Говорю тебе, мир, говорю тебе, будет Рим, солнце, льющееся на площадь, балкон под ним. Церковь Санта Мария Маджоре, и мы внутри, и над каждым туристом нимб. Квиринал, Палатин, Капитолий – холмы холмов … Над холмами белое лето, лазурный свод. Каждый встреченный дом будет лучше других домов, каждый камень в нем будет свой. Мы научимся быть в нем, любить в нем, идти к нему, говорить на других таинственных языках. Ты коснешься руки, и я тебя обниму, и мы будем смотреть закат. Потому что закат над Римом велик, как бог – выбирай любого, вера пребудет здесь. Говорю тебе, мир, говорю тебе, я с тобой в этом древнем городе храмов и площадей. Отвечай мне певуче, прохладной живой водой утоляй мою жажду, дари бирюзу и шелк, и смотри, как Рим ложится в твою ладонь, куда бы ты ни пошел.
Мы закроем дверь, и спустимся в сонный двор, и пойдем считать фонтаны и фонари.
Я сижу в этой башне вечность, а может, час. В черном озере меч и чайки о нем кричат. Нам беречь бы друг друга, радовать, выручать. Где ты, Мио, мой Мио? Сейчас догорит свеча. Я зову тебя тихо, зову тебя так тепло. Приведи нам коней волшебных, построй нам плот. Рыцарь Като носит в каменном сердце зло. Где ты, Мио, мой Мио? Зачем ты не слышишь слов? Возвращайся за мной, забирай меня из игры. Я устал смотреть навылет, молчать навзрыд. Оружейник ждет, не спит в глубине горы. Где ты, Мио, мой Мио? Ты бросил нас до поры.
А пора не идет, никак не идет пора. Эта чертова сказка тянется до утра.
С каждой весной становишься все резонней,
настойчивей, резче, заходишь к Нему без стука,
говоришь: «Объясни, зачем это было - зима без звуков,
зал без цветов, театральное межсезонье,
зачем мы пытались выжить в таком режиме,
все время хотели воздуха, бились оземь,
никто никому не должен, никто не просит,
но все-таки
расскажи мне».
Он улыбается чем-то тягучим, солнечным, как смола.
Отвечает: «Ты меня обрела».
Много говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу.
Хотели как лучше, а получилось как всегда!
Отродясь такого не видали, и вот на тебе опять!
Что я буду втемную лезть. Я ещё от светлого не отошел.
Мало ли, что я обещал, ведь я же не сделал!
За рубежом хлеб покупать не будем, тем более от бешеных коров.
Вообще-то успехов немного. Но главное: есть правительство!
Правительство — это не тот орган, который может одним только языком.
Какую бы партию мы ни создавали, всё равно получается КПСС.
Нужно делать то, что нужно нашим людям, а не то, чем мы тут занимаемся.
Страна у нас — хватит ей вприпрыжку заниматься прыганьем.
Народ пожил — и будет.
У меня приблизительно два сына.
Привлекайте хоть самого Господа Бога! А его и надо, говорят, иногда спрашивать… И надеемся, что правительство решит эту проблему.
Кто говорит, что правительство сидит на мешке с деньгами? Мы мужики и знаем, на чем сидим.
Есть ещё время сохранить лицо. Потом придётся сохранять другие части тела.
Здесь вам не тут!
А кто попытается мешать — о них знаем мы в лицо! Правда там не назовёшь это лицом!
Мы сегодня на таком этапе экономических реформ, что их не очень видно.
Локомотив экономического роста — это как слон в известном месте...
Все это так прямолинейно и перпендикулярно, что мне неприятно.
Были у нас и бюджеты реальные, но мы все равно их с треском проваливали.
Мы с вами так будем жить, что наши дети и внуки завидовать станут!
Раньше полстраны работало, а пол не работало, а теперь ммммммм... всё наоборот.
А раньше где были? Когда думать было надо, а не резать сплеча семь раз… А сейчас спохватились, забегали. И все сзади оказались. В самом глубоком смысле. А Черномырдин предупреждал.
Ну, Черномырдин говорил не всегда так складно. Ну и что? Зато доходчиво. Сказал — и сразу все понимают. Ну, это мой, может быть, стиль. Может, я не хочу сказать, что самый правильный, но очень понятный и доходчивый. А это нужно сейчас.
