Часть III


Снова в жизни

Летом меня опять потянуло на Юг. И вот я второй день в поезде «Москва – Адлер». Утром из окна вагона, когда мы проезжали Туапсе, я снова увидел его – величественное южное море, наслаждался им около трех часов. Я снова увидел пальмы и бананы, когда ехал на автобусе с адлерского железнодорожного вокзала в город, а потом знакомые мне высоченные темно-зеленые кипарисы на его улицах. Красоту моря и Юга я почувствовал еще больше, когда проезжал через Гагры во время экскурсии на озеро Рица, когда в Сухуми еще раз посмотрел на море с набережной и Сухум-горы. На Красной поляне в окружении гор я ночевал в спальном мешке недалеко от снега и ледника, варил обед и ужин на костре, пел туристские песни, почти не замечая своей обособленности среди группы ленинградцев. Закончил свое путешествие я в Новом Афоне – маленьком курортном городке с тремя домами отдыха, санаторием и моим здешним домом – палаточной турбазой, находящейся рядом с морем. Я прожил там восемь дней, проводя время в основном на пляже или бродя по приморскому парку: загорал и купался, любовался прудиком с лебедями, обсаженном субтропической растительностью, красивой беседкой, мостиком и ресторанчиком на воде, из которого в поздние часы раздавались приятные голоса поющих абхазцев.
Теперь я в институте. Начались учебные занятия. Два студента с пятого курса выполняют учебно-исследовательскую работу под моим руководством. Один из них, Костя, вызывал у меня радостное чувство при встречах. Я мечтал о дружбе. Я рисовал в своем воображении, как мы вместе поедем на Юг, снимем комнату, каждый день будем купаться в море, загорать, ходить по городу, в кинотеатры пансионатов, по набережной, будем наслаждаться теплым южным вечером. С ним мы слаженно вместе работали. Он был интересным парнем. Чувствуя мое расположение к нему, он увлекался, откровенничал, говорил от души. Но как-то я видел Костю весело разговаривающего с парнем и девушкой, он смеялся, а я испытывал ревность и страдание. И Костя от меня ушел, когда кончился семестр и когда я обдумал всю дальнейшую работу для него. Ушел потому, что хотел заниматься применением приборов в схемах, а не физикой и технологией. Этот случай возродил во мне мысль, что я смотрю на жизнь через розовое стекло, воспринимая отношение ко мне симпатичных парней с преувеличенной привязанностью. Неужели в мире нет людей, ощущающих жизнь так же, как я! Людей жадно стремящихся к крайне преданной дружбе, способных на сильное, чистое, небесное чувство!

