В одном хорошем дневнике прочитала фразу, поразившую меня своей точностью - " Кто хочет - ищет способ, кто не хочет - ищет оправдание"... И опять белая зависть - ведь и я ТАК думаю, так почему же ТАК не сформулировала?! Что ж, потому-то афоризмы и называют "Мудрыми мыслями"!

liveinternet.ru/users/26701...117543311/

[

Это цитата сообщения Леди_Муррр Оригинальное сообщение

Откровенная наглость))
Кот и чайка,ворующая у кота еду))

aversys.ru/post130269423/

Время летит  без оглядки... Постоянно удивляюсь, как жизнь быстротечна, иногда хочется просто остановить мгновение...
Ну, что ж, не будем о грустном...
Вот, когда-то уже видела этот танцующий фонтан, хочется смотреть на него снова и снова:
[f

Мои дорогие друзья! У меня большая радость - подписала договор с издательством, макет книжки уже в типографии, скоро запустят в печать мой второй сборник стихов! Я - счастлива!!!:)

Это цитата сообщения O_l_i_v_i_y_a Оригинальное сообщение

Торт на сковородке.

Как-то на одном форуме прочитала рецепт тортика, коржи которого.... жарятся на сковородке. С тех пор он стал самым любимым в нашей семье. Получается в меру сладким, очень мягким, нежным, просто тающим во рту... А главное - быстро готовится, что в нынешнюю жару очень актуально.

[показать]

Итак, для коржей нам понадобится:
1 баночка сгущенки,
1 яйцо,
1 ч. л. соды (погасить уксусом),
3 ст. муки

Замешиваем тесто (оно получается мягким) чтобы не прилипало к рукам и хорошо раскатывалось. Ставим на плиту сковородку для разогрева. Тесто делим на 8 частей, раскатываем по размеру чуть больше диаметра сковороды, накалываем в нескольких местах вилкой и выкладываем на сухую разогретую сковороду. Через минутку переворачиваем (коржи жарятся очень быстро, так что надо следить чтобы не подгорели). Снятый корж обрезать (обрезки потом пойдут на посыпку торта). У меня на замес теста и выпечку коржей уходит максимум 30 минут.

Крем я делаю заварной:
0,5 л молока,
4 ст. л. муки,
2 яйца,
1,5 ст. сахара,
1 п. ванильного сахара

Все тщательно перемешать и варить до загустения. В теплый крем положить 200 г масла (или сливочный маргарин).

Я обычно сначала готовлю крем, потом жарю коржи.
Так вот, коржи перемазать теплым! кремом, верх и бока посыпать измельченными в крошку обрезками.

Все! В общей сложности за час у вас готов тортик! Дайте ему часок постоять пропитаться и ПРИЯТНОГО АППЕТИТА!

 Дорогие мои читатели! Тем, кто любит поэзию, предлагаю "кальку" с моего сборника, вышедшего в августе 2010 года, буду очень рада, если это чтение вас заинтересует.

Из цикла «Самое раннее»

***
Безумствую – безумная,
Смеюсь – смешна.
Бездельная, бездумная
Весна, весна!
Снежок непрочный хрупает
Под каблуком –
Я по весенним улицам
Почти бегом!
Весенний ветер лижется,
Как мокрый пес -
В мои ладони тычется
Холодный нос.
С весенним настроением
Беда, беда!
А у обочин пенится
Вода, вода!
Бегут в туманы зыбкие
Полоски рельс…
Ошибка –
Не ошибка ли? –
Ты – там,
Я – здесь.
А в лужах небо синее и – высота,
И горизонта линия чиста-чиста…

Сирень из Александровского сада

Мы идем вдоль уснувшей реки,
В ней плывут фонарей огоньки
И ныряют, меняясь местами.
Словно яркие светляки
Или верные маяки
Нас манят за собой огоньки,
Но…теряются под мостами.
Под холодным брюхом моста
Непроглядная темнота
И вода, как смола, густа,
Но проходит минута-другая -
Огоньки на той стороне
Вновь качаются на волне
И подмигивают, играя.
Мы проходим, мгновенья для,
Мимо древней стены Кремля –
Как пьянит аромат сирени! -
…Полон шорохов старый сад
И тугие гроздья дрожат
На моих прохладных коленях.

