В високосном 1996 - 3 июня

Первый заезд на дачу в 1996 году – 18 мая. Вскопал одну грядку и посеял петрушку и морковь. Второй заезд на дачу 1 июня в субботу. Эти оба выходных дня косил траву. 3 июня к вечеру вскопал грядку на южной стороне и посадил тыкву, семена которой прислала Елизавета Александровна. В два оставшихся дня думаю вскопать грядку под салат и укроп и посеять их. Затем убрать сено.
Время на моих часах без двадцати одиннадцать. Свет на улице еще не включили. Уже довольно темно. Поет соловей. Вот прилетел прямо к нашему дому и поет, совсем рядом. Интересно почти темно, а он поет. Интересная паста в ручке. Я писал ей в 1995 году, ручка лежала не закрытой колпачком, а паста не засохла.
Давно я не ночевал на даче в июне, тем более с самого его начала. В этом году предстоит работать в приемной комиссии, также как в 1991 и 1992 годах, но уже не вечернего отделения, а дневного. Это примерно с 20 июня по 20 июля, после которой буду брать большую часть отпуска в 30 дней. В этом году будут яблоки и, по-видимому, много. Нужно, чтобы, по крайней мере, 10 дней пришлись на сентябрь, чтобы убрать коричные яблоки.
Плохо с удобрениями. Их почти нет. Не ездил искать. Устал, да и денег на них, не знаю, хватит ли. Научных работников поставили в очень трудное положение. Зарплату повышают очень не намного и нечасто. Последняя индексация была в ноябре 1995 года. А цены на товары, стоимость проезда растут бешеными темпами. 16 июня выборы. Неужели опять выберут Ельцина. Ведь от него можно ожидать, что угодно. Люди со скромным достатком могут потерять все. Тенденция на значительное сокращение доходов просматривается в течении всех пяти лет пребывания его у власти. Он обещает чего-то лучшего. Для кого? Понимает ли он сам кому он служит, на кого работает вся его политика! Может быть, понимает и не только понимает, а сознательно делит общество на обеспеченных и разоряющихся, на богатых и бедных. И хочет достроить такой капитализм за последующие пять лет, если мы его выберем. Ведь где-то в 1992 и даже в 1993 годах наши покупательные возможности были значительно выше. Свободно могли сдавать белье в прачечную, покупать фрукты, даже белила для дачи, не говоря уже о газетах. Резкое ухудшение материального обеспечения наступило с конца 1994 года. И до сих пор цены продолжают расти.

Лето 1988 года

2 июня прилетел из Ессентуков, куда ездил в основном для того, чтобы восстановить работу своего кишечника. Но поездка оказалась неудачной, поскольку у меня обнаружили полип в прямой кишке при осмотре, а при наличии полипа промывание кишечника минеральной водой и клизмы из настоя трав противопоказаны. Сказали, что полип надо наблюдать и через какое-то время, возможно, удалить, а бывает, что при благоприятном течении он сам рассасывается. Впоследствии, в Москве в проктологическом центре, при проверке специальным прибором наличие полипа не подтвердилось, но понервничал я с этим известием здорово. Кроме того, в Ессентуках простудился, потому что не взял теплой одежды. В Москве я получил исчерпывающую консультацию по лечению атонии кишечника, произошедшей у меня вследствие принятия в течение длительных промежутков времени большого количества травмирующих слизистую оболочку лекарств, которыми я пользовался для лечения депрессии.
Скрупулезно лечился отрубями, которые сразу же после моей просьбы прислала моя тетя – Елизавета Александровна Новикова, живущая в Саранске, недалеко от родины моего папы деревни Баево. Как и рекомендовали врачи, я снижал дозы со временем от столовой до чайной ложки. Как положено по курсу, заливал их кипятком, держал до разбухания, а потом добавлял к еде. Так лечился в течение трех месяцев, и считаю, что отруби очень хорошо помогли мне вылечить мои запоры, вместе, конечно, с другими рекомендованными лекарствами.
Получил из Дзержинска три печальных известия о тяжелой болезни двух моих тетушек и смерти сына дяди. Кроме чувства родственной печали, наплывала еще грусть – не станет людей – Нины Гавриловны и Марии Гавриловны, у которых я три раза гостил с моей бабушкой-мамой. Они всегда тепло нас принимали, были нам рады, а радушие, наверное, и роднит. Как жаль, что с годами все теряется, ослабевает и лишь временами ярко всплывает в нашей памяти. Жаль Леонида Ивановича, ведь он даже не пенсионного возраста! В 1957 году я был первый раз в Дзержинске. Тогда мы с ним с ночевкой были на Оке: пили чай из смородинного листа, варили уху, спали под лодкой. Тогда как раз мы с мамой – Татьяной Дмитриевной были в гостях у родных моего дедушки, и прошло лишь три месяца после первой моей самой тяжелой депрессии.
Действительно, больно думать о трагедии в Арзамасе. С этим городом связано три года моего раннего детства, летний отдых в подростковом возрасте у тети Пелагеи Дмитриевне и ее мужа Ивана Ивановича, а потом еще две поездки в молодые годы к ним. Очень часто приходилось проходить через 1-ый Арзамас, когда с Валерием, внуком Пелагеи Дмитриевны, шел ловить рыбу к Высокой горе. В одну из последних поездок на реке Тёше меня застала сильная гроза, и я, перепуганный и до нитки промокший, долго бежал до вокзала 1-го Арзамаса, где отжимал свою одежду. В 1964 году мы с мамой Татьяной Дмитриевной уезжали в Горький. Бывал тогда я в пристанционном поселке на 1-ом Арзамасе у Добролюбовых. Отец семейства работал ревизором на железной дороге. Вот из их семьи, если кто-то остался в поселке, мог пострадать от взрыва, но связи у нас сейчас с ними нет. Говорят, что в городе, на стороне, обращенной к 1-му Арзамасу, вылетели только стекла. Пристанционный поселок, судя по печати, пострадал сильно. Это большая трагедия, и людям города сочувствуют сейчас все.
Был три раза на даче, из них два раза с Татьяной. Хоть и работа там есть по уходу за участком и самообслуживанию, чувствовал себя я на даче лучше, чем в Москве и в санатории. Не подневольность, а ставшее близким место, тишина, спокойствие и в то же время самый оживленный в природе летний месяц, вместе с благополучием дома и в личных чувствах поправляли нервы. Огород у нас с каждым годом все хуже и хуже. Как положено, посадили только немного картошки. С огурцами и кабачками опоздали, их мало, взошли они плохо. Зелени почти нет. Растет семь гладиолусов.

