I.
Возможность прикоснуться к творчеству Виктора Петровича Астафьева у меня была ещё в школе. Но тогда я этой возможностью не воспользовался. На то было много причин: старая, ворчливая, ненавидящая своих учеников, да и жизнь саму, а еще больше литературу, вдалбливаемую в наши юные головы, учительница; советские учебники – в виде «пароходов современности», с которых «сбрасывалось» всё «ненужное», а «нужное» завёртывалось в цветные фантики с надписью «Слава КПСС!»; и тому подобное…
Впрочем, я и сам не проявлял в те годы особого рвения к знаниям. Я, как и многие мои товарищи, выросшие на отшибе «города первопроходцев», в рабочем посёлке Мостострой-10, презрительно именуемом «городской» шпаной Мостострёмом, уже попал под жёсткое влияние уличного «кодекса чести» и спирта «Royal». И к концу одиннадцатого класса, под маршевые гимны перестройки, был благополучно отчислен из школы.
Спустя несколько лет я всё-таки доучился. Правда, уже в «вечерке». И там у меня были великолепные учителя. И я получил аттестат, где напротив 7 дисциплин из 10 стояла оценка «отлично». Но это было уже в другой жизни. В той жизни, позади которой навсегда остались «хаты», неверные подруги, множество сломанных судеб...
Читать далее...

***
В какой-то момент он понял, что заблудился.
Была ночь. И был в этой ночи только он. Злая февральская вьюга сыпала в глаза колкие крупицы снега. Они смешивались со слезами, таяли и размазывались по стылому лицу. Из серо-чёрной мглы всплывал вдруг нелепым призрачным видением самострой или вагончик, и тогда человек начинал колотить кулаками и локтями в дверь… или в стену, с усилием разлепляя смёрзшиеся губы, сипло и пьяно хрипя: «Люди-и-и…». Но его никто не слышал. Изредка зайдётся остервеневшая от холода и злости собака в ледяной утробе будки и заткнётся, оборвавшись на середине лая…
«Хохма… я потом расскажу эту хохму… как в этих шанхаях… словно в тайге… плутал…» - пытался шутить он, понимая своим спутанным, отравленным водкой сознанием, что замерзает.
Фото Виктора Рымарева.
…Сколько времени прошло, он не знал. Он уже не стучался в дома. Не пытался найти выход из замысловатого лабиринта узких улочек. Он полз куда-то на четвереньках, повинуясь инстинкту самосохранения, пока не упёрся головой в занесённую снегом теплотрассу. Безотчётно, мёртвыми, стеклянными уже руками он стал разбрасывать в стороны снег и отламывать доски. Рычал и плакал, обдирая отслаивающиеся ногти. А когда руки перестали слушаться, рвал зубами рубероид и стекловату, пока не добрался до ржавой, булькающей, шипящей, наполненной живительным кипятком трубы.
«Всё… спасся… спасся…» Он обнял ладонями горячий металл и повернулся на спину. Вьюга кончилась. На небе стали появляться звёзды. Странно было, что они не стоят на месте, как обычно, а медленно и хаотично плывут куда-то… Приглядевшись, он увидел, что это не звёзды вовсе, а белый невесомый пух, сдутый с одуванчиков тёплым летним ветерком. Вот и лето пришло…
«Спасся», - подумал он ещё раз…
И умер.

продолжение тут

I.
Стоял тихий сентябрь. Ночами в предгорьях Восточного Саяна уже хозяйничали крепкие заморозки. По утрам тайга была покрыта сверкающей хрустальной изморозью; в деревнях сладко и уютно пахло дымом: топили выстуженные за ночь избы; люди выходили из домов, кутаясь в тёплую одежду; было зябко; изо рта шёл пар. А к обеду, когда снова начинало припекать солнце, все снимали с себя кофты и куртки: возвращалось лето.
В один из таких дней я отправился в Абакан электричкой: деньги мои были на исходе, и я решил отвезти в город несколько новых очерков о староверах. Их охотно брали редакторы абаканских газет и платили мне рубль за строку. В то время это был единственный источник моих доходов, если не считать работы в качестве батрака на покосах местных «кулаков». Но сезон заготовки сена кончился: трава была убрана и замётана в зароды…
Я сел в пустой вагон, положив мятую целлофановую сумку с рукописями на колени. Отъехавшая от нашего села электричка, едва набрав скорость, остановилась на соседней станции. Народу на перроне было немного. Пассажиры быстро попрыгали в длинное, глазастое туловище состава, и поезд поехал дальше. В мой вагон никто не сел, и я с облегчением подумал о том, что на какое-то время избавлен от попутчиков: дела мои были совсем плохи, к тому же начиналась осенняя депрессия, и мне хотелось одиночества.
Вдруг поезд качнулся, двери тамбура разъехались в стороны, и в них появилась стройная, худенькая девушка в ослепительно красном платье. Читать далее...