***
Не торопи меня, любимый.
Не упрекай, что не спешу.
С такой тоской необъяснимой
Я этим воздухом дышу!…
Шуршат, шуршат сухие листья,
Несутся низко облака
И вся земля, как шкурка лисья –
Рыжа, блестяща и мягка.
Наискосок скользят дождинки
С печальным звоном – сверху вниз,
И на осенней паутинке
Листок березовый повис…
Как добрый взгляд, как обещанье,
Скользнув внезапно из-за туч,
Последней ласкою прощанья
Лица коснулся теплый луч.
Краса осенняя отрадна,
Но с легкой грустью вновь и вновь
Струится в душу скорбный ладан
Багряных гаснущих костров…

***
Оставляю свои заботы
И хлопот бесконечный круг,
Первым утренним самолетом
Улетаю к морю, на юг.
Море встретит меня игриво
Пенной ласковою волной,
Утром, солнечным и красивым,
Буду радостной и счастливой –
Ты, любимый, рядом со мной!
Ты прости, что была занудой –
Буду ветреной, озорной,
Обо всем до поры забуду,
Буду ласковой, нежной буду –
Ты, любимый, рядом со мной!
Передерну зябко плечами –
Пусть останутся за бортом
Все тревоги и все печали,
Пусть замрет на самом начале
Всё, что с нами будет потом…

***
Не спрашивай. Я не отвечу.
А и отвечу – так солгу.
Все до единой наши встречи
В душе, как чудо, берегу.
Листая памятные даты,
С тоской я думала не раз:
Ведь ты любил меня когда-то,
Но как ты холоден сейчас!
Быть может, виновата в чем-то?
Так в чем же, в чем же, Боже мой?
Была строптивою девчонкой?
И нерадивою женой?
Все, к сожалению, уходит.
И мы от прошлого вдали.
И нас не пощадили годы –
Не остудили – так сожгли.
…
А знаешь, так от веку было:
Кому – судьба, кому – сума.
Сама себя осиротила
И обездолила. Сама!..

Из цикла «Этюды»

***
Гремит осенняя гроза –
Слепящий свет,
как взгляд холодный,
И гром, как поздний гнев
бесплодный,
И дождь,
Как горькая слеза…

***
В сиянье ярком неземного света
Холеная и чопорная дива
Волнует, как далекая комета:
Душе - прохладно, а глазам – красиво.

***
А знаешь, я недавно поняла,
Что я затем обиду не простила,
Чтоб боль моя меня не догнала
И снова подло – в спину! – не убила!..

***
Ах, эта боль невыносима!
Иду по жизни, как сквозь строй…
Моя бедняжка Мнемосина
Мне стала названной сестрой!

***
Баста! Слезы во взоре,
Страдания нараспев…
Пора сублимировать горе
В испепеляющий гнев!

***
Загадка жизни, милый друг, проста –
Нас гнет

Читать далее...

Я очень благодарна моим читателям за интерес к рубрике "Как я была маленькой"!:) Очень хотелось бы прочесть Ваши комментарии, Ваши отзывы и впечатления.