Часть II


Редкий человек

Со своими записями о нездоровых мироощущениях, один, к новому врачу я поехать не решился, потому что все же продолжал бояться незнакомых людей, даже врачей, которые могут вести себя по-разному. Я попросил поехать со мной маму и записи отдал ей. Доктор принимала в том же отделении, в котором я лежал год назад. Я вошел к ней в кабинет, поздоровался, и так как у меня не было опыта в таких сводных встречах, дальше не знал, что сказать, а вроде собирался приступить прямо к делу. Молодая невысокая женщина предупредила этот мой не укладывающийся в рамки этики шаг вопросом:
- Вы от кого?
Тогда я ответил прямо на вопрос, но рассказывать начал не с того, к чему долго готовился, а с неприятной ситуации на работе, так сильно взбудоражившей меня. Закончил же тем, что рассказал о принесенных записях моей болезни, находящихся у мамы, с которой я пришел. Доктор сказала мне, чтобы я позвал маму, и потребовала у нее записи. Но на требовательный тон, обрушившийся со стороны молодого доктора, мама среагировала осторожностью и хитростью, сказав, что у сына иногда бывают состояния, когда он может написать и наговорить всякую чушь, и ей не хочется, чтобы доктор по этим моментам составила о нем впечатление. Она порекомендовала молодому врачу понаблюдать меня подольше, на что доктор не обиделась, а строгий тон сменила на спокойные вопросы. Вызвав меня второй раз, после беседы с мамой, доктор разговаривала со мной более спокойно, но все-таки спросила – не хочу ли я лечь в больницу. Я категорически ответил, что это исключается. Хотя я и был сильно взволнован и возбужден, новый врач не стала меня принуждать ложиться, а выписала лекарства и сказала, чтобы я пришел к ней через три дня или, в крайнем случае, через неделю. Мама тоже была обеспокоена моим состоянием, но когда я спросил ее, что ей говорила врач, она ответила самым важным для меня в настоящий момент заключением доктора:
- Я думаю, что он выдержит.
Действительно постепенно обстановка на работе нормализовалась. Ведь собственно никакой открытой ссоры не было. Выступление против меня сотрудников, такого же, как и я, комсомольского возраста, никакого внешнего взрыва с моей стороны не вызвало. Я перестал только с ними совсем общаться и один занимался своей работой. А насос от нагара масла мне помог отчистить наш слесарь, не выказав никаких недобрых чувств ко мне. Лекарство, которое мне выписала, а потом и давала доктор из имеющихся в их лаборатории запасов, хорошо успокаивало и способствовало улучшению моего настроения. После первого посещения моего доктора в конце апреля я ходил к ней через неделю или две до июля месяца, пока она не ушла в отпуск. Я был рад, что являюсь пациентом врача, о котором коллеги отзывались как о редком человеке. Вот так началось мое лечение у нового врача. Доктор, строгая с первой встречи, начинала мне нравиться, но все же, элемент боязни не именно к ней, а к врачам вообще у меня сохранялся, поэтому свои записи пока не решался отдавать на прочтение. Какую должность занимала эта молодая женщина, я стеснялся спросить, не зная, этично ли это будет.

Часть II


Перед встречей с новым доктором

Мое знакомство с врачом, который был моей долгожданной мечтой, произошло несколько необычно. Перед визитом к нему у меня случились неприятности на работе. Мой начальник уехал в командировку, а заведующая кафедрой вызвала меня и сказала, что я должен делать то, что мне будет говорить раньше меня окончивший сотрудник нашей группы, старший инженер, готовящийся поступать в аспирантуру. Я же очень мало интересовался обстановкой на кафедре, производственными взаимоотношениями и организацией всех дел на работе. Не хотел знать, кто и за что трудится. Видимо по этой причине и из-за своего независимого характера я воспротивился работать на человека, под чье начало захотели меня поставить. С прежним начальником я имел полную свободу выбора решения поставленной передо мной задачи – так я и диплом делал. Здесь же я был должен работать не над задачей, а выполнял отдельные мелкие задания, которые не знал вообще, для чего нужны. Мало общаясь и не став среди сотрудников своим человеком, я не знал, что они были недовольны прежним начальником за то, что он им мало помогал, мало вникал в дела, которыми они занимаются. Кроме того, я прошел мимо сложившейся на кафедре традиции – свой труд представлять в виде официальных отчетов, а признавал первой своей отдачей написание и опубликование статьи. Так произошло с моей дипломной работой. Работать над статьей мне очень нравилось, нравился научный мир, в который меня тянуло.
Так вот перед встречей моей с врачом у меня на работе произошел молчаливый конфликт по той причине, что как некоторые выражались, я «вперед батьки в пекло лезу». Прежний мой руководитель вернулся и я, как ни в чем не бывало, пошел к нему с целью вернуться к работе над моим старым материалом. Заведующая кафедрой хотела отстранить от руководства группой старого начальника, а я, конечно, не знал об этом, когда пошел к нему с вопросом о дальнейших его научных планах. Пошел только потому, что имел нетерпеливое рвение трудиться над прежней моей темой, но задел всех заинтересованных лиц, включая и заведующего кафедрой. У меня, как раз в это время, сгорело масло в диффузионном насосе моей вакуумной установки, и я, малоопытный еще работник, чтобы привести в порядок насос, разобрал его, а дальше не знал, что с ним делать. Я нервничал в связи со своей технической бедой, вменял себе в вину, что довел насос до такого запущенного состояния, переживал свою неприспособленность к технической работе. А тут еще насчет моего насоса стали проезжаться лаборанты и молодые инженеры. От нервной перегрузки, когда я приехал домой, у меня стало плохо с сердцем, нарушился сон, а на следующий день я явился на работу сам не свой. Вот после всего происшедшего я и должен был идти к незнакомому доктору, так что, кроме моей болезни, мне было, что рассказать ему.

