[240x232]
[300x150]
[376x600]
[показать]| В тот темный год отца из дома увели. Под рев ветров заупокойных, Казалось, треть страны в тот год ушло с земли В сопровождении конвойных. Год пыток, год смертей, год сталинских расправ, Процессов, массовых расстрелов, Вожди беснуются, стране хребет сломав И бед на сотни лет наделав! Год ссылок и разлук, арестов и тревог, Год всероссийского погрома! Я вспоминаю блеск начальственных сапог И грозный окрик управдома. Он всюду, как шакал, вынюхивал беду, И, будучи дельцом прожженным, Кому-то сразу он, как водится, за мзду Сбыл нашу комнату с балконом. А я, заткнув в полу крысиную дыру, Мой стул, мой стол, одежду, койку Легко перетащил в пустую конуру, Где видишь из окна помойку. Однажды вечером я в свой чулан иду (Я где-то ночевал у друга). Сосед мой, торопясь, кивнул мне на ходу, Глаза скосивши от испуга. А позже я узнал, что в эту ночь за мной Какие-то явились трое. Еще наслушаюсь я брани площадной Осатанелого конвоя. А в институте всё я рассказал друзьям, Я навсегда прощался с ними, Я думал, что меня сошлют в Сибирь, а там Сгноят в каком-нибудь Нарыме. И вечером, один, сидел я в тишине. Окна темнела крестовина. Ждал, что придут за мной, но с шумом вдруг ко мне Ввалились Жорж, Борис и Нина. У каждого из них какой-то тюк в руке. «Бери-ка теплые вещицы!» – «Достали кое-что! Не дело налегке Тебе по холоду тащиться!» Но брать мне не пришлось тех сказочных даров. Причиной опасений ложных Была, как раз в ту ночь, проверка паспортов У элементов ненадежных. Страна, где прошлого тепла еще зола, Страна, где волны страха катят, Там хватит, может быть, на сто столетий зла, Но и добра на сто столетий хватит. | Мне не знакома горечь ностальгии. Мне нравится чужая сторона. Из всей — давно оставленной — России Мне не хватает русского окна. Оно мне вспоминается доныне, Когда в душе становится темно — Окно с большим крестом посередине, Вечернее горящее окно. АМНИСТИЯ Еще жив человек, Расстрелявший отца моего Летом в Киеве, в тридцать восьмом. Вероятно, на пенсию вышел. Живет на покое И дело привычное бросил. Ну, а если он умер – Наверное, жив человек, Что пред самым расстрелом Толстой Проволокою Закручивал Руки Отцу моему За спиной. Верно, тоже на пенсию вышел. А если он умер, То, наверное, жив человек, Что пытал на допросах отца. Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел. Может быть, конвоир еще жив, Что отца выводил на расстрел. Если б я захотел, Я на родину мог бы вернуться. Я слышал, Что все эти люди Простили меня. |
[330x235]
[250x188]
[522x418]
[360x480]
[485x700]
[696x337]
EchoMSK
[310x415]
[447x690]
[361x550]
[показать]| Что мне сказать народу моему? Он много лет не верит никому, И нас в пути встречая по одежде, В последний провожает по уму, Благословив наш подвиг безнадежный. Чтоб не солгать народу моему, Скажу, что я не верю ни ему – Строителю, страдальцу, погорельцу, Пожары созывающему в рельсу, Не канул в Лету, канул в Колыму, – Скажу, что я не верю ни ему, Ни памяти, ни слову своему, И даже смерти той, что за плечами Уже крадется к слову одному. Но и оно не значилось в начале. | Мы все умрем, но каждому из нас Дана свобода умирать не раз И после смерти жить на этом свете, И родину печальную любить. Закрыть глаза, и небеса забыть, И быть как дети. Пока живем – давайте умирать И новых мертвых в кучи собирать. Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. И после нет. Лишь родина одна По-прежнему из всех щелей видна, И в ясный день ее легко заметить... Но смерть свою, как землю наших тел, Вбираем мы по ломтику ржаному, И нужен только родины надел, И мертвому нужнее, чем живому. В глуши небес поставив теремок – Одним ножом, не выходя из дому, – И после смерти буду одинок, В иных мирах, печальних по-другому. |
[330x235]
[700x525]
[300x433]
[376x483]
[показать]
[480x412]
[340x214]
[400x236]
[362x512]
[показать][НЕОКОНЧЕННОЕ] I Любит? не любит? Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разломавши так рвут загадав и пускают по маю венчики встречных ромашек Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье Пусть серебро годов вызванивает уймою надеюсь верую вовеки не придет ко мне позорное благоразумие II Уже второй должно быть ты легла А может быть и у тебя такое Я не спешу и молниями телеграмм мне незачем тебя будить и беспокоить III море уходит вспять море уходит спать Как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт С тобой мы в расчете И не к чему перечень взаимных болей бед и обид. IV Уже второй должно быть ты легла В ночи Млечпуть серебряной Окою Я не спешу и молниями телеграмм Мне незачем тебя будить и беспокоить как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт С тобой мы в расчете и не к чему перечень взаимных болей бед и обид Ты посмотри какая в мире тишь Ночь обложила небо звездной данью в такие вот часы встаешь и говоришь векам истории и мирозданью печатается без знаков препинания, как в записной книжке Маяковского 1928-1930
[330x235]