я могу быть сказкой. открыть на любой странице,
собирать по буквам, заучивать как молитву -
ты умеешь это красиво... к чертям границы
ты, конечно, знаешь, как сделать меня реальной.
загадай скорее - и я постараюсь сбыться,
ведь герои в сказке всегда побеждают в битве,
а потом - кому на принцип, а кому за принцев,
ну а главное, все довольны, полет нормальный.
я могу быть морем. по каплям в тебя вливаться
наполнять энергией солнечного заката
ты, конечно, знаешь все правила этих танцев.
просто вспомни об этом, вспомни. я буду рядом,
там, где волны нежно вплетаются в наши пальцы.
но вода утекает вниз и бежит обратно.
что свобода кому-то, то для другого – карцер.
много моря ведь в жизни тоже совсем не надо.
я могу быть песней, которую все услышат.
прикоснуться к седьмому небу [к седьмому чувству],
чтобы хоть на минуту стать друг для друга ближе…
эпилог прозрачен и пуст у таких историй.
и там, где кончается песня, съезжает крыша.
…а когда становится невыносимо пусто,
я иду решительно красить волосы в рыжий.
а потом пою себе сказку про наше море.
когда ты падаешь,кто-то должен быть рядом
чтобы протянуть тебе руку,может быть даже обе
или если его нет рядом,он должен ждать тебя дома
чтобы сказать "моя малышка"
погладить по спине,поцеловать в лобик
когда ты падаешь,везде должен свет гаснуть
чтобы они не смотрели,не смотрели,не смотрели
и в этой темноте только кто-то один может сказать тебе "мой ясный
вставай,это не подходящее место для отдыха
как впрочем и время"
и улыбнуться
только тебе
когда ты падаешь,когда ты падаешь
когда небо падает сверху
кто-то должен быть рядом,чтобы успеть подхватить тебя за секунду до краха
но как правило в этот момент господь отворачивается и закрывает прореху
в небе,через которую он обычно смотрит на нас
нет,не от страха
а просто потому что только он и знает
что на самом деле
когда ты падаешь,когда ты падаешь
когда ты действительно падаешь
никого не должно быть рядом
(с)
Когда не ждёшь ничейного письма,
то оседает взвесь, и кутерьма,
затеянная в кварцевом стакане,
смешит, как всё, чему уже не ранить.
Март-беспризорник и апрель-карманник
избавили от лишнего.
Живу.
В подушки набиваю сон-траву
и пряную июльскую душицу —
и если в ночь иную вижу лица,
то, прежде чем для жизни пробудиться,
их забываю в дремлющем краю.
Воздав сполна и слову, и шитью,
царю в миру и пребываю в мире,
код подбираю к письмам птицы Сирин,
и дымный чад оставленных кумирен
остывшей серой больше не влечёт.
Когда и шевельнётся тощий чёрт,
то силы бедолаге не достанет.
Как фарингит в ораторской гортани,
падёт на дно поруганный повстанец,
найдёт для смерти тихую ятовь
и канет безвозвратно, как любовь —
религия уставших одиночек —
прошедшая сквозь строй до крайней точки
кипения в стакане.
(Кипятка
на раз хватило)
Тают облака,
барометром ручного паука
обещана хорошая погода.
Полны тепла восточные ворота,
пробился торопыга-одуванчик.
Пью кофе (без него и день не начат)
и думаю с ленцой: "А был ли... мальчик?"
Ты горизонт мой, небо моё и сила, темные древние камни, прибоя шум. Я никогда ни о чем тебя не просила. И вот теперь – прошу. Видишь ее, скользящую между строчек, между стволов идущую наугад? Она беззащитна, она ничего не хочет, не изучает карт. Мне ее дали свыше, ввели подкожно, я заплатила тысячу долгих лет. Пусть она будет нежно и осторожно жить на моей земле. Звездной мукой наполняя ночное сито, свежую быль готовит твой верный шут. Я никогда ни о чем тебя не просила. И вот теперь – прошу. Наших глубин не выдаст, богатств не тронет, она не узнает имени короля.
Ты продолжайся богом, сиди на троне, властвуй. Но разделяй.
"Кто сказал, что в мире слишком много любви?
В мире острый дефицит любви - бескорыстной, самоотверженной, свободной...
... Пусть цветет Эрос, украшая нашу жизнь счастливыми мгновениями, давая пережить глубочайшую нежность и любовные восторги, самозабвение и остроту воссоединения, ведь благодаря эротической любви порой и самые жесткие и эгоистичные люди становятся мягче и человечней.