Часть II


Добрые люди

Меня лечили антидепрессантом мелипрамином. Постепенно болезнь отступала. Я начал читать художественную литературу, играть в домино, а с наступлением теплых дней играл в настольный теннис, бадминтон, волейбол. Территория отделения была большой, много на ней было деревьев, кустарников и, когда пришел май, на них распустились листья, вокруг зазеленела трава. Туи вдоль дорожек напоминали адлерские кипарисы, которые я запечатлел на своих фотографиях во время первой поездки на Юг. В течение двух с половиной месяцев, которые я пролежал в больнице, меня посещали все родные, особенно часто мама и дедушка. На Юг я в этом году не поехал, а отдыхал с родителями в Подмосковье. В конце августа вышел на работу, а в сентябре вместе с сотрудниками ездил на автобусе в ночь за грибами. Я вроде бы влился в коллектив, начал с увлечением работать, но к концу октября почувствовал себя хуже снова, основательно погрузился в свои дневниковые записи, однако все время запутывался и, чувствуя свое нездоровье, рвался пойти к врачу, лечившему меня в больнице.
Я никак не мог решиться на этот поступок.
- Она не захочет со мной разговаривать, - переживал я.
- Ведь я ей никто, и она, наверное, уже забыла про меня.
Но все же, я решился.
Мои опасения были напрасны. Доктор помнила меня. Она назначила время для встречи в день ее дежурства и в этот день внимательно выслушала мой сбивчивый рассказ о самочувствии. Она считала, что надо лечиться примерно так же, как и раньше, но более продуманно. Сначала она занималась со мной сама: читала мои записные книжки, отвечала на мои вопросы, даже рассказывала немного о себе, причем вела себя со мной так просто, что я не замечал дистанции между ней как врачом и мной как больным. Эта прямая женщина употребляла в разговоре без всякой напускной медицинской учености термины, относящиеся к моей нервной конституции и болезни, которые я, хоть поверхностно, но все же, понимал. Она посоветовала мне принимать малоизвестный еще тогда седуксен и, выписав рецепт, рассказала, где находится аптека Академии Медицинских наук, в которой можно достать это лекарство. С ней было легко и приятно общаться. Я ездил к моему любезному доктору несколько раз и, несмотря на свою занятость в отделении, она находила время меня принимать. Она сделала для меня и самое большое, что мне было нужно, - рекомендовала врачу, работавшему в Институте психиатрии Академии Медицинских наук, имевшему опыт в лечении болезней, подобных моей, а также и возможность уделять мне больше времени.

Часть II


Лето уходит

Море сегодня после двух дней шторма стало спокойным. Плавать было легко и приятно. Был на пляже до обеда и перед ужином. Перед ужином проплыл, наверное, самое большое расстояние за все дни и не очень устал. Вечером плавать легче. Сижу близко к морю за своими записями на стояке в аэрарии. Солнце село. На небе продолговатые тучи. Над морем везде серая завеса. Уже темно, не вижу строк, можно только мыслить. Я часто думаю о днях, проведенных на Юге, и грежу о будущих встречах с ним. Я хочу насладиться жизнью, начавшейся шевелиться во мне. Однако странные изменения начинаю замечать в себе – опять утеря живых интересов, опять ощущение утери общности с людьми и разрыва с живым миром. С этим ощущением можно работать, но трудно жить - это болезнь…
Я проработал в таком состоянии до весны, но, почувствовав себя еще тяжелее, пошел на консультацию к лечившим меня в юношестве врачам. На мою жалобу на мироощущение о неизлечимости болезни заведующая отделением, ставшая уже профессором, сказала, что это ощущение есть тоже болезнь и что мне надо серьезно лечиться. Но после трех месяцев приема предложенного лекарства, я вместо отчуждения к миру стал испытывать невообразимую тоску и тягостность. В таком состоянии я не мог выходить на работу. Поэтому пришлось обратиться за больничным листом к районному врачу, также терпеливо лечившей меня в течение двух месяцев. Но мое состояние не улучшалось и мне предложили больницу. Больницу, которую я боялся вообще, боялся после первых своих юношеских впечатлений от нее, да и от настоящего своего состояния, в котором представлял, что в больницу буду помещен пожизненно.
Однако вышло все не так, как мне представлялось. Санаторное отделение больницы Кащенко, которого нам с мамой с трудом удалось добиться, произвело на меня оздоровляющее впечатление. Мне объяснили, что обострение болезни у меня вызвано лечением слишком сильными препаратами. Мой лечащий врач сказала с огромной уверенностью, что я непременно вылечусь, потому что в психофармакологии за последние годы произошла революция. Я почувствовал по отношению к себе человеческое участие и искреннее желание помочь.