О нашей жизни в 1986 - 1987 годах

Поздняя осень и начало зимы стали в последнее время для меня неблагоприятной порой. 1986 год не был в том отношении исключением. В этом году вставал вопрос о моем стационарном лечении, но мне и самому не хотелось ложиться в больницу или лечиться в стационаре, да и маму я как-то не могу оставить одну. Ей в ее теперешнем возрасте было бы очень трудно без моей помощи, хотя, конечно, Эта помощь и общение не такие, какие она имела, когда был жив папа. Мама вообще от природы человек не очень общительный, общается избирательно, в доме ни с кем не поддерживает хотя бы приятельских отношений. Сейчас ее занимает чтение газет, интересуется и политикой и вопросами нравственности, садом и огородом и военной тематикой, в связи с оставленными папой фронтовыми записями. Привыкла она всегда готовить и уж такой у нее порядок, чтобы обязательно был обед. Все это, конечно, когда не болеет. Но вот уже два месяца никак не установится у нее давление, бывают боли в сердце, три раза я брал больничный лист по уходу. Только вот, наверное, с неделю она стала выходить на улицу.
В этом году в сентябре мы были с мамой в санатории под Москвой, правда, не по тому профилю, который мне нужен в первую очередь. Я никак не мог наладить сон и работу желудка и кишечника. Спал не больше, чем пять часов в сутки с мая месяца. Санаторий этот, сердечного типа, подошел больше маме, чем мне. В санатории я начал было отдыхать, забываться от неприятностей на работе, не дававших мне жить нормально, превращавшихся в навязчивое состояние, которое приходилось снимать лекарствами. По моей и без того неважной нервной системе постоянное давление и притеснение на работе порой совсем закрывало жизнь – мне ничего не хотелось, пропадали и интерес к работе, и активность в жизни вообще.
Немного о начале 1987 года. После санатория пришлось серьезно подлечивать амбулаторным путем, как я уже вначале начал писать, нервную систему. В санатории не повезло с соседями по столу – были неприятности. Во второй половине января я почувствовал себя лучше: была инициатива, интерес к своему направлению в науке и работоспособность начали возвращаться ко мне. С меня как бы стряхнули какой-то сон, но я чувствовал, что с той интенсивностью, с которой я работал, выполняя диплом и делая диссертацию, пока работать нельзя. Две или три недели умственного напряжения все-таки вызывают потом спад. Правда, я думаю, что это уже не так страшно, как затяжная депрессия или навязчивости и болезненная мнительность, которые надо лечить серьезно.
Я купил себе электрофон «Радиотехника 301». Теперь могу прослушивать свои пластинки, которых накопилось довольно много, в стереофоническом звучании – это не то, что прежняя радиола «Ригонда» с моно головкой. Приятное для меня приобретение приносит много радости. Когда придешь с работы, немного отдохнешь и поставишь пластинку, то слушая отчетливо звучащие музыку и голос, чувствуешь воспрянувший дух. Я люблю хорошую эстрадную песню, как темпераментную, так и лирическую.
Еще я увлекся скандинавской литературой, главным образом новеллами и автобиографическими повестями. Интересно, что в сборниках рассказов различных писателей есть о каждом коротенькая справка. Читаю я медленно, и бывают большие перерывы между чтением даже одной книжки, что зависит от самочувствия, наличия свободного времени, настроения, но все же, знакомство с писателями этой части Европы, их манерой выражать свои мысли и чувства у меня продвигается.
Сейчас на работе предстоит аттестация, вроде бы шли разговоры о переводе меня с инженерной должности на научную должность. Может быть так и будет, тогда формально я буду иметь больше прав заниматься работой, которая меня интересует, но что получится фактически, не знаю. Многое будет зависеть от состояния здоровья и от новых взаимоотношений, которые должны сложиться с этой возможной переменой.
Леночка учится хорошо, если я не забыл, не запутался, то у нее 6 пятерок и 8 четверок в четверти. Перед Новым годом мы с ней ездили по Москве, искали кулон с цепочкой, который ей нравился, но в этот раз купить не удалось, а достала она его потом сама. Это наш ей подарок ко дню рождения и к Новому году. Последний раз она была у нас недавно после большого перерыва.
Грустно, что время идет, родные стареют и болеют, но от этого никуда не уйти, таковы законы жизни. А вот для приятных воспоминаний остается времени все меньше и меньше, хотя эти воспоминания все равно, конечно, живут. Они прочно отложились где-то в клеточках мозга и, несомненно, будут приходить в свободные минуты, когда спокойно и легко на душе, когда листаешь альбомы, перечитываешь письма и находишься наедине с собой.
Сейчас слушаю концерт Раймонда Паулса, поют дети, очень красиво, чисто, со своим национальным акцентом, но на вполне разборчивом русском языке, и им аккомпанирует известный талантливый композитор. Да, всегда мы стремимся к тому, чтобы даже и при всех наших болезнях, могли находить счастливые Читать далее...

О нас, о себе, о Лене

Отдыхали больше двух недель с мамой на даче, половину нашего пребывания та с нами была Леночка. Она уже почти как взрослая, особенно это проявляется в ее работоспособности и физических данных. Много нам помогала по саду, по самообслуживанию в дачных условиях. По вечерам немного мы с ней гуляли около нашего садоводческого поселка, говорили о волнующих каждого делах. Оба, по-моему, были довольны и этими прогулками, и вообще временем, проведенным на даче, а также двумя днями в Москве во время фестиваля, запомнившихся хорошим настроением от праздничной Москвы. Мама сейчас после небольшого отдыха на даче чувствует себя лучше.
Сейчас началась вторая половина осени. Обычно с октября, ноября последние годы настроение мое начинает ухудшаться, и спасение от плохого настроения приходится искать только в лекарствах. Работа представляется опостылевшей – невыносимым грузом, а стремление найти друга – безнадежным делом. Интимные, дружеские, отеческие чувства не имеют реального предмета, на который они могли бы быть направлены, и в душе подчас мучительная пустота. Книги, кинофильмы, мечты, хотя иногда и помогают, но в практическом смысле ничего не дают.
Я люблю Москву, и все, что с ней связано: воспоминания прошлой своей жизни с родителями, бабушкой, дедом, братом, поездки к родным – все это прошлое. А что будущее? Будущее, в котором ничего не видится радостного, утешительного – нет ни любимого привязавшегося к тебе человека, нет спокойной, приносящей удовлетворение работы, нет здоровья и природных качеств, с которыми все это недостающее можно было бы поправить.
Леночка общается с нами, но у нее материнская семья, свой дом, учеба, а потом будет своя семья, своя жизнь. Однако, я все же хочу оставаться в положении старшего, поэтому материальная сторона и духовное состояние должны быть у меня крепкими. Действительно, Лена растет без отца, ей, может быть, иногда бывает грустно, тяжело, хотя мне кажется, что характер у нее волевой, уравновешенный, и она не склонна к подавленности, на подобии той, которая бывала у меня в детстве и продолжает сказываться до сих пор. Мы дружны, но все же, разлучены домами и большой привязанности друг к другу из-за малого общения не можем испытывать.
Мама, хотя и чувствует себя получше, болячки и старость ее все же сказываются. Управляться с квартирой нам сложно. Дачные дела, слава богу, все закончили. После переезда с мамой в Москву, на дачу ездил по воскресеньям один – доканчивать несделанные дела и перевозить нужные в городе вещи. Один раз ездил с мамой Лены – Любой, а два последние воскресенья – с Татьяной. Фруктов в этом году было мало, поэтому хлопот было меньше, чем в прошлые годы.

Кризис здоровья

У нас с мамой в смысле здоровья дела пока не очень хорошие. У мамы сейчас повышенное давление и беспокоят приступы стенокардии. На улицу она пока не выходит. Я с 29 октября по сей день еще на больничном листе. В первые дни моей болезни было что-то вроде кризисного состояния, связанного с неполадками органов пищеварения и нервной системы. Больше двух недель я находился на жесткой домашней диете с приемом пищи, доходящем до восьми раз в сутки. Примерно за месяц до кризиса у меня обнаружили ахилию желудка, и я, не бросая работы, лечился – выпил коробку фестала, принимал беллоид, желудочный сок, лекарства для нервной системы, в то числе от бессонницы. По-прежнему волновала выбитость из колеи на работе. С 27 числа четыре ночи не спал совершенно и лечил свои органы пищеварения уже очень эффективно второй коробкой фестала, доводя дозу до 12 таблеток в сутки. Сейчас мне значительно лучше. Главным образом лечу свою нервную систему в дневном стационаре. С 14 часов освобождаюсь от лечения, покупаю продукты в соответствии с положенной диетой, отдыхаю часа 2 – 3, затем ужин. Между ужином и сном успеваю кое-что поделать из своих личных дел, домашних увлечений – это я считаю моим отдыхом, моим досугом, моим личным временем. Готовили с мамой по очереди, сейчас обедом занимается она. Когда мне надо было часто питаться, тогда, конечно приходилось готовить в основном самому. Лечиться придется еще, видимо не меньше двух недель.
Была у нас Леночка 31 октября и еще раз через две недели. Недавно звонила, болеет – простуда в легкой форме. Сегодня звонил ей я.
Аля у нас не была. Поздравлений тоже от нее не было. Я не знаю надо ли обижаться на нее. Она своеобразный человек, со странностями, с не сложившейся личной жизнью, возможно, с по-своему больными нервами. Хочется, чтобы она нашла как-то себя в жизни, чтобы вернулись к ней открытость и приветливость. В прошлом году к Октябрьским праздникам она прислала нам приятную открытку. Нине Гавриловне с Марией Гавриловной я поздравления послал, но понимаю, что при их возрасте отвечать им тяжело, да может быть, и сами поздравления их больше расстраивают, чем радуют. Да поможет им бог побороть свои боли, болезни, переживания.
Раньше узнал о рождении внука у Риты, она заезжала и рассказывала. Позже узнал о рождении внука у Гали. Маргарите Николаевне и Анастасии Гавриловне поздравления в деревню также послал.
Хочется написать о внимании и добром отношении к нашей семье Ивана Ефимовича. Я прекрасно помню то большое участие, которое он принял в выполнении своего родственного и человеческого долга – выступил с прощальной речью по просьбе папы на похоронах дедушки в крематории. Я слышал от папы о большом добром деле, которое он сделал для папы и нашей семьи – написал и выслал ему объективную характеристику о папином прошлом, когда это было очень необходимо. Ведь Иван Ефимович занимал должность председателя колхоза, когда был молодым! Он был хороший человек. Мы благодарны ему за это и, конечно, очень виноваты перед ним, что не отозвались на просьбы в последних его письмах: не пригласили к себе повидать Москву. Горестными были последние годы его жизни. Он больше трех лет ухаживал за парализованной женой, а потом сам трагически погиб.