Коса, телевизор и первоклассница

Вскоре мы переехали на новую квартиру. Это было большим событием в нашей жизни и большим везением – в то время (лето 1956 года) жилищное строительство было небольшим, отдельного жилья всем не хватало, радовались любому жилью. Люди жили в коммуналках – больших квартирах с одной на всех кухней, с общей умывальной и туалетом. В кухне стояла большая плита, которая топилась углем или дровами, поэтому в квартирах были специальные дровенники – комнатки, где держали уголь и дрова. (Позже плиты в квартирах сломали и на столах, накрытых клеенкой, появились керосинки и керогазы.) В квартирах этих пахло щами, горелой кашей, убежавшим молоком, чадом от блинов, кошками. В коридорах теснились сундуки, ящики, на стенах висели корыта для купания и тазы для стирки, велосипеды, здесь же на веревках сушилось постиранное белье. На всю квартиру был один-единственный телевизор: перед крохотным экраном была большая полая линза, заполненная водой, которая увеличивала изображение. Вечерами в комнату к тете Нине приходили соседи со своими стульями и табуретками, усаживались рядками и затихали – чудо телевидения еще только входило в нашу жизнь, и относились к нему очень уважительно. Хозяйка этого телевизора обладала еще одной редкостью: у тети Нины была необыкновенной красоты коса пшеничного цвета, в руку толщиной и длинной почти в пол. Носила она ее, укладывая вокруг головы наподобие венца. Тяжеленная коса оттягивала голову назад, и у тети Нины вид был поистине королевский, почти надменный. Вечером она частенько жаловалась на кухне, как ей тяжело носить косу и как сильно болит голова от шпилек, которые удерживают прическу: «Надо отрезать ее к шуту!» – говорила тетя Нина печально и обреченно, и вся кухня хором уговаривала ее не делать этого святотатства – разве ж можно губить этакую красоту! Тетя Нина довольно улыбалась, вставала с табурета, потягивалась всем своим молодым гибким телом и с кошачьей грацией удалялась в свою комнату под восхищенные взгляды мужчин и недовольное шипение примусов и их хозяек. Так я впервые встретилась с женским лицемерием.
Надо сказать, что и в коммуналках комнат для всех семей не было – просторные внутренние фойе на всех этажах огромного дома с круглой аркой на Китайской улице, продуваемой всеми ветрами сразу, (на противоположной стороне улицы, на углу был магазин «Золотой рог» – вывеска золотом по черному фону) разгородили на «квартиры», в одну из которых мы и въехали. Фанерные стены (папа, встав на цыпочки, легко доставал вытянутой рукой край этой стены) не доходили до высоченных потолков, слышимость была полная – благо, что не видимость. Освещение было тусклым и слабым – потолки-то высоко! – а отопление недостаточным, из-за этого и малышки, и я часто болели. Из-за частых болезней я была тусклой, вялой, в школе отставала и радости родителям успехами в учебе не доставляла. А с первым школьным днем получилась целая трагикомедия, о которой мне рассказывала мама. Собрали девочку в школу, все как полагается: форма, белый передничек, новенький портфель, аккуратные косички-бантики, букет и др., и пр. Первоклашек увели в класс, рассадили по местам, умильные мамаши и папаши в щелочку у двери подглядывают одним глазком по очереди. Дошла очередь и до мамули. Она нашла взглядом свое чадо и остолбенела – сидит ее дочь, сложив руку на руку, с выпученными глазами, открытым ртом и тупым выражением лица. Мама еле дождалась окончания уроков, встретила меня у порога школы и засыпала вопросами – как зовут учительницу, что она говорила, что задано на завтра из уроков… Дитятко только сопело носом и ни на один вопрос не могло дать вразумительного ответа. Мама в панике к бабушке – она у нас идиотка, наверное! Бабушка успокоила маму – да брось, да перестань, все нормально! - а сама стала ко мне внимательнее присматриваться. Наблюдала какое-то время за моим поведением и – «Лиль, она ведь ничего не слышит у нас!» Стали шептать за моей спиной, чтоб я по губам не догадалась, что мне говорят – не реагирую! Вот тут-то поняли – слава Богу, не придурок! – и забили тревогу. Таскали меня по врачам, папа возил в военно-морской госпиталь, где седоусый хирург плакал, прочищая мне больные ушки и вкладывая турунды с лекарством – «Гнойный отит обоих ушей здоровенных мужиков с ног валит, как же эта кроха все вытерпела?!.» То ли еще в поезде меня продуло, то ли осложнение после тяжелейшей кори, которую я перенесла уже во Владивостоке – кто знает, но лечили меня долго и тщательно, слух восстановился, а с ним пришла и живость детская, и радость бытия.
Школу во Владивостоке я помню плохо – часто болела в сыром и ветреном климате Приморья и пропускала занятия месяцами. В памяти сохранился памятник Сергею Лазо где-то недалеко от школы в скверике и маленький дощатый кинотеатр недалеко от дома, куда по воскресеньям я ходила смотреть детские фильмы и мультики – там я замирала от тревоги за «Судьбу барабанщика», плакала о «Серой Шейке», восторгалась смелостью, Читать далее...