Часть II


Мой скрытый мир

Почти каждое лето, когда я продолжительное время отдыхаю в одном месте, я нахожу человека, который мне симпатичен. Затем он начинает нравиться мне все больше и больше. Потом я привязываюсь к нему: наблюдаю за ним, отмечаю все его особенности – черты лица, форму тела, одежду, походку, улыбку, поведение. Очень часто моя симпатия, мое внутреннее влечение к этому человеку в моих мечтах, в моем воображении разрастается в большое чувство. Если он посмотрит на меня с недоумением или любопытством, с обеспокоенностью или напряженностью, серьезно или с улыбкой, я пытаюсь делать безразличный, рассеянный или задумчивый вид, хотя сердце мое начинает колотиться.
В Тбилиси, на территории турбазы «Дигоми», засаженной низкими тополями и соснами, находилось около ста пятидесяти домиков. Домики были расположены в правильном порядке, а между ними проходили асфальтированные дорожки. Я прогуливался по этим дорожкам, любуясь возвышающимися вдалеке горами под музыку магнитофонных записей. Около восьми часов услышал звуки эстрадного оркестра и подошел к танцплощадке. Пятеро музыкантов слаженно и красиво исполняли хорошо знакомые песни – «Фонари», «Смотри какое небо звездное», «Синий платочек»… Солидный парень, сидящий за роялем, играл отчетливо и звонко, а кончая, быстро поднимался с места и уходил, будто зная себе цену. Тоненький темноволосый парнишка-гитарист в белых брюках и серой рубашке с карими глазами и узким красивым лицом отстукивал в такт музыке полуботинком на толстой подошве. Оглядев музыкантов, я осознал, что все они молоды. Я не знал истинных взаимоотношений этих людей, потому что рос не так, как они, но все-таки я хотел быть с ними. Окончательно захлестнувшая волна музыки еще больше открыла их молодость. Большие темные глаза тоненького мальчика излучали недостающее мне тепло – я вообразил себя его другом. Это были счастливые незабываемые минуты нахлынувшей радости жизни.

Часть II


Геленджикский мальчик

На пляже я все время видел вокруг себя людей, позабывших о своих житейских заботах, играющих в шахматы, в карты, просто болтающих или читающих книги. Привлекший мое внимание мальчик, раздевшись и спустившись на мосток в коротких синих плавках, один ходил и стоял, иногда лежал, а потом купался в голубой шапочке. Его обособленность, приятное лицо, стройная фигура, наверное, и были причиной, побудившей меня обратить на него внимание. Однажды, когда мальчик купался, я вошел в воду и поплыл за его голубой шапочкой. Когда я приблизился к нему, то встретил его глаза, чистые и красивые. И тогда мне захотелось увидеть этого мальчика не только на пляже, но и в городе – на территории его дома отдыха. На следующий день я повстречал паренька, когда шел со стороны моря к «Сосновой роще». Оказалось, что мы оба шли на танцплощадку. Танцы уже начались. Через некоторое время после объявления белого танго к пареньку подошла девочка в красном платье, и он пошел танцевать с ней. Когда музыка кончила играть, они расстались, но как только она заиграла снова, мальчик сам пригласил девочку на танец.
И во второе свое посещение дома отдыха я тоже видел понравившегося парнишку. Я каждый день стал приходить вечером на территорию «Сосновой рощи». В последний мой вечер в Геленджике в «Сосновой роще», куда я пришел очень рано, репетировал приехавший харьковский оркестр. Мальчик был уже там и сначала стоял у теннисного столика, наблюдая, как играют ребята, а потом, когда заиграл оркестр, перешел на танцплощадку. Вскоре я увидел и девочку – она была на том же месте, где и всегда, с левой стороны танцплощадки под деревьями около лавочек. Ее стройную фигурку облегало платьице из какого-то тонкого материала, и оно шло ей гораздо больше, чем красное толстое из вельвета, которое я видел на ней в первую встречу. Девочка разговаривала со своими подругами и каким-то парнем, но иногда очень тонко устремляла свой взгляд на своего избранника, который прямо смотрел на нее, не скрывая своего волнения, и порывался подойти ко всей компании. Через некоторое время я увидел их уже танцующих. Сидя в салоне маленького самолета, направлявшегося в Минводы, я долго смотрел из окна вниз. Там в густой зелени и ярких белых строениях, окаймлявших голубую, сверкающую на солнце бухту, остался тот врезавшийся в мою память мальчик, подружиться с которым, мне было не суждено.