Возобновление знакомства с Татьяной

С осени прошлого года возобновил знакомство с девушкой, с которой встречался в 1979 – 1980 годы. Боюсь остаться один, мама слабеет, здоровье у нее неважное. Но девушка эта слишком рациональная, сдержанная, одна дочь у родителей. Она по-моему не питает никаких особых чувств ко мне, не проявляет живого интереса к моим увлечениям, к моей работе, к моему прошлому, к моим родным. О своих близких рассказывает правдиво, но немногословно. Она все держит в себе, и это мне не нравится. Родители ее моложе мамы: мать на 15 лет, работает, жалуется на здоровье, но на пенсию уходить не хочет, так же, как и отец, который старше ее на 10 лет. Родители тоже люди закрытые, особенно папаша. Живут обеспеченно. По специальности девушка историк, окончила Московский университет. Но работает в какой-то авиационной службе диспетчером. Общались мы с ней в основном в кино, иногда на концертах, реже просто на прогулках. Возил я ее на дачу: один раз зимой и несколько раз весной и летом. На природе она становится веселее, эмоциональнее, раскованнее, но все равно потом в какой-то момент начинает смотреть только в себя. Иногда взгляд свысока или сбоку не нравятся мне в ней.

Лето 1984 года

Сегодня, пожалуй, первый день в моем отпуске, когда я почувствовал спокойное настроение и возможность писать. В отпуске я с 16 июля, но не работаю уже со 2-го, так как заболел ангиной на даче и нахожусь на больничном листе. Так долго, потому что были плохие анализы. Сегодня собирались поехать на дачу на отдых, но много накопилось домашних дел и дел по подготовке к проживанию там, и намеченный отъезд переносим на завтра вот уже второй раз.
Этот год хотя и не был таким печальным, как прошлый, но все равно в заботах, в переживаниях, в раздумьях. Нервы постоянно приходится лечить, особенно в этом году усиленно пришлось это делать с прошлой осени и до начала весны. Вдвоем бывает тяжело, особенно, когда нет удовлетворения на работе, «висят» домашние дела, когда будничная работа дергает, тяготит и закрывает всю остальную жизнь.
Испортила настроение мама, она устает, взвинчивается, дергает меня – дает мне понять, что «мне тоже надо работать, как и ей». Мы с ней разные люди, она привыкла много и интенсивно работать на «домашнем фронте». Мне же необходима духовная пища, она для меня отдушина, за ней я успокаиваю нервы, восстанавливаю свои силы, прихожу в душевное равновесие. Папа это как-то чувствовал, знал меру необходимому меня привлечению к домашнему труду, брал многое на себя, останавливал в нужный момент маму, поэтому втроем было легче.
С весенними днями стал чувствовать себя лучше, нашел интересный вопрос для исследования на работе, над которым усиленно трудился около двух месяцев, потом, видимо, стал выдыхаться.
На даче у нас в этом году в посадочных делах принимал участие Валерий – сын тети Валентины Ивановны. Он помог вскопать землю под огород, сделал парник для огурцов, а в июне скосил траву на участке. Приезжали в мае на дачу Леночка и ее мама – Люба, помогли посадить картошку, взрыхлить землю под яблонями, Леночка посадила цветочки. Я ездил на дачу каждый выходной. Мама была только два раза. В этом году она долго болела и чувствует себя хуже, чем в прошлом. Сейчас мы уже едим свои огурцы, чуть-чуть собрали клубники – ей почти не занимались. Будет крыжовник, слива, немного смородины, вишни и малины. Яблок почти совсем нет. Засохла у нас одна облепиха и повалилась подгнившая большая яблоня.

Мы остались с мамой

Очень часто бывает трудно отключиться от заедающей текучки, неудовлетворенности на работе, постоянного сниженного настроения и усталости. Ждешь и вспоминаешь моменты, когда чувствовал себя спокойно, светло, легко, и тогда сами напрашиваются на бумагу мысли, которые хочется передать близким, родным людям.
Несколько часов назад я был на территории крематория, в котором кремировали папу, ездил за фотографией папы на керамике, которую должны зацементировать в доску. Доска на нишу еще не готова, поэтому мне придется съездить в крематорий еще один или два раза, чтобы решить вопрос с доской и получить прах папы. В памяти воскрешался день, когда мы с папой восемь лет назад ездили в крематорий за прахом моей бабушки. Два чувства смешивались: жизни в прошлом вместе с папой, приятное и грустное, и боли оттого, что папы уже нет и никогда не будет, от которого становилось сиротливо, и мир казался пустым. Вблизи ворот кладбища женщины про дают цветы, рассаду на могилы. Получил я фотографию, вскочил в подошедший автобус и уехал оттуда. Автобус довез меня до метро, на котором я добрался до Арбата, зашел в молочный магазин, купил молока, творога, сметаны, сыра для себя и для мамы.
Маму я на неделе положил в больницу, в эндокринологическое отделение. У нее нашли сахарный диабет и посчитали необходимым провести обследование в стационарных условиях, чтобы установить стадию болезни, порекомендовать нужную ей диету и, может быть, какое-то лечение. Все анализы сделать не успели, поэтому назначений пока никаких нет. У мамы до больницы две недели был кашель, и сейчас она там лечится и таблетками от кашля и своими сердечными лекарствами от давления…
Раньше папа определял – чем на садовом участке нам заниматься. Сейчас это делала мама и в небольшой степени я. Я вскопал грядки. Посадил свеклу, морковь, салат, укроп, огурцы, кабачки, картошку. Все выросло, только померзли огурцы, их пришлось пересеивать, но повторные не зацвели до нашего отъезда. На сохранившихся двух старых кустах были небольшие огурчики. Салат и укроп мы весь съели, ели также кабачки и картошку. Морковь и особенно свекла еще маленькие.
В саду у нас много яблонь, четыре сливы, три вишни, смородина, много крыжовника и черной рябины, есть облепиха и малина. Коричные яблоки уже поспели, но на них напала медяница, и они червивые падают с деревьев. В этом году будет много сливы; пока мы с мамой жили на даче, с одной молоденькой сливки-скороспелки ягоды все съели. Было много малины, правда, не очень сладкой из-за прошедших в период ее созревания дождей. Вишни было очень мало, крыжовника как всегда много, много будет облепихи. Из смородины и крыжовника мама законсервировала компот. Вообще со сбором, переработкой и перевозкой ягод и яблок большие трудности, мы не успеваем.
На даче у нас много было хлопот по уборке и приведении в порядок территории, наведении порядка и на нашем втором этаже, где поставлено и сложено много старых вещей и, кроме того, находятся доски, которые мы с папой привезли в прошлом году для потолка перед перевозом вещей из комнаты стариков. Много времени у меня отняли копка и устройства ямы для компоста. Приходилось помогать маме в самообслуживании, потому что она сама не все успевала делать. И все равно дел там еще осталось много: по завершению строительных, особенно плотничных и молярных работ в доме, замене старых неплодоносящих деревьев и кустарников на молодые, их подрезке, расчистке, удобрению. Потом нужно еще собрать сливу и облепиху. Честно сказать на даче я ощущал, что отдыхаю, когда выходил с участка погулять на природу, приниматься за работу почему-то всегда было тяжело. Мама на даче стала себя чувствовать немножко лучше, бодрее. Она с какой-то ненасытностью работала на участке. Попадая на дачу, становится одержимой, и все время теребит меня. Но пребывание на воздухе и умеренный труд ей, видимо, идет на пользу, и я стараюсь как-то подстроиться под нее.
Меня в этом году часто одолевали мысли о трудностях, которые встанут передо мной, если я буду иметь дачу, о массе предстоящих дел, о необходимости все лето трудиться, что-то доставать, иметь дело с рабочими, тратиться материально. Думал, может быть, я неправильно поступаю, соглашаясь нести этот давящий на меня груз, а не решаюсь маме предложить продать дачу. Все время привязывались мысли, что человек на даче попадает в кабалу, но не хочется говорить об этом с мамой всерьез, чтобы не расстраивать ее.
13 августа 1983 года мы приехали с мамой с дачи домой, потому что с 15-го мне уже выходить на работу. На даче я провел весь отпуск. У нас было три заезда туда: на 5, на 8 и на 9 дней. 8 дней отпуска я провел в Москве: заправлялся продуктами, приводил себя в порядок, два раза я был на кладбище у папы, брата Алика и дедушки с бабушкой – сначала с мамой, потом один.
Настроение после отпуска расшатавшееся. После него всегда испытываешь грусть, сожаление, а последнее время неудовлетворенность протекающей жизнью. Приятными Читать далее...