Папа

Память человеческая удивительная вещь, она обладает поразительными свойствами! Иногда что-то услужливо подсовывает – ну вспомни же, вспомни! - а иногда что-то прячет до поры до времени, мол, мала еще догада, пусть подрастет да поумнеет! Помню фотографию моего отца, которую я, еще совсем малютка, нашла в коробке среди многих других фотографий и с криком бросилась к бабушке – «Да вот же он! Вот он – мой папа!» Бабушка как-то стушевалась, растерялась, взяла фотографию у меня из рук и убрала куда-то, больше она мне на глаза не попадалась. На все мои вопросы о папе мне отвечали: «Папа твой служит во флоте на Дальнем Востоке, плавает на больших военных кораблях». Однажды мама моя приехала к нам в Жигулевск навестить меня не одна, а с красивым чернобровым моряком в ладно сидящей форме. «Вот твой папа» – было сказано мне. Я, ничего не опровергая и не объясняя, долго и горько плакала и утешить меня не могли ни привезенные в подарок вкусные гостинцы, ни новые книжки, ни яркий большой мяч… Я-то знала, что это не мой папа, но сказать об этом прямо означало огорчить маму и рассердить ее, но я постоянно испытывала неловкость от недоговоренности и смутного осознания вины, словно я предала кого-то. Мама и красивый моряк уехали во Владивосток – она учительствовать, он – служить во флоте.
Время шло, я получала письма и открытки от мамы и от папы-моряка, который прислал мне фотографию зайца Тришки – он был сфотографирован на полочке в кубрике того корабля, на котором плавал папа. «Вот приедешь и я подарю тебе Тришку-моряка» - писал он. И тем не менее я не отождествляла папу-моряка с настоящим, моим папой.
Весной 1956 года мне исполнилось семь лет. Наступило лето. Однажды бабушка сказала мне, что мы втроем – дед, она и я – совсем скоро уезжаем к маме на Дальний Восток. У меня теперь есть две маленькие сестрички, они родились 18 июня, маме трудно одной с ними справляться, потому что папа подолгу в море, вот мы все и поедем ей помогать. Мы едем к сестренкам, к маме и папе. Видимо, именно эти слова вселили надежду, что я увижу именно его, того, чью фотографию спрятали от меня несколько лет назад.
Ехали очень долго поездом, с пересадками, с ночевками на вокзалах. Это ж только представить себе, какой путь я проделала совсем малявкой – от Волги до самых восточных Российских окраин! Я прилипала к окну и смотрела, смотрела, смотрела… Вот Урал, вот Байкал, вот речка Шилка выписывает петли, вот скала «Пронеси, Господи!», низко нависшая над железной дорогой, вот бескрайняя тайга…Бабушка и дед все мне рассказывали, объясняли, обращали мое внимание на красивые панорамы из окна вагона – благодаря им я так живо все запомнила. Дед приносил нам в чайнике кипяток из станционных титанов (так назывались огромные кипятильники), покупал на остановках горячую вареную картошечку с малосольными огурцами, отварную треску и жареных кур, большие красные помидоры – сладкие-сладкие и мясистые, поблескивающие сахарно на разломе…Помню, как однажды состав дернуло и я свалилась с полки с подушкой в обнимку – привычка подсовывать руки под подушку спасла меня от серьезных ушибов. Как-то состав наш остановили путейцы – впереди произошло крушение товарняка. Народ высыпал из вагонов подышать воздухом и размяться, благо остановка обещала быть долгой. Дедушка взял меня с собой. Он остановился покурить с попутчиками, а я, стрекоза, увлеклась прыжками со шпалы на шпалу, погладывая на свою тень: я прыгну, косицы с бантами тоже прыгнут и шлепнут по плечам, и так раз за разом. Увлеклась и упрыгала, надо полагать, далеко, как вдруг слышу щум-гам, крики, топот, тяжелое дыхание деда, его сильные руки сдергивают меня с путей и почти в тот же момент мимо проносится дрезина – путейцы торопились по этому пути к месту крушения и притормозить разогнавшуюся на уклоне машину уже не могли. Когда я подняла глаза на деда, он был бледнее бледного и губы у него подрагивали, но он не бранил меня, видимо, слишком испугался за мою жизнь…Бабуле мы, не сговариваясь, ничего рассказывать не стали. Но я помню и сейчас – мой дед спас меня от гибели.



Владивосток и снова папа

Добрались. Дворик небольшого деревянного домика, где снимали квартиру мама и папа, был увешан пеленками – значит, не ошиблись, сказала бабушка. Мама была одна – папа в море. Мы обнимались, смеялись и плакали, опять обнимались, потом все вместе рассматривали моих сестренок – крохотных, трогательных младенцев - Олю и Лену. Позже, когда схлынули восторги встречи и были рассказаны все новости и впечатления, я вышла погулять - спустилась с крылечка и начала исследовать новое обиталище. Вот кусты сирени. Вот поленица дров. Вот сарайчик. А за сарайчиком!... Ух ты! Между стеной сарайчика и забором было небольшое пространство, укрытое сверху крышей из шифера, а в нем на дощатом полу, застеленном соломой, огромная собачища! И не одна, а с пятью маленькими толстопузыми щеночками! Я очень скучала по Азорке, которого перед отъездом бабушка вернула доброй молочнице. Мне хотелось уткнуться Читать далее...

Читаю!