Часть II


Во время отпуска

В автобусе, добираясь до Новороссийска, я испытывал грустное чувство об уже прошедшем отпуске, прощания с морем, курортом, Геленджиком, в котором я, хотя и не очень радостно, но приятно и с пользой провел время. Прошло четыре года, как я работаю в институте, специализировавшись после его окончания на технологии получения тонких пленок, исследовании их свойств и возможностей применения в оптике и электронике. Пусть я несильный физик и электронщик, но я люблю свою установку, люблю свои приборы, очень много прочитал литературы по своей специализации, много провел измерений на тонких пленках. Мне интересно заниматься расчетами, связанными с явлением интерференции в этих пленках. Мне очень нравится, что в природе все так занимательно устроено, что электрические колебания и электромагнитные волны по частоте имеют такой огромный размах, что электротехника, радиотехника и оптика, которой я занимаюсь, - все они изучают эти колебания и волны. Я начал задумываться над тем как живут люди. Они чувствуют много повседневных радостей, у них бывает много неудач, но они организуют свою жизнь все лучше и лучше, все совершеннее и совершеннее, каждый на своем производстве, в своей профессии, на своей земле.
В Геленджике я уже не впервые. Первую свою поездку в этот городок я совершил по совету руководителя нашей научной группы. Вспоминаю, как я устроился там, на окраине города у старичков в маленькой комнате. Первые пять дней время в основном уходило на покупку продуктов, приготовление пищи и общение с морем, находящимся всего метрах в двухстах. Загорал на ограниченном участке каменисто-травяного пляжа, где берег не был крутым, а купаться отходил подальше в море. Там не мешались водоросли, и вода была чистой. После того, как научился плавать на спине, валяться на камнях мне надоело, и поэтому стал совершать дальние прогулки вдоль моря. Километрах в полутора налево я обнаружил много санаториев и домов отдыха с пляжами, выдающимися в морскую бухту широкими мостками. На один из таких пляжей, принадлежащий дому отдыха «Сосновая роща», мне удалось проникнуть, и я стал ходить на него каждый день. На этот пляж в зеленой рубашке, синих брюках и темных солнцезащитных очках приходил мальчик лет семнадцати.