Так идут дела

Самым большим событием у нас, конечно, является то, что мы решили сдать Моссовету бабушкину комнату, в которой оказался прописанным я по родственному обмену. Инициатива больше всего моя. На обмен или на получение более вместительной квартиры взамен нашей квартиры и комнаты, в удобном месте и такой же удобной как наша квартира, надежду мы потеряли. Вариантов было много, но везде мы теряли: либо очень далеко мне от работы, либо значительно хуже по качеству и культуре дом, либо настолько небольшой выигрыш в площади, что затраты сил и средств на переезд нецелесообразны. Потом, конечно, большое значение имеет то, что мы очень привыкли жить в центре города, где удобно в смысле снабжения, культуры, даже просто создания хорошего настроения окружающей обстановкой. Я думаю, что мы поступили правильно и сделали это дело своевременно, хотя папа сначала не соглашался на такой шаг – ему очень не хотелось терять, что было нажито и оставлено нам стариками. Оформление сдачи комнаты и новой прописки – дело затяжное и хлопотное, а еще более хлопотной и утомительной является подготовка к переезду. Вещи из комнаты почти все отвезли на дачу.
Отдыхал я в этом году в Тульской области в желудочно-кишечном санатории – немного подлечил свой гастрит. Папа с мамой летнее время проводили на даче. Был там несколько дней и я, занимались с папой настилкой и уборкой на втором этаже выхлопотанных с трудом им досок. Таким образом, на второй этаж можно было поставить часть вещей, которые мы должны были привезти из Москвы. Сейчас папа с мамой уехали на дачу, завтра я тоже туда поеду, для того чтобы убрать оставшийся строительный материал наверх в дом просушиться, а потом кое-что забрать оттуда в Москву. В этом году в саду неплохой урожай яблок, особенно китайки и антоновки. Мама наварила много варенья. Было немного смородины, крыжовника и облепихи.
Работаю я на прежнем месте. Работа в общем интересная, по старой тематике, есть много других вопросов, которые могли бы меня заинтересовать. Но возможности работать спокойно, нет. На этой почве у меня расшатались нервы, ухудшилось здоровье, но сделать ничего нельзя. Видно так устроена жизнь, что если не занимаешь положения, то отвоевывать право на самостоятельную работу приходится кровью. Если же опуститься на роль простого исполнителя, то заклюют и заездят. Может быть, я из-за расшатавшихся нервов неправильно воспринимаю жизнь, но одно можно сказать точно: пока я не был кандидатом, к моей жилке работать самостоятельно относились гораздо терпимее и менее ревниво. Не знаю, как дальше сложатся отношения на работе? Может быть, создать для меня более спокойную обстановку поможет заведующий кафедрой, я к ней пока еще воздерживаюсь обращаться.
Относительно своего досуга. Начал интересоваться песенным жанром. Сочинил музыку и стихи двух песен. Слова показывал в литературной консультации при Доме литераторов. Консультант сказал, что на дилетантском уровне они вполне пригодны для исполнения. Музыку играл отдыхающим в санатории, где я был летом, они под нее танцевали и хорошо о ней отзывались. У меня порвалась связь с руководителем эстрадного ансамбля, который помог мне написать слова одной из песен, из-за этого продвижение моих песен остановилось. Может быть, я сумею восстановить эту связь или познакомлюсь с каким-либо другим ансамблем, если будет здоровье и хорошее настроение. Желание продолжать это увлечение есть, пропадает оно иногда, когда понервничаю на работе.

Расплата за индивидуальность

1980 год. Сейчас болею. Високосный Олимпийский год выбил меня из колеи. Нервная система больше не выдерживает нагрузки, которая возросла и стала совсем иной по сравнению с той, которую мне приходилось выполнять в должности старшего инженера и в период обучения в аспирантуре. Работа перестала мне рисоваться интересной. Былая увлеченность ей прошла или проходит. Все больше она представляется как нагрузка, которую с каждым днем все труднее и труднее выполнять. В связи с тем, что с защитой диссертации мне прибавили к окладу 60 рублей и перевели на должность ведущего инженера, начальство уже не хочет позволять мне заниматься поисковой работой, к которой я больше всего способен и от которой почти всегда была отдача. Работа по хоздоговору, в рамках технического задания, составленного не мной, мне трудна и не интересна. Прежде всего, потому, что в условиях вуза осуществление такого задания очень часто нереально. Для такой работы требуется человек не столько способный и имеющий чутье в науке, сколько хитрый и изворотливый. Я же, наоборот, слишком прямолинеен. Возможно, поэтому мои дела пошли хуже. Вторая причина состояла в перегрузке общественной работой, которой в вузе хоть отбавляй. Особенно много ее было перед олимпиадой. Еще, пожалуй, сказалось на моем состоянии написание диссертации, ее предзащита и все другие дела, связанные с оформлением необходимых бумаг для защиты ее в институте и тех, которые нужны были для пересылки в высшую аттестационную комиссию (ВАК).
Всеми этими обстоятельствами, сказавшимися не сразу, а по истечении какого-то времени, я объясняю то истощение нервной системы, которое у меня наступило, и на восстановление ее, возможно, потребуется продолжительное время. Состояние здоровья и осложнения на работе сдерживают мысли о будущем. Я вообще в этом вопросе фантазер и сказочник. Я мечтаю о человеке, в котором почувствовал бы одновременно и друга в тяжелые минуты и компаньона моих фантазий-увлечений. Вообще на перспективу в жизни – полнейшая неопределенность, подчас пугающая. Ведь самыми близкими людьми, самыми надежными являются папа и мама, а им уже под семьдесят, и здоровье у них неважное. А ведь моя жизненная опора только на них. Ни прочных связей в научном мире, в который я попал, ни хороших знакомых, ни друзей у меня нет, и если произойдут какие-то неожиданности на работе или в семье, мне будет очень тяжко.
Летом в отпуск я ездил отдыхать в Адлер, в пансионат, как раз в тот период, когда в Москве проходила олимпиада. Мне удалось 15 дней покупаться в море, но потом погода испортилась, и оставшиеся три дня я болел – простудился. 12 дней моего отпуска я лечил свое простудное заболевание и желудок, ну а потом, как я уже писал, не выдержала нервная система. Папа и мама вместе с моей племянницей Леночкой во время моего пребывания в Адлере отдыхали на даче. Погода в Москве эти три недели была хорошая. Леночка осталась очень довольной этим отдыхом, не хотела с дачи уезжать, поправилась, посвежела и повеселела. 4 или 5 дней – конец моего отпуска мне удалось выехать на дачу тоже, но погода была плохая – пасмурная и дождливая. Мама с папой дачей живут, вкладывают в нее все силы и средства. Я стараюсь им помогать, в чем можно, но размах, который они взяли, мне с моим слабым здоровьем и отсутствием навыков к такой работе, не по плечу. Так что дачный вопрос для меня тоже сложный, это дополнительный груз, который висит на душе, разделяет меня с родителями и, конечно, требует затрат финансов и физического труда. Хотя, в принципе, если отвлечься от хлопот, которые требует дача, она мне нравится. Однако боюсь, что в ближайшие годы нам будет трудно справляться с дачными делами.

Кончина дедушки

Как много событий произошло со времени моей последней записи. Несчастье в нашей семье, причинившее всем нам и мне лично много переживаний, заставившее меня многое вспомнить, о многом подумать, возбудившее меня, встряхнувшее меня, заставившее и сейчас постоянно заставляющее по-новому посмотреть на жизнь.
Умер мой дедушка. Умер совсем неожиданно, хотя он и тяжело болел, и можно было бы предположить, что при его возрасте он не перенесет этой тяжелой болезни. Странно – но я не поверил, что он может умереть, что он умрет. Он заболел-то неожиданно, и я не придавал столь серьезного значения его болезни, которого она заслуживала.
О болезни дедушки сообщила мне мать, сказала, что отец у них, что у дедушки отнялась правая сторона и речь. Я думал, что он поправится, как поправлялся всегда. Я был в этот период оптимистически настроен, может быть потому, что принимал несколько дней триптизол. Меня не смутило даже то, что он не говорил, не узнавал меня, вернее не отвечал своей мимикой на мои приветствия. Он делал какие-то движения вроде кивка, он даже не поднимал глаз, а если открывал их, то они были «в себе». Он как будто бы ушел в себя, и ему что-то мешало ответить на мое приветствие. Он делал все время движения не парализованной левой рукой и как будто бы жал мне мою руку, когда я протягивал ему ее и говорил « Здравствуй, дедушка». Он с трудом ел, с трудом глотал, мочился под себя, у него не было несколько дней стула.
Дедушка заболел перед Октябрьскими праздниками, числа 30 октября. Как рассказывала бабушка, он облокотился на кровать и не смог лечь на нее, а упал, расшиб себе локоть и после этого падения перестал говорить и двигаться. Я заходил к ним с бабушкой редко после моего приезда из Геленджика. В последний раз он был с бабушкой у нас на моем Дне рождения 21 августа, когда мне исполнилось 29 лет. Как мне сейчас помнится, я их сфотографировал, но в суете, которая у меня была в последнее время, забыл, куда положил пленку. Может быть, я ее найду. Это был последний снимок дедушки. Мои 29 лет отметили тихо, я не помню уже, как мы его провели и какое я покупал вино, что обычно запоминаю.
!3 или 14 октября я заезжал к дедушке поздравить его с Днем рождения – 1 октября ему исполнилось 77 лет. Купил винограда, мы вместе поели, поговорили. Я сказал дедушке, чтобы по-настоящему его День рождения мы отметили в Октябрьские праздники, когда все соберемся вместе. Мы почти всегда, а в последние годы в особенности, отмечали праздники лишь одной своей семьей. Он согласился и даже заранее купил вина, что он обычно всегда делал. И что обидно мне – что я не был больше двух недель у дедушки до его болезни. Я, то плохо себя чувствовал, то был занят, сейчас точно даже не помню чем, но наверное, чем-нибудь по работе.
Последний раз я видел своего дедушку в больнице. Это было в воскресенье 9 ноября. Мы были у него в больнице вместе с бабушкой и братом дедушки Иваном Гавриловичем. Он лежал в палате один. В ней было жарко, дедушка все время стаскивал с себя простыню и одеяло. Нам сказали, что накануне днем он поел, это нас успокоило. Я объяснял себе его беспокойство духотой. Мы открыли форточку, стало свежее. Мы все время закрывали дедушку одеялом. Он старался стащить его с себя снова. Я посмотрел из окна его палаты на улицу. Окно выходило в лес. В общем, вид был неплохой, хотя и стояла уже глубокая осень. Эта больница находилась в Сокольниках, вернее далеко за Сокольниками. Я вспомнил, как дедушка лежал в больнице железнодорожников в 1956 году недалеко от нас, за Соколом. Мы были у него с бабушкой и смотрели, как прыгают с самолета парашютисты. Тогда было лето, в саду было хорошо…
У меня почему-то на душе не было тяжести, хотя состояние дедушки было очень серьезным. Я думал, что вот родители уедут в отпуск в санаторий, а мы с бабушкой будем ходить к деду два или три раза в неделю. Он полежит и поправится, и у нас снова все будет по-старому.
Когда мы уходили из больницы, я взял дедушкину не парализованную руку, пожал ее и сказал:
- До свидания, дедяка.
Мне показалось, что он почувствовал это пожатие, но просто не смог ничем показать своего ответа. Мне показалось, что он вроде бы даже кивнул. Я ушел спокойный. Я надеялся на то, что приду еще к нему, но это было мое прощание с ним, больше живого его я уже не увидел.
О смерти дедушки мне сообщил отец. Он позвонил в понедельник 10-го ноября вечером из больницы, где они с бабушкой дежурили у постели деда. Сказал, что дела плохи, что дедушка наш в 20.40 скончался. Я воспринял его сообщение спокойно. Почему? Может быть потому, что я уже не ребенок, а может быть потому, что мое душевное состояние было выправлено триптизолом и мелипрамином, и я был подготовлен в какой-то степени к тяжелому сообщению, чтобы перенести его мужественно. Три дня я продолжал ходить на работу. Я воспринял эту утрату как неизбежность, и душа моя закрылась от ранений и переживаний на эти дни.
В пятницу мы хоронили дедушку. Это был самый Читать далее...