В простенке, возле двери, ведущей в нашу с бабулей спаленку, где стояли две наши кровати и большой коричневый сундук, было мое любимое в доме место. Это был огромный (я-то сама метр с бантом!) продолговатый ящик из фанеры, окованный жестью, поставленный на попа, т.е. на торцовую часть, открытой стороной вперед. (Помню, когда его устанавливали и бабуля с дедулей решали, как его лучше ставить, я недоумевала: где же они возьмут попа, чтоб на него ящик поставить? И согласится ли поп, чтоб на него ящик ставили? Кто такой поп я знала – из сказки Пушкина о попе и работнике его Балде. Из газеты или журнала картинку с попом вырежут, решила я и успокоилась.) Накрыт этот ящик был тоже скатертью – необыкновенной, сказочной скатертью. (До сих пор в каком-то чемодане на антресолях лежит лоскут от той скатерти – как кусочек детства. Вот уже сколько лет так и храню.) Скатерть была вышита ярким цветным шелком каким-то восточным орнаментом, письменами, вязью на золотисто-оранжевом фоне. Внутри хранились книги и журналы, которых в доме всегда было много. Деда без газеты или журнала я просто представить себе не могу, разве только спящего. Бабушка тоже много читала. Они с дедом охотно удовлетворяли мое любопытство, все объясняли, рассказывали, дед показывал мне буквы, объяснял принцип чтения, складывания слогов и слов, вот так как-то незаметно я научилась читать. Обнаружилось это забавно. Вечер. Бабушка раскладывает свой любимый пасьянс. Дедуля под абажуром читает газету. Я восседаю на его топчане с газетой в руках и тихонько шевелю губами.
Мань, смотри, она читает!
Да нет, это она тебя копирует…
Нет, точно читает! А ну, Мариш, почитай-ка деду газету! Что там пишут?
И Мариш почитала. Медленно, по слогам, крупные заголовки, но – почитала! Радости было, радости! Так что годам к четырем я уже бегло читала. Несколько детских книжек того времени я храню. Они зачитаны до дыр и заботливо сшиты через край суровой ниткой. Руками моего деда.
Вернемся к моему «солнечному» ящику. Я упоенно вытаскивала из него все, что могла, на пол и забиралась внутрь, опускала за собой скатерть как штору и оказывалась в сказке. Даже в пасмурные хмурые дни ящик изнутри был наполнен мягким ласковым светом – «Смотри, бабуля, в ящике солнышко живет!». Это был мой домик, мое убежище – там я читала, играла в куклы, пряталась, напроказив, от праведного гнева бабули и даже порой засыпала. Бабушка искала меня в спаленке, в большой комнате – она всегда так и называлась «большая комната», никогда «зал» - это было пошло, или «гостиная» - «Не графья, слава Богу!» - выглядывала в длинный коридор, ведущий от входной двери на кухню. Потом поднимала скатерть, вздыхала тихонько, брала меня на руки и относила в постельку – спать.
Просиживала я в ящике часами, рассматривая журналы – «Огонек», «Работницу». На страницах «Огонька» попадались групповые портреты строгих дяденек – бабушка объясняла, что это наши вожди, наши руководители. Позже на таких портретах я увидела вымаранные или вырезанные лица… Читала под портретами незнакомые странные фамилии – Берия, Ягода, Ежов. Что это? Почему? А потому, что это враг народа – говорила бабушка. Я плохо понимала, что это такое, но знала – быть врагом народа плохо. За это испортят твою фотографию. А еще все будут плевать в лицо – так сказала бабушка. Помню март – снег посерел, просел, дули сырые ветры с Волги. Было темно, за окнами сквозь тяжелые темные облака розовел сумрачный закат, окрашивая комнату неровным тревожным светом. Бабушка сидела у стола. Опершись на него локтями, она прятала лицо в ладонях и тяжело, трудно плакала - она была очень сильной, волевой женщиной и в тяжелых ситуациях ей было легче сдержаться, чем заплакать. Горе ее было таким большим, таким искренним, что я притихла и даже не пыталась приласкаться – стояла, вцепившись в край стола и смотрела на бабушку не мигая. Рыдания то затихали, то возобновлялись. Выждав момент, я осмелилась спросить – «Баб, ты почему плачешь?» «Хороший человек, большой человек умер, Маришка…» - ответила бабуля. «Кто?!» – ужаснулась я. «Сталин, деточка…» Мне стало жалко бабушку, мне стало жалко Сталина – и я тихо заплакала. Бабушка обняла меня и мы еще долго всхлипывали… Еще не звучали по радио странные слова «культ личности». Это был март 1953 года. 25 марта мне исполнилось 4 года.


Окрестности, знакомство с Богом или кому за что стыдно

Дед работал на строительстве водохранилища, его офицерская военная форма выгорела на солнце почти до белизны, а широкий кожаный ремень и портупея потрескались и утратили блеск. Выходных дней у него не было – все тогда работали на износ. Вечером дед приходил усталый и серый от пыли, умывался-отмывался в ванне, ужинал и шел на балкон начищать до блеска свои хромовые сапоги, чтобы утром обуть сияющими – он был всегда очень подтянут и аккуратен, я не помню его немытым, лохматым, небритым. Чтение газет и новостей по радио, короткий ночной отдых – и снова в котлован. Так что и в воскресенья мы с бабушкой были Читать далее...