Иногда даже Эрос может стать проводником и пробудить в человеческой душе разновидности иной любви.
Однако именно Эрос, приносящий влюбленным и любящим блаженство и наслаждения, дает своим приверженцам и самые неисцелимые страдания.
Когда кончается обольщение, которым Эрос так часто подвергает влюбленных, человек остается лицом к лицу уже не с приукрашенным фантазией, а с реальным человеком, начинается жестокое разочарование.
И именно тут начинается работа другого рода любви, Божественной - агапэ, любви жертвенной, духовной, филиа - возвышенной любви-дружбы и, наконец, сторгэ - любви-нежности, любви-привязанности.
Всего того, что составляет вертикаль, без которой человек превращается в животное.
Иногда даже симпатичное, но чаще - безобразное"
Знаешь, что я пишу на твоей спине,
пока ты сидишь, обратившись лицом к стене,
и в тебя не проходит ни звук извне,
ни тем более слово?
Я пишу, не касаясь кожи: "Ну, здравствуй, грусть.
Я тебя ночами читала, веришь ли, наизусть,
и цветы печали росли, обживая грунт,
да моя основа
никогда не зиждилась только на трёх китах:
одержимой вере,
слепой надежде,
любви оглохшей.
Оставайся с миром, заблудшая пустота."
И веду чутким пальцем по бусинам твоего хребта,
пробираюсь наощупь:
у надежды большие глаза — ослепла последней.
Но любовь уходила мучительней.
Умерла намедни,
подарив на долгую память пускай и не тяжкий крест,
но весомый крестик.
Правда, вера осталась — так вера всегда со мной,
и поэтому ты, обращённый ко мне спиной,
лелеющий тень и лукавящий с тьмой больной,
знай, что я ухожу не одна — мы уходим вместе.
Сколько в нас еще останется городов...11-04-2013 22:18
Сколько в нас еще останется городов, сколько их дорог наш шаг разобьет на рифмы? Я в твоих руках упрямлюсь гитарным грифом, я держусь тебя до дрожи внутри ладов. Я умею быть неистовой и чужой, разъяренной, жаркой, дерзкой – порвутся струны. Нам с тобой бывает трудно, чертовски трудно, только каждый эту музыку бережет. Потому что в ней, под звуком, на самом дне, неподвластно никому, непроизносимо, сжата нежностью до срока такая сила, для которой нет преград и законов нет. Сколько в нас еще останется суеты, придорожной пыли, песен, имен случайных…
Он, в общем, обычный блудливый кот,
Она - безрассудно-свободная кошка.
Ему бы понять, что она его ждет,
А ей - что он любит, и не понарошку.
Он не аморален, хотя и не свят.
Она не невинна, но не безнадежна.
Ее приручить он, пожалуй бы, рад,
Но в ней много "нет", и совсем мало "можно".
В ней много "не верю" и много "не надо",
Она дарит ласки, но когти не прячет.
В ней много сомнений, где ложь, а где правда,
Но даже от боли она редко плачет.
В ее безрассудной кошачьей судьбе
Нет ни постоянства, ни веры, ни верности.
Так - все восемь жизней - сама по себе,
Но в этой, последней, ей хочется нежности.
"... но если ты страшишься тишины,
то вкруг тебя все бесы наготове..."
Срывался голос.
Ржавые от хны,
от времени, в котором было крови
не меньше, чем горячечной любви
в ответном и почти забытом взгляде,
от долгой жизни выжженные пряди
спадали на усталое лицо.
В обжитый мир на хлипкое крыльцо
свет полнолунный лился благодатью,
и мы делили хлеб, вино, объятья
как две сестры, прошедшие разлуку
длиною в неосознанную жизнь.
Царила ночь.
Шептались листья бука,
шуршали осмелевшие ужи,
в утробной глубине пищали мыши,
но мир их откровения не слышал,
поскольку всякий смерти предречён.
"... не верь, всё врут, что время — лучший лекарь..."
"... любила в нём не Бога — человека..."
"... и в вечности люблю..."
А я молчала.
Всё, что умею я — молчать и ждать.
Шёл долгий звёздный дождь.
Шло время вспять
над миром, обращаемым к Началу.
Был крепок сон её младенца-сына,
укрытого изношенным плащом,
и плакала по-детски Магдалина,
уткнувшись в моё острое плечо.