[365x500]
Да, еще есть время.
— Вам на работу?
— Да, в госпиталь.
— Вы работаете в госпитале?
— Да, в госпитале.
— Вам пора на дежурство?
— Да, на дежурство.
— Так, так—— В голосе его звучало сожаление, которое он и сам не успел понять и которого не имел права высказать.
Аннушка снова вспомнила, что он едет туда.
— Давайте я провожу вас. Еще есть время.
Было видно — у него отлегло от сердца.
Она должна запомнить все — смущенный скос его глаз, угадываемую под воротником наивную белую полоску своевольно, по-мальчишески посаженной, забронзовевшей от солнца шеи. Смутное ощущение какой-то драгоценной находки, которую она ни в коем случае не должна утратить, поглотило всю ее, и Аннушка не заметила, как они с Борисом оказались у водокачки, одиноко, немо возвышающейся вровень с застывшей в вышине хвоей сосен.
Сложенные из красного кирпича мощные круглые стены особенно чернели пробоинами, а верхушка была разворочена, видно, прямым попаданием бомбы и неуместно напоминала средневековую башню с зубцами. Аннушка с тоской увидела обугленные кирпичные обломки, грязные пятна известки, и тонкий смрад хлама уже витал вокруг: артерии воды были перебиты, внутри башни стояла глухая сушь.
Напряженная синева заострила скулы Бориса, Аннушка не могла решить, что бродило в его голове при виде молчащего, обрушенного наземь призрака, она знала только, что Бориса надо увести отсюда, взяла его за рукав:
— Пойдемте..
Неподалеку, средь частокола стволов, завуалированных еще не разошедшимся утренним туманцем, Аннушка заметила какое-то движение, ее слух уловил негромкие голоса, и когда они подошли ближе, Борис сказал, что это и есть стоянка его батальона.
Перед ней был совершенно незнакомый ей мир, и она с интересом, даже с каким-то правом — ведь это мир Бориса! — наблюдала за тем, что происходило на ее глазах.
Шла неспешная утренняя жизнь временного бивуака: двое ребят, обнаженных до пояса, попеременно поливали друг другу спины из котелка, повизгивая, похохатывая от студеной водицы, другие сворачивали, расправляя, чтоб не было ни морщинки, шинели, на которых спали и которыми укрывались ночью,— ладили скатки, а вон там красноармеец.