Молочница, Азорка, Кот и прочие радости жизни

К нам ходила молочница. Она носила по квартирам на продажу молоко в «четвертях» – больших стеклянных бутылях с длинным узким горлышком, заткнутым плотно свернутыми чистенькими тряпицами. Бутыли эти она таскала за спиной в котомке – сумке из грубого холста с лямками, верхний край которой задергивался веревочкой. Молоко было вкусным, жирным, соседки хвалили аккуратную и добросовестную молочницу. Бабушка кипятила для меня молоко в блестящей новенькой алюминиевой кастрюльке, специально для этой цели заведенной. Я отчаянно не любила пенки и пила молоко «из-под палки». Это нужно, детям полезно, пей как лекарство, говорила бабушка.
Как-то раз тетя Нина пригласила меня - зайди, деточка, я тебе что-то покажу. Я вошла и пропала окончательно. Бабушка, всполошившись и оббежав двор, нашла меня на полу тети Нининой комнаты, где я упоенно возилась с рыженьким щенком – Найдой. Малышка была игривая, бархатная шкурка так и льнула к рукам. Мне казалось, что у Найды всюду зубки и влажный атласный язычок, так она изворачивалась, покусывая мои руки и вылизывая лицо. Выяснилось, что Найду тете Нине принесла молочница. Я долго не могла расстаться с собачкой – ни «Завтра еще придешь!», ни «Пора кушать и спать!», ни другие увещевания не помогали – я горько плакала, прижимая к себе притихшую собачонку. Наконец бабушка не выдержала: «Будет и тебе такая же!». Обещание свое она выполнила. Так у нас появился песик Азор – милейшая и умнейшая дворняжка, наш Азорка – братик Найды. Нрава он был веселого, игривого, отличался умом и сообразительностью. Мы играли с ним целыми днями, устраивали беготню в салки-догонялки. Недовольный Кот прятался от греха подальше поглубже под кровать, откуда совершенно ошалевший от охотничьего азарта, разбуженного погоней за убегающей добычей – за мной то есть – Азорка выволакивал его за хвост. Кот фыркал, шипел, а Азорка пытался изловчиться и «загрызть тигра», но не всерьез, не больно. Кота загоняли за сундук, где он пережидал наши безумства. Потом как-то случайно выяснилось, как весело и замечательно интересно катать меня на половичке по крашеным полам коридора. Азорка хватал зубами край половичка, на котором я сидела и, пятясь, порыкивая тащил меня по коридору. Иногда, правда, в запале он путал с краем половичка мои чулочки, цеплял их зубами и тащил меня по полу на попе. Бабушка опять ругала меня за порванные чулочки.
А какие прятки изобрела бабушка! Она зажимала голову Азорки между своих колен и придерживала его легонько. Песик понимал, что будет нечто интересненькое и терпеливо стоял на задних лапках, уткнувшись в бабулины колени. Меж тем я пряталась куда-нибудь – в ванную, в кухню, залезала на сундук или под кровать, а то и в свой «солнечный ящик». Бабушка отпускала Азорку – «Ищи! Ищи Маринку!» Азорка с лаем летел по квартире, принюхиваясь и заглядывая во все углы, находил меня и лаял еще радостнее, еще веселее – «Нашел! Нашел! Вот она!». Иногда с нами в прятки играл и дедушка, но больше всего он любил наблюдать за нашей возней, улыбался мягкой, ласковой улыбкой, смеялся, тормошил и ласково трепал Азорку: «Ах ты, барбос! Ах ты, сукин сын!».
Дедушка был очень сдержанным человеком, выдержанным и тактичным, я за всю нашу общую с ним жизнь ни разу не слышала от него грубого бранного слова. Я, видимо, с младенчества очень уважала его и слушалась беспрекословно, боялась огорчить – не рассердить, нет, а именно огорчить. На ласки дед мой был скуп (чаще щипал легонько за щеку или за попу, я уворачивалась, смеялась – радовалась дедушкиному вниманию). Он так стеснялся «нежничать», что ласки его были буквально на вес золота: погладит по голове, улыбнется светло - уже счастье да тихая радость в душе, словно ангел осиял… А уж как он смущался и терялся, если кто-нибудь проявлял нежность к нему самому! (Дед был единственным в моей жизни мужчиной, которого я любила безоговорочно и благоговейно, авансом, на сотни лет вперед. Может еще и потому, что он ни разу – ни разу! – меня не обидел, не унизил, не оскорбил, не предал.)
Какие замечательные беседы мы с ним вели! Обо всем на свете! Я была любопытной «почемучкой» и дед с удовольствием отвечал на все мои многочисленные «почему», «зачем» и «отчего». Его рассказы про войну – «Деда, расскажи про войну!» – просила я и дедушка рассказывал, а я слушала, притихшая – были всегда насыщены каким-то особым электричеством…Мы рассматривали фотографии военной поры – вот дед в форме майора танковых войск в Берлине, а вот он нагишом сидит на мостках – моет ноги в Одере, а вот – среди машин и танков где-то на дорогах Польши… Я была маленькая совсем и не понимала, что дедушка с каждой нашей беседой переживает все ужасы и тяготы войны снова и снова – ведь недаром же он порой обрывал свой рассказ на хриплой рвущейся ноте и уходил на балкон курить…

Прекрасно помню, как после заселения дома во двор приехал устрашающе громадный и фыркающий дымом трактор. Он выравнивал двор перед домом, сгребал в кучу землю пополам Читать далее...