Часть II


После болезни

Была весна. Постепенно я стал выходить из глубокой депрессии. Из Кореи приехала мама с моим младшим братом. Все родные окружили меня вниманием. С дедушкой мы ездили в усадьбу «Кусково», с мамой на Сельскохозяйственную выставку. Ребята, с которыми я учился в одном классе пять лет, кончали школу и пожелали сфотографироваться вместе со мной, а потом пригласили на выпускной вечер. Летом с бабушкой мы поехали снова в Арзамас к ее сестре, в семье которой я отдыхал с тринадцати лет, а потом в город Дзержинск, к брату и сестрам дедушки. В Дзержинске я познакомился и три недели общался со своими гостеприимными и приветливыми родственниками. Снова, уже на Оке, вернулись ко мне знакомые с Арзамаса рыбалка и охота…
В Корее стоит золотая осень. Чуть ли не через день после нашего приезда мы едем в пригород Пхеньяна, в городок отдыха нашего посольства, где я с папой брожу по сопкам. Под зеленовато-голубым небом среди низкорослых сосен постепенно ко мне начинает возвращаться ощущение простора и свободы. Затем знакомство с русско-корейской школой-десятилеткой, с немногими русскими ребятами старшеклассниками посольской школы. При общении с ними я пока скован, но молчаливость моя прорывается временами, а в семье я уже полностью раскрепощен. Незабываемые поездки с сотрудниками папы на охоту далеко на Юг, где много фазанов, уток, даже гусей. Открывающаяся из окна машины незнакомая желтая дорога, деревни с необычными домиками, примыкающими к ней, а дальше – рисовые и кукурузные поля…Может быть, из-за оторванности от сверстников я немного отстаю в своем развитии, но и все же, испытывая чувство разобщенности с ребятами, я не потерял жизнелюбия. У меня свои радости, свои симпатии и привязанности, свой особый интерес к познанию жизни. Я хочу учиться.

Часть I


Переходный возраст

Когда, после приезда из Германии, папа привез мне большой аккордеон, я стал учиться музыке в кружке у него на работе, и у меня меньше оставалось времени на наши спортивные игры. Эстрадные, лирические, народные песни и старинные вальсы я любил, занятия мои шли неплохо, и несколько раз я выступал перед публикой. Но вот подошел восьмой, а потом девятый класс. Стало трудно учиться. Особенно я отставал по гуманитарным дисциплинам. Ради опытов в биологии и химии я пренебрегал чтением художественной литературы. Учителя отмечали, что я вообще мало читаю, и мне было неприятно. С девятого класса ребята уже начали собираться группами и делиться своими знаниями, а у меня знаний было явно недостаточно. Мало интересовался я спортом, жизнью школы, новостями, адресованными взрослеющим ребятам в газетах и журналах. Я стал неинтересным для моих товарищей и чувствовал, что постепенно теряю их. Продолжать жить по-прежнему, только с моими родными и с моими домашними увлечениями, было и скучно и очень одиноко. Папа с мамой снова уехали за границу, теперь уже в Корею.
Я почти все детство прожил без моих сверстников, а ведь иногда я просто любил некоторых ребят моего возраста или младше меня. В девятом классе мальчик, к которому я питал симпатию, попросил меня сыграть на аккорде-оне, на школьном концерте, а потом позвал к себе на свой день рождения. Ему исполнялось шестнадцать лет. Володя хорошо учился, занимался гимнастикой в спортивной секции, был общителен, имел мягкие манеры и приятное лицо. Мы были одноклассники и жили в одном дворе, но общался я с ним только во время игры в футбол. Меня всегда сопровождал Игорь. После встречи в день его рождения мы ездили еще за город по моей родной Белорусской дороге, но и природа не помогла мне подружиться с Володей. Десятый класс нам не пришлось заканчивать вместе. Я серьезно заболел.

Часть I


Школьные товарищи

И кроме Коли, некоторые ребята, учившиеся со мной в одном классе, знали, что я занимаюсь птичками и рыбками, но им почему-то такие занятия не представлялись интересными. А вот увлечение химией помогло мне найти среди своих одноклассников двух товарищей. Это была светлая полоса в моей школьной жизни. Вместе мы готовили бенгальские огни, выращивали кристаллы медного купороса и двухромовокислого калия, делали стенд из собранных нами различных металлов для выставки «за честь школы». Слава и Игорь приходили ко мне играть в шахматы, в карты, смотреть передачи, когда у нас появился телевизор. С ними я начал ездить купаться в Щукино на Москву-реку, где научился плавать, катался на велосипеде. И тогда я как-то очень легко перенес отъезд родителей с маленьким братом в Германию. И даже потом, когда они меня приглашали приехать, чтобы жить вместе, я не согласился, потому что так хорошо мне было со своими ребятами.
Я тоже бывал у моих товарищей, общался с их родными, больше стал находиться в кругу своих сверстников. Когда однажды у Славы я был на празднике, то впервые почувствовал непринужденность при общении с его семьей. Сначала мы слушали игру на пианино его мамы и сестер, потом все вместе пили десертное вино и играли в жмурки. От Славы я перенял навыки исполнения несложных вещей на аккордеоне. Игорь рос в более простой семье, и для него не было проблем в выборе товарищей, но ко мне он проявлял особое внимание видимо из-за давно сложившихся хороших отношений. Заядлый любитель волейбола и футбола, он почти каждый день приглашал меня играть в мяч. Вдвоем или со знакомыми ему по школе ребятами, мы ходили в небольшую липовую рощу, располагавшуюся недалеко от нашего дома. Наблюдая за игрой простую доброжелательную реакцию ребят на прямое обращение к ним моего грубоватого товарища, я обретал какое-то совершенно новое, свежее восприятие взаимоотношений мальчишек. Я словно перепрыгивал через мою одичалость и отчужденность.

