле, где всё мне чуждо, кроме тебя, где я никого, ничего не любила равно тебе, где мне одно было дорого - твоё спокойствие, твоё благополучие. Я жизнь стала любить, собственно, с того времени, как счастье с тобой узнала. Теперь ужасна мне мысль расстаться с тем светом, где ты ещё находишься, но если нам суждено быть в разлуке и после конца дела, то, друг мой, кому же я нужна в мире сем? И может ли у меня тогда быть другая молитва перед Творцом, как о том, чтоб он положил конец нестерпимому страданию?".

А 13 июля, когда стало известно, что Трубецкой приговорён к пожизненной каторге, она написала: "Из писем мне казалось, что ты не представляешь того, что ждёт тебя, и много меня мучила невозможность ясное понятие тебе дать того, что я воображала... Я всё теперь желаю одно - чувствовать благодарность Богу и государю за то, что жизнь твоя мне дарована; всё можно терпеть с тобою, всё сносно, всё легко, когда ты жив, и я имею в виду счастье разделить участь твою, а когда вспомню, что ты мог лишиться жизни, душа замирает, себя не чувствую. Кажется, есть надежда, что будем вместе".

В своих записках С.П. Трубецкой, вспоминая об этих днях, писал о том, что многое в письмах жены ему тогда было "темно", что она страшилась и готовилась к самому тяжёлому,