Жигулевск

Жили мы в Жигулевске на улице Пушкина, недалеко от клуба с белыми колоннами в небольшом трехэтажном желтеньком доме с одним подъездом. Слева от подъезда был вход в подвал, который казался тогда чем-то вроде землянки. На двери постоянно висел большой ржавый замок и мне очень нравилось представлять себе, что же там, за железной дверью, может скрываться.
На каждом этаже было по две квартиры. Наша - двухкомнатная – второй этаж налево. В квартире напротив жила тетя Нина, которой, как я сейчас понимаю, было от силы лет сорок пять, но мне она казалась доброй старушкой. А доброй потому, что была ласкова со мной и часто угощала меня карамельками. К слову сказать, поначалу у меня не было особенного интереса к сладкому. На столе в вазочке могли лежать «Ну-ка, отними!», «Мишка косолапый» и другие замечательные конфеты моего детства, но я была к ним равнодушна…до поры. Но наступило время, когда я сметала все конфеты до единой, и бабушка стала тревожиться - не причинила бы я себе вреда излишествами. Конфеты она стала прятать и выдавать мне по 2-3 штучки в день. О, какие я учиняла поиски, какие расследования проводила! Бабушка сбивалась с ног, придумывая новые тайники – «похоронки» (до сих пор раздумываю иногда над замечательной этимологией бабулиных словесных «вывертов»: «похоронки» - схоронить? Сохранить?). Куда там! Однажды, когда бабушка ушла по делам, конфеты были найдены на верхней полке стенного шкафа в прихожей, в дедовых валенках! Валенки были вставлены один в другой, а внутри – вожделенный кулек с конфетами! Вот уж попировала, вот уж попраздновала! Нагоняй от бабушки выдержала стоически – понимала, что поделом, по заслугам!
На третьем этаже над нами жила семья Резчиковых (или Рещиковых, как все произносили). С их дочкой Наташей мы были подружками. Была она года на два постарше меня, так что дружба эта с ее стороны была покровительственной и снисходительной – мелюзга, мол! Но какие шумные игры, какие веселья мы устраивали, когда бабуля отпускала меня к Наташе поиграть! У Наташи был полосатый огромный котище и маленький, рыженький, похожий на лисенка песик Трезорка. Очень веселый и игривый. Эх, и попадало мне от бабушки, когда я возвращалась домой в порванных им чулочках! А чулочки -–это особая примета моего детства! Девочки не носили тогда колготок и гольфиков – их просто не было! Все носили чулочки, (а летом – носочки, причем особым шиком считались носочки с кружевными отворотами и помпончиками!). Выглядело это так. Бабуля шила мне лиф из фланели с пуговичной застежкой на спинке, а впереди у нижнего края пришивала две пуговки, к которым крепились широкие шелковые резинки с оборочками по краям с металлическими петельками-замочками, ими пристегивали чулочки. Конечно, замочки часто отстегивались и чулочки падали в низ, так как были хлопковые и на тоненьких детских ножках держались плохо. Надо сказать, одевали меня с любовью и заботой – у меня были нарядные платьица (одно из них, желтенькое в цветных горошинах с рукавчиками-«фонариками», я особенно любила), зимой я щеголяла в беличьей шубке и шапке и в пахнущих овечкой деревенских «катанках» (валеночках!) с калошами, а осенью в сырую погоду на ножки мне надевались совершенно очаровательные резиновые ботики с бархатными отворотами и ремешком-застежкой на кнопке! Бабушка летние сарафанчики, нехитрое детское бельишко частенько шила мне сама – она была мастерицей, замечательно вязала крючком салфетки, кружевные панамки для меня, скатерти и занавески. А однажды к нам пришла соседка - портниха – снимать с меня мерки. Бабушка сказала – будем шить пальтишко. Мерки снимать мне не понравилось, хотелось скорее отделаться от нудной процедуры. «Чего, девулька, набычилась?» – спросила портниха - «Глянь, Маруся, какая она у вас крутолобая - ну чисто бычок!». Для пальтишка заранее был куплен красный вельвет и такая же красная саржа на подкладку. Мерки сняли, портниха ушла и осталось ждать, когда же пальтишко будет готово. Какая я была счастливая, когда оно наконец было сшито! Я крутилась - вертелась перед зеркалом и восхищалась: «Бабуль, смотри, пуговки как у теть! Бабуль, смотри – оно кружится! (Пальтишко было с расклешенным подолом) Бабуль! Ах, какой у него новеньких запах!»… Бабушка смеялась и радовалась вместе со мной.

А помнишь?..