Часть I

С моими питомцами

Я уходил в мир природы, который перенес к себе домой. Папа купил мне щегла и золотых рыбок, ухаживать за которыми было несложно. Вскоре с бабушкой мы достали живородящих рыбок – гуппи, меченосцев, пецилий, которые меня очень заинтересовали. Первое время я очень много возился со своими питомцами: по несколько раз промывал для них песок, чистил стекла аквариума, с увлечением смотрел за их появлением на свет, за тем как они растут, окрашиваются, оформляются в самца или самку. Мне очень нравился засаженный зелеными пушистыми водорослями аквариум с красивым, переливающимся разноцветными огоньками гротом посредине. Желтым песчаным дном и движущимися в этом водном царстве красными, изумрудными, черными и золотистыми его обитателями.
В шестом классе мы стали изучать ботанику, и я увлекся выращиванием из семян побегов растений: овса, конопли, проса, бобов. Но рыбками и птичками заниматься продолжал. У меня были чижи, снегири, синички, зяблики – они мне очень нравились. Ребята в классе у нас сменились, и за партой со мной сидел Коля – сын профессора, вежливый и добрый мальчик. Он приносил мне книги по биологии, из которых наиболее запомнившиеся – это Беме «Жизнь птиц у нас дома» и «Певчие птицы». Интерес к размножению птиц побудил меня переключиться в моем увлечении на канареек – желтых, зеленых и оранжевых маленьких созданий, способных исторгать волшебные звуки. Выкармливали мы их всей семьей, и наблюдение за ними доставило мне много приятных минут.

Часть I

Трудность в общении

Все было будто хорошо, только вот беда моя в общении со своими сверстниками в новом районе еще больше обозначилась. Привыкнуть к ребятам во дворе и в школе и понять их я не мог. В шумных, подвижных играх в войну, которые занимали мальчишек на улице, я не мог не только быстро передвигаться, укрываться, но даже и соображать, а для общения со степенными мальчишками из «хороших семей» я был недостаточно развит. Уличные мальчишки были резкими со мной, а ребята с «хорошими манерами» считали меня недостойным быть в их компании. Поэтому и тех и других я стал дичиться. Еще худшее положение было в школе. На следующий год появились мальчишки-хулиганы, они плевались из трубок пшеном, стреляли из рогаток плотно-свернутой бумагой или приставали с намерением подраться. И там мне вообще подчас было невыносимо.
В двенадцать лет меня отправили в пионерский лагерь. К лагерной жизни я привыкал с большим трудом, сильно тоскуя по родным. Со временем я все же успокаивался, и тогда мне нравилось играть с мальчишками в футбол, купаться с ними в речке, смотреть, как они с девчонками танцуют вечером под баян. Иногда я даже в чем-то преуспевал, и ребята признавали меня своим. В эти моменты я вырывался из своей замкнутости и чувствовал себя полноправным человеком, но от боязливости и медлительности все равно никак не мог избавиться. Мои изъяны очень раздражали ребят, они «срывались» и кричали на меня, и я снова замыкался в себе. Неоднократное повторение этого было настолько тяжело, что общаться мне уже не хотелось.

