Так вот.
Ничего не подозревая, проснулась в дождливом апреле, с хорошим настроением и ощущением, что все девушки на свете счастливы, включила настольную лампу, тихо (Валентин ещё спал, да и попугай тоже), так вот, тихо извлекла из прикроватного столика новый номер вовсе не глянцевого журнала.
Читаю.

Что в устоявшейся благопристойной викторианской картине мира, где, как мы привыкли думать, томилась в клетке
викторианская леди, прикованная к пространству дома и топосу семейного очага - эта леди оказывается маленьким демоном, вполне живым, местами опасным и, что самое важное, наделенным реальной властью над окружающими. В широком смысле.
И если феминистская критика обнажала трагические последствия семейных нравов, прикрытых викторианским мифом о женщине как об ангеле в доме, то на самом деле - это точно миф. Под ним женщина видится как полиморфное, опасное и даже трансцендентное существо.
Замечу, речь исключительно о Британии и викторианской эпохе. И трансцендентное существо, должно ощущаться как комплимент.
А XIX веком выделялись три центральных архетипа женщин:
дихотомия ангел/не ангел, старая дева и падшая женщина. И в каждой из них, вопреки официальной морали и проповедям с церковных кафедр, находилась взрывная энергия, которая пугала и притягивала современников.
Ангела оставим в покое, т.к., подчинение женщин мужчинам - это оборонительный ответ, видимо.
А вот
старая дева, в современной интерпретации или в ином взгляде на женщину, вовсе не жалкая фигура или неудачница на ярмарке невест. Да, викторианское общество клеймило ее как социального изгоя и как следствие, её ждало одиночество. Но именно это, оказывается, давало (и даёт) ей невиданную свободу: свободу передвижения, свободу мысли и, что важнее всего, свободу творчества.
Т.е., образ старой девы в английской литературе XIX века - от героинь сестер Бронте до мисс Хэвишем в "Больших надеждах" Диккенса - наделен скорее трагическим величием, а не жертвенностью.
Фигура
падшей женщины представляется сегодня ещё радикальнее.
Читать далее...