Семья наша была большая – дедушка, бабушка, мама, папа и трое дочерей: двойняшки Оля (по-семейному ее называли Лялей) и Лена да я, старшая. Имечко при рождении мне выбрали некруглое – Марианна, поэтому домашним моим именем было имя Марина, Маришка.
Любимое мое время суток наступало, когда вечером все собирались дома, старшие – с работы, младшие – из школы и детского сада. Все домашние дела и хозяйственные хлопоты наконец заканчивались. Мы рассаживались поудобнее: дед с газетой к столу, бабуля с вязанием поближе к свету, мама в обнимку с малышками на середину дивана, я пристраивалась в углу возле удобного диванного валика, поджав под себя ноги и натянув на колени юбчонку (до сих пор люблю так сидеть), папа усаживался в другом углу дивана. Взрослые негромко переговаривались между собой, делились новостями и впечатлениями прошедшего дня. Постепенно разговор угасал, все затихали и какое-то время сидели молча – «Тихий ангел пролетел», говорила бабушка. Не важно кто, главное – обязательно и неизменно кто-нибудь произносил поистине волшебную фразу, которую я в такие вечера ждала, затаив дыхание: «А помнишь?..» И мы погружались в мир воспоминаний! Как это было интересно, как волнующе! Чаще о своем далеком детстве, о своей нелегкой жизни рассказывала бабушка, реже – дед, но какие это были рассказы! Я уносилась в те времена, когда дед мой был Яшкой-подпаском и пас барских гусей в захолустной деревеньке под Таганрогом, когда он зимой ходил в церковно-приходскую школу по очереди с братом, потому что валенки у них были одни на двоих…
В те времена, когда бабушка была маленькой, худенькой Манькой-таранькой («таранью», «таранькой» называли в тех местах мелкую сушеную рыбку, которую теперь разве что с пивком смакуют, а тогда она была чуть ли не основной едой рабочих окраин) из рабочего поселка Енакиево, на плечи которой после смерти матери легла забота о младших сестренках и братишках и об отце, который скоро привел в дом мачеху…В те времена, когда моя мамуля была белокурой кудрявой малышкой, и соседские мальчишки с тихой Харьковской улицы больно дергали ее за локоны и дразнили: «Кучерявый баран, не ходи по дворам!»…
Воспоминания ширились, множились, переплетались, участники событий, бывало, спорили, выясняя детали, и постепенно складывалось мозаичное полотно под названием «Память»… А я смотрела, слушала и все впитывала глубоко-глубоко в душу - запоминала.

Время шло, дети становились старше, вместе с ними взрослели и воспоминания - нам рассказывали о страшной и жестокой войне, о тяжелой работе и трудной жизни в тылу, об утратах и горе, пережитом людьми того времени, о радости Победы и о счастье выживших в этом аду.  Читать далее

 

 

Вот я и заняла свое место - нижнее, справа от двери. Соседи по купе заняты каждый своим делом - устраиваются поудобнее, украдкой посматривая друг на друга. Я по опыту знаю, что первый взгляд, как и первое впечатление всегда самые верные, за исключением того случая, когда попадется в попутчики какой-нть хитрован-авантюрист,наделенный к тому ж актерскими способностями. Ехать долго. Поживем - увидим:) Смотрю в окно - уезжать из Москвы, от мамы-папы, от сестренок, всегда было трудно А с годами все тручднее...

Сестренкам

(Саранск-Москва-Саранск)


Труднее расставания,
Встречи все короче…
Меж нами расстояние
Чуть длиннее ночи.
Скорый-наказание!
Ты такой нескорый!
Тяжким испытанием
Чай да разговоры.
Допоздна неспешную
Я веду беседу.
Сердце скачет бешено –
«Еду! Еду! Еду!»,
А пока я бодрствую –
Сон неймет управы! –
Мчится птицей, лоцманом
Впереди состава
И, узнав легко в толпе,
На пустом перроне,
С плачем падает к тебе
В теплые ладони…
…
Мне с тобой, мой добрый друг,
Каждый час – награда…
Уезжаю…мерный стук
Убеждает – «Надо!..»
Проводница сонная
Предлагает чаю…
Суета вагонная…
А я уже скучаю!…

Вот поэтому и надеюсь, что мои соседи - люди хорошие, добрые, открытые и мы скоротаем время в пути интересно, душевно и с пользой! Приходите!

Самое сокровенное легко рассказывать попутчикам в поезде - они тебя выслушают, покивают, посопереживают или порадуются вместе с тобой, выйдут на своей станции и все забудут... Я никогда не рассказывала о себе и сокровенном в поезде, по большей части слушала, слушала, слушала!.. Здесь, как в поезде, все мы временные попутчики, едем в одном вагоне каждый до своей станции. Вот и поговорим!...
[469x699]