По Эльбрусскому маршруту

Приехав в Нальчик, я с трудом привыкал к мысли о предстоящем проведении трех недель в разноликой группе туристов-компанейцев. Я страдал от отсутствия у меня способности болтать о простых вещах. Заговорив, и вдруг замолкнув, я как бы отдалялся в это время от предмета разговора, и настроившиеся со мной было шутить или обмениваться мнением люди, теряли интерес ко мне и переставали меня слушать.
После переезда к подножию Эльбруса, видимо подпав под очарование гор и оторвавшись от обычных представлений о себе, я заметил, что состояние, когда я разделяю общее настроение, задерживается во мне все дольше и дольше. И вот как раз в один из таких моментов, однажды вечером, когда на приэльбрусской турбазе заиграла музыка, и около танцплощадки собрались туристы четырех групп, мне очень захотелось потанцевать с девушкой, которая как-то совсем неожиданно обратила на себя мое внимание.
Я подошел к ней и пригласил ее, не испытывая при этом свойственной мне неловкости, и сам удивился своему состоянию. Она держала себя со мною скромно, просто, с какой-то приятной естественностью, и хотя я увидел ее впервые в тот вечер и только один раз танцевал с ней, после нахождения около нее в течение нескольких минут почувствовал, что какие-то далекие, давно умолкшие струнки в моей душе были затронуты.
Тайное и тихое волнение от близости с той девушкой было перебито сильными походными впечатлениями. Грозная красота Эльбруса, величие горной страны, открывающейся с Приюта Одиннадцати и перевал Бечо были потрясающими и захватывали меня. Но когда мы спустились в живописную местность селения Шихры, затронутые на приэльбрусской турбазе струнки опять потихонечку заиграли, и тогда мое внимание вновь оказалось направленным на скромную девочку, разбудившие во мне давно похороненные желания.
В Шихре - месте отдыха туристов после длительного перехода не предусмотрено ни танцплощадки, ни вообще никаких развлечений, и я просто наблюдал, как она с другими туристами своей группы готовила в столовой, подавала нам обед, а вечером поила чаем. В следующем пункте нашего пути - в Местии танцы не состоялись из-за плохой погоды, и я уже начал тревожиться, что эту девочку, как и многих нравящихся мне людей, я так совсем и не узнаю. Но надежды я не терял, так как у меня были большие шансы как-то проявить себя в Сухуми, где наши группы должны были находиться несколько дней.
В Сухуми я заметил, что заинтересовавшая меня девочка держится в компании трех подруг, что она с ними неразлучна, и что все они мало общаются с другими людьми. Такое замкнутое поведение роднило ее со мной, и из-за него меня влекло к ней еще больше. На второй день нашего пребывания в Сухуми, когда после моего приглашения она со мной танцевала, я спросил о впечатлениях, которые оставил у нее турпоход. Она ответила , что в турпоходе ей было очень интересно, и что горы произвели на нее большее впечатление, чем море. Ответила прямо , без смущения, совсем просто, будто мы давно с ней были товарищами.
На следующий день, придя на пляж, я направился туда, где обычно располагались девчонки, поздоровался с ними, переоделся в купальную форму, и некоторое время мы посидели молча. Потом они пошли купаться. Вскоре за ними вошел в воду и я. Конечно, я не помню сейчас всех подробностей, но в этот день я разговаривал со ставшей мне товарищем девушкой, звали ее Лена, и со всеми ее подругами. Первый раз мы заговорили с ней прямо на том месте, где лежали наши вещи. Она загорала и, подняв голову ко мне, рассказывала опять что-то об учебе, о своем Горьком, об отце и брате. Потом мы заговорили о Москве, о моей семье. Второй раз я подошел к ней, когда она лежала на гальке у самой воды, так, что набегавшая волна смачивала ей ноги.
Мне нравилось, что она без всякого кокетства себя держит. Я чувствовал внимание, уважение, терпеливость по отношению ко мне. Мы разговаривали как друзья. Иногда на меня находило состояние, когда я не знал, о чем еще говорить, и тогда, внутренне немного конфузясь, продолжительно молчал. Но Лена, наверное понимала этот мой недостаток, могла выдерживать эти минуты молчания, не подавая виду. Затем или спрашивала что-нибудь сама, или, наконец, у меня выискивался вопрос, и наш разговор продолжался. Иногда она уходила от меня купаться или к подругам, но делала это тактично, очень естественно, так что мне не было обидно. Уловив подходящий момент, я снова к ней подходил.
После обеда я принес с собой на пляж фотоаппарат и, остановившись около женщин из своей группы, переоделся, а потом сидел около получаса, принимая солнечные ванны. Девочки пришли позднее, когда я уже вошел в море. Поплавав немного, я вышел прямо к ним и предложил сфотографироваться сначала Лене и ее подружке Галке. Лена сначала отказывалась, говорила, что плохо получается на фотографиях,но по ее тону я понял, что если еще раз ее попрошу, то она согласится. Подружка ее не возражала. Затем я обратился со своим предложением сфотографироваться и остальным двум девочкам - старшей Алле и младшей Тане, Читать далее...

Часть IV


Милый маленький друг

Мальчик приходил всегда на море один. Он сразу же показался мне каким-то странным, его взгляд ни на ком не останавливался. Он как будто жил сам в себе. Когда было прохладно и пасмурно, мальчик бросал камешки в воду. Когда стало тепло и солнечно, он плавал, часто гребя руками, не доплывал до буйка – поворачивал, а, вернувшись, долго возился в воде, барахтаясь и кувыркаясь около берега. Потом, выходя из воды, шел к навесу и подолгу стоял возле него на солнце, меняя положение тела.
И сегодня, в мой последний день на Юге, он был тоже один, и я особенно часто смотрел на него. Море, солнце и он снова воскресили во мне светлое чувство, которое я давно испытывал к мальчику. Здесь жизнь всегда пробуждалась во мне. Уходя с пляжа, я обернулся – он смотрел в мою сторону открытым невинным взглядом. Да, я люблю его, люблю потому, что он видит жизнь такой, какой хочу ее видеть я.
Все детство, всю юность я любил этого мальчика, любил тайно, потому что любовь это была необыкновенная, и признаться в ней я не решался, сознавая с болью, что мальчишки совсем не такие, каким видел я мальчика в своем воображении. Он был человеком, сердце которого отдано мне. Я забывал, что у мальчишки есть отец и мать, к которым он привязан, что он хочет дружить с другими. Я ждал от него полной преданности, и сам был готов отдать ему все, чем обладал.
Когда я вырос, такое же чувство я испытывал и к юноше, и к молодому человеку, у которого в манерах, во взгляде, в улыбке проскальзывало что-то мальчишеское. Но, как и в детстве, симпатичный мне человек не становился моим другом. Как и прежде, легко ранимый, подверженный колебаниям настроения, я держал свои чувства взаперти. Природа за это поступала со мной безжалостно, понуждая совершить насилие над собой и испытать блаженство при страдании, за которым следовало ощущение утери моей личности. Я всегда протестовал против этой одурманивающей страсти, потому что она пожирала мою любовь к живому человеку, чистому человеку, биологический облик которого я остро чувствовал и тянулся к нему всем своим существом. Однако не мог найти этого человека, потому что отъединен от всех, и все богатства были спрятаны глубоко в моей памяти. Очень хочу верить, что человеческая теплота и добро соединят меня с людьми и с тем необычным, подобным мне парнем, который тоже хочет счастья. И когда мы встретимся, то поймем, что интересны и нужны друг другу.