Часть I


С мамой и папой

Когда мне исполнилось десять лет, папе дали комнату в новом районе, который заметно отличался от моего прежнего местожительства на Ольховке совсем недавно построенными многоэтажными домами из белого кирпича, недалеко расположенными зелеными массивами, большой красивой красной школой, в которую меня приняли учиться в четвертый класс. Теперь постоянно я стал жить вместе с мамой, папой и моим маленьким братом. Мама работала на заводе, а вечером заботилась о нас, вела хозяйство, убиралась в квартире. Ей было трудно, потому что крепким физическим здоровьем она не отличалась, однако благодаря своему сильному характеру справлялась с этой большой нагрузкой, и ее мнение было в нашей семье определяющим. С моими разумными желаниями мама всегда считалась, за что я был очень признателен ей. Но моя особая нежная признательность маме – за первое открытие мне радости в жизни, моя детская благодарность ей – за спасение меня от тяжелых болезней относится, как я уже писал, к раннему детству.
Большим другом с момента нашего объединения в одну семью стал отец, который готов был отдать мне все свое свободное время и всю свою душевную теплоту. Он понимал впечатлительность и свободолюбие моей натуры. С ним мы ездили по воскресеньям кататься на лодке и за город – в лес или ловить рыбу. По дороге он всегда что-нибудь рассказывал мне: о своей жизни в деревне, о бывших товарищах-летчиках, о работе инженера на заводе. Папа купил мне фотоаппарат, научил фотографировать, проявлять пленку, печатать карточки. Он покупал мне хорошо иллюстрированные сказки, книги о птицах и животных, привил любовь к классикам русской литературы.

Часть I


У дедушки и на природе

У своих бабушек, вернувшихся ближе к концу войны в Москву в комнату деда, я бывал только по воскресеньям, потому что мама не хотела, чтобы я жил со старыми людьми. Я всегда с радостью ждал приезда бабушки за мной в детский сад. Бабушка Дуня в отгороженном ей занавесками уголке рассказывала мне сказки и играла со мной в карты, а иногда водила меня в церковь на Елоховскую улицу. Там росписи на стенах и потолке, вид молящихся людей и горящие свечи производили очень сильное впечатление. Близки к сердцу и воспоминания о том, как дедушка катал меня на санках по Рязанской улице, как провожал через железнодорожные пути у Казанского вокзала в метро, когда я ехал к маме, как ездил я в центр и другие районы Москвы с гостями, часто бывавшими у стариков. Когда, живя у дедушки, я начал ходить в школу, то сумел привыкнуть и к ребятам из бараков. Играл с ними в мяч, пряталки, катался на санках и коньках, смотрел кино в клубе шоферов или гулял в Сокольническом парке и на Комсомольской площади.
Много радости приносило светлое чувство моей связи с природой, зародившееся еще в летние сезоны отдыха с детсадом, но особенно развившееся во время проведения летних каникул в деревне или дачном поселке с семьей. С бабушкой я собирал землянику и еловые шишки для растопки самовара, а с папой ходил в лес за железную дорогу, где росли большие деревья, большие кусты и высокая трава. Деревенские ребята водили меня днем в лес рвать ландыши и бузину, на поле с колосьями пшеницы, на маленькую речушку и в большой фруктовый сад, а по вечерам мы ловили майских жуков. В деревне я впервые близко увидел, как растут на огороде картошка, морковь, огурцы, услышал поющего высоко в небе жаворонка. На дачах мне чаще приходилось бродить одному – смотреть на прохаживающих по вспаханному полю грачей по другую сторону Можайского шоссе, на певчих птичек в недалеко расположенном массиве деревьев, на тритонов в застоявшейся воде заброшенного пруда. С ребятами сходиться было до болезненности трудно, но именно с ними я побывал в роще и на больших прудах, где впервые увидел щеглов – маленьких птичек с ярким оперением и ловлю карасей под корягами.

Слушать этот музыкальный файл

Фаусто Папетти - музыка Леграна

Слушать этот музыкальный файл

Фаусто Папетти - инструментальная музыка

Слушать этот музыкальный файл

Папетти - инструментальная музыка

Слушать этот музыкальный файл

Инструментальная музыка

Слушать этот музыкальный файл

1. Папетти - инструментальная музыка