Часть IV


Алеша

Я увидел его впервые в одну из сред, когда обычно бываю у моего лечащего доктора, кажется перед самыми ноябрьскими праздниками. Этот парень возрождал в моей памяти тип людей, с которыми мне хотелось общаться и дружить. Иногда я смотрел на него через разделяющий нас пустой стул, ожидая, что он повернется, но взгляд его был холодным, как бы игнорирующим. Он мне казался себялюбивым, может быть даже надменным и грубым, и все это застилало то сложное чувство сострадания, жалости и симпатии, которое я хотел к нему испытать. Его горло с выделяющимся кадыком сначала не понравилось мне, но потом я не обращал на него никакого внимания. Когда я лег в больницу, то узнал, что парня зовут Алеша.
Несмотря на то, что мы жили в соседних комнатах и лечились у одного врача, Алеша никогда не замечал меня и не здоровался со мной. Такая форма общения была, между прочим, у большинства больных. Я был скован недели две-три, но потом осмелел и начал играть в домино. Алеша в домино не играл и даже такого наипростейшего способа общения с ним я был лишен. Иногда после завтрака, с другими молодыми ребятами, Алеша ходил играть в волейбол. Однако, в волейбол я не играл давно и, боясь, что не смогу справиться с мячом не стал увязываться за спортсменами-любителями. Как и прежде, обособляясь от людей, я делал круги по больничному кольцу, только на ходу поглядывая, как Алеша умело принимал и гасил мяч. Я сразу отверг мысль, что смогу познакомиться с ним, хотя это не уберегало меня от постоянной симпатии к нему.
Меня огорчило, что Алеша как-то пропал и, когда он повторно пришел в больницу, я почувствовал к нему еще большее тяготение. Еще больше я стал наблюдать за ним и, проходя мимо палаты, в которой жил Алеша, видел, как он возился со своим рижским батарейным приемником или читал фантастику. Встречая его в коридоре, я смотрел на крестик у него на груди и его странную походку с выбрасыванием вбок колен и частым движением ногами. Он был немного выше меня ростом, шире в плечах, руки были толще моих, но кисти рук почти такие же, как у меня, а может быть даже и меньше.
У него были светлые волосы, белое тело, бледное лицо с родинкой на левой щеке. Когда по вечерам Алеша чистил зубы, он на минуту заглядывал в зеркало, будто проверяя что-то на своем лице.
Его красивые цветные футболки и спортивные брюки принижали меня в собственных глазах, потому что ходил я в вытянутых трехрублевых штанах и сильно севшей байковой рубашке. Я хотел бы иметь такие же, как у Алеши, спортивный черный костюм, дубленку и шапочку, которую он вынимал из кармана дубленки в морозную зимнюю погоду, чтобы прикрыть ей свой лоб и курчавую шевелюру. Говорили, что он бегает в кино. И однажды, когда я действительно увидел его, смело перелезающего через забор, то последовал его примеру.
С этого дня я часто стал бывать в Стрешневском парке, узнал, куда ведет каждая из имеющихся там множества дорог. Увидел уток в не замерзшей части пруда, которым бросали хлеб, белочек, берущих с ладони орешки, синичек, влезающих за кормом в домик, сделанный из молочной коробки. Встречал людей, несущих в бидонах воду с родника, лыжников-студентов, маленьких ребят, катающихся с горок на санках. Потом передо мной открылось водохранилище, покрытое снегом, многоэтажный дом-лебедь и, наконец, Ленинградское шоссе – и кинотеатр «Варшава».
Этот случайно встретившийся на моем пути и приковавший мое внимание парень хоть вызвал гнетущее чувство тщетности моего стремления к дружбе, но вместе с тем именно он расширил и наполнил красками мое мироощущение, вновь вернул меня к жизни. После выписки, выезжая каждый выходной в Покровское-Стрешнево, я проходил мимо поставленных друг на друга ящиков больничного забора и, смотря на них, видел в своем воображении Алешу. Грустный и задумчивый, он сидел на ящике в своей поношенной дубленке и красной шапочке – такой, каким застал я его как-то раз, когда удирал с территории больницы.
Благодаря моему теплому чувству к Алеше я узнал дорогу на пляж Химкинского водохранилища и в течение трех лет ездил на него купаться. Часто смотрел я на трибуны спортивного комплекса «Водное Динамо» на противоположной стороне водохранилища и шпиль речного вокзала вдали и как бы вслух думал: «Дорогой Алеша, я не смог общаться с тобой, но ты дал мне заряд жизнелюбия и оптимизма, возродил во мне желание продолжать искать свое счастье и верить в него. Благодаря тебе я вспомнил речной простор, волжские берега с лесами, лугами и песчаными полосами, вспомнил запах елки и туи в привокзальном парке, вспомнил тихие, теплые, ласкающие вечера у Черного моря. Снова с большой увлеченность стал я слушать эстрадные и лирические песни, снова в голове рождались собственные мелодии. Снова очень хотелось написать песню о близком человеке, о том, что он так же, как и я, хочет найти счастье, хочет преданной дружбы и понимания».

Часть IV


В Краинке

Снова я на горке. Как только вышел на речку, увидел, что у горки пасутся коровы, но я все-таки решил идти и правильно сделал, так как пастух угнал стадо в другое место. Сегодня тепло, но солнце в облаках. Приятно, но комары уже сейчас летают в большом количестве, не знаю, дадут ли они мне что-нибудь написать. Сегодня предпоследний день моего пребывания в санатории. С утра сделал все необходимое, чтобы получить обратный талон к путевке. Получил его, потом сходил «на грязь», немножко отдохнул и на листке блокнота написал о своем раннем детстве. После обеда спал до шести часов, потом встал и, надев свою оранжевую рубашку и клетчатые, коричневые брюки, спустился на второй этаж и полчаса поиграл на пианино. К концу моей игры собралось человек восемь слушателей. Говорили: играл хорошо, но мало.
Откуда-то все знают мою фамилию, спрашивают ни родственник я композитору и является ли музыка моей специальностью или увлечением. Я ответил всем, что я просто любитель. Хоть и играю я не аккордами, с простейшим сопровождением левой рукой, без вариаций и всяких музыкальных украшений, все равно на мою игру всегда сходятся люди, и сколько я раз ни играл здесь, все говорят, что «хорошо играет», благодарят, иногда запевают. Два раза даже пели дружно и в контакте со мной. Если и не запевают, то слушают со вниманием и интересом. Если кто-то уходит, то приходят другие, и всегда оказывается, что к концу моей игры народу собирается больше, чем в ее начале или середине. Меня это подкупает и воодушевляет.
Почему-то в такие моменты я меняю мнение о своих музыкальных способностях, мнение о себе, как об исполнителе-музыканте, своей музыкальной одаренности. Это меня окрыляет, придает мне силы, выводит из свойственного мне угнетенного состояния. Такого состояния, когда я не вижу смысла в дальнейших занятиях музыкой, когда я не верю, что, позанимавшись ею серьезнее, смогу поставить себя в один ряд с людьми, получившими музыкальное образование. Я меняюсь и начинаю видеть этот смысл, раскрепощаюсь, становлюсь жизнерадостнее и оптимистичнее.
Я не настоял на выступлении со своей подготовленной песней. Когда я послушал игру на рояле парня, ездящего здесь с концертами по деревням, и убедился, что у него инструмент хорошо слышен, благодаря игре аккордами, я перечеркнул свою игру, и музыкальный огонь во мне потух. Но когда я снова и снова обнаруживаю, что моя игра и сочиненная мною музыка нравятся людям, равнодушие с меня слетает. Меня так легко загнать в угнетенное состояние и так легко зажечь. Очень часто, из-за испорченного настроения, я ухожу в себя, в свой мир, отгораживаясь от людей. Остаюсь наедине с собой с пониженным тонусом – с желанием поспать, побывать одному на свежем воздухе, почитать что-нибудь в полсилы для постепенного накопления своих знаний, сделать что-то для своего быта. Я поступаю так, потому что знаю – это нужно, это не очень трудно, это полезно (хотя, может быть потребует значительного времени и усидчивости).
Сегодня мужчина, который ко мне позавчера приставал, нарочито подтрунивая, к пианино не подходил, но когда я, поужинав, уходил из столовой, он, сидя за столом, поймал мой взгляд и как-то учтиво, добро, с выражением сожаления поздоровался со мной.
Пора идти на кефир. Из санатория слышна музыка. По-прежнему меня заедают комары, убил уже, наверное, около десяти штук. Но все-таки успел кое-что записать. Я принес еще сена и положил на то, которое сохранилось от вчерашнего дня. Оно так приятно пахнет! Не уходил бы, если бы – не кефир и не комары.

Часть IV


Папа

Мне дали путевку в санаторий «Краинка» подлечить желудок. Папа провожал меня на автобусной станции у метро «Щелковская». Автобус отправлялся вечером. Когда мы приехали, он уже был на месте, и через некоторое время я сел на свое место. Папа долго стоял у окна и прощался со мной время от времени. На автобусе отдыхать я уезжал впервые. Мне более знакомой и спокойной была обстановка в железнодорожном вагоне, тогда папа выходил чуть ли не перед самым отправлением поезда, и мы махали друг другу руками, пока я не переставал видеть папу. Я немножко нервничал, что держу его столько времени, но он все же дождался отправления автобуса. Когда мы поехали, и папа был свободен, мне стало легко, как и при наших традиционных прощаниях на железнодорожных вокзалах.
Папа родился в деревне, но его родители не были душой крестьянами, хотя выросли в крестьянских семьях. Его отец был потомственным сезонным строительным рабочим, а мать сама выучилась шить и за небольшую плату мастерила легкие вещи соседям и знакомым. Они не могли помочь папе чем-либо в учебе, потому что сами не имели возможности полностью окончить школу. Но всей душой хотели они, чтобы сын их был грамотным человеком. Видя, как увлеченно он читает, как активен в общественной жизни, как остро воспринимает происходившие в годы его детства и юности события, они всячески поощряли упрочение его контактов с образованными односельчанами, осуществлению его мечты попасть в город и получить высшее образование. Папа сумел успешно сделать первый шаг к получению высшего образования. Поступить в Институт стали в Москве. Окончив его, стал работать на авиационном заводе. К тому времени родители уже переехали в Москву. Служба в Армии пришлась в основном на время войны с фашистской Германией. В звании лейтенанта отец был инженером по вооружению и готовил к вылетам самолеты эскадрильи, защищавшей Заполярье, Ленинград и Москву. Он был в большой дружбе с летчиками, его восхищал их героизм, он остро переживал за судьбы их семей, оставшихся на оккупированной территории, на которую им самим же приходилось сбрасывать бомбы. Испытывая какую-то внутреннюю потребность оставить в памяти людей и в своей собственной памяти трудные годы страны, подвиги защищавших ее молодых воинов, отец вел фронтовой дневник эскадрильи. Он мечтал создать художественное произведение по своим фронтовым записям, наверное, потому, что любил литературу и питал добрые чувства к своим товарищам.
Если первые годы моей сознательной жизни связаны с бабушкой и мамой, то через все последующие – отчетливо пробиваются воспоминания об отце. Сколько радостных часов провел я с ним на катке в парке имени Горького, сколько памятных открыток, посылок с принадлежностями для фотографии и подарков присылал он мне, когда был в командировке в Германии. На Истринском водохранилище, на пляжах Рижского взморья, в лесу у костра во время весенних поездок за город или выездов осенью за грибами я снова с ним. Папа оставался мне другом и тогда, когда я начал работать: с ним я делился своими успехами и в научных исследованиях, и в своих увлечениях поэзией и музыкой, с ним бывал в театре оперетты, многих драматических театрах и на концертах. Он был моим большим и единственным другом, но о своих сугубо личных переживаниях я никогда ему не рассказывал потому, что чувствовал его беспомощность в решении моих личных проблем.
Когда после инфаркта папе предложили вторую группу инвалидности, он очень переживал, что его отлучают от работы, не соглашался с врачами, досадовал и даже был сильно обижен тем, что сотрудники тоже советовали ему идти на пенсию. Постепенно отвлекся он от тяжелых мыслей о трагической гибели младшего сына, занялся с мамой интересным, нужным делом – строительством дома на нашем садовом участке, И поездки на участок влияли на него очень благотворно, он окреп, стал веселее – теперь у него была работа, которой он, не спеша, мог заниматься. Я помогал папе, насколько мог и вспоминал, как когда-то давно он мечтал построить дом, устроить кабинет наверху, чтобы писать в нем воспоминания о жизни. Но как расходятся мечты с действительностью! Когда дом построен, когда можно в ближайшее время отделать второй этаж, папа уже не может писать в свои шестьдесят девять лет, потому что он очень больной человек. Ему удалось осуществить только первую половину своей мечты. Папа умер от инсульта в больнице у меня на глазах 7 ноября, в морозный праздничный день, когда за окном палаты ярко светило солнце.

Часть III


Музыка звучала

Улетаю на экскурсию в Крым. Не волнуюсь, но надеюсь, что она восстановит мне пошатнувшееся равновесие. Я был в нем восемь лет назад, мне запомнилось его яркое солнце, теплое море и чистый воздух. Сейчас буду в Крыму в начале мая, в разгар весны. Снова увижу приветливый Симферополь, многолюдную Ялту и светлую зеленую Алушту. Да, Саша стал для меня таким, как и другие. Но в течение того времени, когда продолжалась наша переписка, и почти год спустя после ее окончания, я перечитывал черновики своих писем к нему: «Саша, взяв за пример литературу, я все же попытаюсь высказаться относительно мысли, что искусство должно быть понятно каждому. Хотя ты и меня записал в армию ценителей поэзии, но я скорее не ценитель, а жертва или невольный участник художественного произведения. Я в литературе, музыке, театре, кино ценю их силу влияния на человека, и этим они мне больше всего дороги. С ними мир представляется богаче, ярче, а жизнь становится живее, открытее и желаннее. В них иногда находишь то, что не можешь найти в жизни реальной». Мне много пришлось перестрадать, но период тот был для меня временем новых открытий. Во Дворце спорта в Лужниках я побывал на концерте артистов югославской эстрады. Я впервые встретился со Звездами, и особенно поразил меня своим зажигательным исполнением Ивица Шерфези, тогда еще только разгоравшаяся Звезда. Именно благодаря этому талантливому исполнителю в дальнейшем я обрел способность прозревать в музыкальном эстрадном искусстве такое же волшебство, как и в поэзии и психологической прозе
Встряска, которую дал мне Саша довольно продолжительным общением с ним, явилась причиной моих дальнейших увлечений и поступков. Еще до его возвращения в Москву я прочитал много книг наших поэтов-классиков и стал заниматься в студии художественного слова. В турпоходе по знакомому полюбившемуся Кавказу, никогда не терявшему силу своего воздействия на меня, мне довелось увидеть новые места – Цейский ледник и Рокский перевал, побывать в Тбилиси, где было приятно вспомнить дни, проведенные несколько лет назад на Дигомской турбазе. В Алагире я читал есенинский «Батум» своей группе, а в Цее впервые услышал пение под гитару молодого парня с чистой музыкальной интонацией. Как прекрасно уметь хорошо петь – это преображает мир, неожиданно открывает его притягательность, порождает любовь – светлое человеческое чувство! Осенью я не мог удержать себя от попытки поступить в вокальную студию, и меня приняли. Занимался хоровым пением, постановкой голоса, сольфеджио. Работа над песнями с педагогом еще больше сблизила меня с советской и зарубежной эстрадой. Руководитель студии З. О. Дунаевский улыбался, когда на зачете я пел:

«Ведь он – волшебник, синий лен.
Нам снова сказки дарит он,
И наяву весь мир, наполнив снами,
Может, просто шутит с нами синий лен»

Эта песня Раймонда Паулса заводила, будоражила, и я до сих пор не могу забыть ее, как и многие другие песни этого талантливого композитора, хотя сейчас они уже сильно запеты.
Моя фонотека все время пополнялась новыми пластинками и магнитофонными записями. Под пластинку или аккомпанируя себе сам, я пел, давая выход своему темпераменту, своей любви к музыке, любви к песне. Певец из Югославии занимал в моем музыкальном увлечении ведущее место. «Любите, пока любится, ревнуйте, пока ревнуется, страдайте, пока страдается, мечтайте, пока мечтается…» С такими словами подстраивался я к Ивице, когда ставил на свою «Ригонду» первую его пластинку. С этой песней я поступал в ансамбль «Первый шаг» при Центральном Доме работников искусств, но не поступил, конечно, потому что не смог научиться петь хорошо и не обладал артистическими способностями. Очень нравилась мне песня, которую я пел в своей комнате под вторую пластинку Ивицы:

«Твоя судьба всегда в твоих руках,
Она во всем тебе подвластна.
Будь самим собой, дорожи судьбой,
И ты найдешь любовь свою и счастье»

При ее исполнении особенно прорывалась теноровая окраска моего голоса и написанная в миноре песня становилась еще более притягательной. Я был на шести концертах Ивицы, и хотя подчас он в паузах пользовался задиристым юмором, который мне не совсем нравился, я не заострял на нем особого внимания, отдавая должное его мастерству и вкусу при составлении репертуара. Очень хочется поблагодарить югославского артиста за его третью пластинку, особенно за песню, названием которой я воспользовался в своем дневнике. Этот артист не только открыл мне секрет эстрадной песни и дал почувствовать, что такое мастерское исполнение, - он создавал и поддерживал во мне хорошее настроение в течение многих лет моей жизни.

Часть III


Мечты и реальность

Однажды, после долгого отсутствия, Саша пришел ко мне не в лабораторию, а в библиотеку и сказал, что зашел проститься, потому что его призывают в армию. Я вышел из зала, мы встали вдвоем в коридоре, и он пояснил мне , что распределение в армию было раньше, чем его записали на курсы, и потому ему теперь два года предстоит провести в Иркутской области.
Прошли лето, осень, почти кончалась зима. Меня направили в Оргкомитет Студенческой выставки. Вначале было непривычно, потом стало скучно, и только возможность заниматься своей основной работой из-за малой загруженности в этом Оргкомитете спасла меня от подавленности. Я продолжал писать статью по нашей совместной работе, имея желание опубликовать ее в журнале или в институтском сборнике в соавторстве с Сашей. В феврале Саша приехал в отпуск и после двух наших коротких встреч оставил на моем столе записку, в которой просил написать пару строчек. Эта записка произвела на меня какое-то колдовское действие. Я все время вспоминал, как он хотел пропустить меня вперед в дверях, когда мы шли вместе от деканата на кафедру, его грусть и смущение, а потом серьезный пристальный взгляд и крепкое пожатие руки при прощании на трамвайной остановке. После больших волнений, в марте, я написал ему письмо. Писал о Выставке достижений народного хозяйства, куда мы уже переехали и откуда второй день подряд я возвращаюсь домой при свете солнышка.
«Во многих местах еще лежит снег, на дорожках он мокрый, в воде. Я шлепаю по нему вместе с ребятами-школьниками, и мне хочется так ходить в этом сказочном белом городе целыми днями. Я переношусь в огромный прошлый мир, когда с мальчишками обхаживал здесь павильоны, в котором было хорошо, но все-таки одиноко.
И сейчас, когда я вырос, получил образование, работу, приносящую удовлетворение, у меня все так же нет человека, с которым я мог бы делиться всем, что вызывает радость и грусть. Человека, которому я хотел рассказать о солнечной стране с горячей серой и розовой галькой и со свободными и загорелыми людьми, ставшей с двадцати трех лет моим летним домом. О своей прогулке по макушке горы в Алуште, потому что тогда особенно тонко откликнулась моя душа на плеск волшебного моря, чарующие звуки трубы из курортного зала и голос Робертино Лоретти с соседней турбазы. Об уютном, зеленом, сплошь застроенном здравницами Геленджике, моей тихой пристани, где я часто ходил в кино, слушал на танцплощадках эстрадную музыку и очень хотел дружить…»
В дальнейшем я открывал Саше несколькими теплыми строчками свое видение его и других ребят, бывших со мной бок о бок, которые уводили меня в мой голубой мир, но сами оставались на земле, куда мне так не хотелось ступать. С Сашей земным сталкивался я в адресованных мне письмах. Он писал о работе на полигоне, о воинских построениях, о политучебе во время своих трудовых будней, об игре в футбол, поездках за грибами и на охоту на досуге.
И я обнаруживал, что этот человек был взрослее и выше меня, хотя обладал притягательными для меня качествами. И потому, наверное, его письма оставляли в моей душе печальный след, что он не был оторван в чувствах и влечениях от реальных человеческих отношений.
По-видимому, Саша жалел меня, потому что не хотел соглашаться на противопоставление нас друг другу. В знак благодарности за мою откровенность он прислал магнитофонную ленту с записями нескольких романтических песен в его исполнении. Он надолго подарил мне приятные минуты общения с ним, но не смог приблизить меня к себе. Я не пожелал, да наверное бы и не сумел расстаться с так долго создаваемым и дорогим мне миром нежных и хрупких человеческих чувств. После приезда из армии Саша женился и стал для меня таким же, как и многие люди.

Часть III


Время Сашиного диплома

Прошло лето. При выполнении диплома Саша бывал у меня каждый день, и я стал обращать внимание на людей, которые приходили к нему. Чаще других у него бывали три девушки и один парень. Девушки по наружности очень отличались друг от друга и посещали Сашу, как правило, в разное время. Одна, толстая румяная с простоватым довольным лицом, говорила с ним почти всегда о походах, в которые они, видимо, вместе по воскресным дням ходили. Вторая, беленькая смазливая, с хитренькой улыбочкой, приносила ему билеты в неизвестные мне театры-студии, и Саша разговаривал с ней о спектаклях и о молодых исполнителях. Третья, черноволосая, с горбатым носом, часто говорила с ним о его работе, а один раз, при мне, отдала ему билет в театр на Таганке. Еще парень, черный, плотный и болтливый заходил один раз с фотоаппаратом и лампой-вспышкой, и я так понял по случайно услышанным обрывкам фраз переговаривавшихся ребят, что он фотокорреспондент стенгазеты другого факультета.
Часто по своим делам я ходил в техническую библиотеку и однажды, вернувшись из нее, я увидел на месте нашего большого аудиторного стола маленький канцелярский стол – новенький, блестящий, очень изящный. Все мои папки были уложены в верхнем ящике тумбочки стола, а свой рабочий журнал, тетрадки, книжки по английскому языку и коробочку с радиодеталями Саша положил в нижний ящик. От прилива приятных чувств я заулыбался Саше. Он в ответ тоже улыбался и сказал с юморком:
- А мы думали, куда пропал наш руководитель, некому диплом будет подписывать.
- Сосед вам подпишет, - ответил я ему с наигранной простотой.
И тут я решился, наконец, попросить Сашу принести мне какие-нибудь современные стихи.
Наутро он принес две книжки Андрея Вознесенского. Я оформлял заказ на статьи и книжки положил в стол, но, как-то случайно отвлекшись от своей бумажной работы, взял одну из них и открыл. Когда я прочитал стихотворение, где все время повторялись строки «прохожий, я тебя люблю», на меня нахлынула лирика, таящаяся в них.
Я тоже был влюблен, как и Вознесенский, во все. Предисловие Катаева о нем я прочитал, не отрывая глаз от страниц. Да, мне нравился Андрей Вознесенский, нравились особенно первые стихотворения, помещенные в сборнике «Снежное сожаление». Но потом вдруг стало грустно и печально, и обида за свою отлученность от радостей юных и молодых начала наплывать. Я сидел насупленный, серьезный, и всякая шутка и неосторожное слово ранили меня. Саша был очень вежлив и предупредителен со мной, только щеки его немножко горели. Поняв свое состояние, я встал и пошел в библиотеку.
Вечером, когда я возвращался из библиотеки проверить все ли в порядке в лаборатории, в дверях мне попались шедшие навстречу две Сашины знакомые: черненькая горбоносая и толстенькая низенькая. Черненькая девушка, как мне показалось, с любопытством посмотрела на меня. Сзади шел Саша, но когда я проходил мимо них, он что-то бросал в урну и меня не заметил.
Я помог Саше написать диплом и подготовиться к защите, и мне предстояла работа над статьей по результатам этого диплома. Саша занимался на курсах английского языка при институте и после занятий заходил ко мне. Как-то вернувшись из библиотеки, я застал его на своем рабочем месте, сидящего за включенными приборами.
- Зачем он меряет свои образцы после того, когда диплом уже позади?
Я подсел к нему, показал ему статью, и мы, обсудив текст, успели поговорить еще о рисунках, перед тем как Саша пошел обедать. После обеда он заходил несколько раз, но потом выходил в коридор к своим друзьям – плотному парню с другого факультета и двум девушкам. Шла защита дипломных проектов. Эти две девушки защищались.
Я просидел на кафедре до семи часов, продолжая работать над статьей, потом устав, собрал бумаги и пошел по коридору к выходу. По дороге я встретил трех девчонок и шедшего за ними Сашу.
- Уходишь? - сказал он мне как-то просто, по-дружески, по-мальчишески, как никогда не говорил раньше.
- Я приду завтра.
- Хорошо, - ответил я ему с добротою в голосе.

Часть III


Саша

Второй студент, представившийся Сашей, был какой-то неразговорчивый. Невысокого роста, неширокий в плечах, узколицый, он имел странную походку: его туловище совсем не двигалось, когда он шел – двигались только ноги и руки. Хотя с ним я тоже нашел общий язык, но инициативу мне всегда приходилось брать на себя. Когда парень приходил ко мне с приготовленным заданием, то медленно, не выражая своего отношения ни ко мне, ни к выполненной работе, доставал из своего портфеля блокнот или тетрадь и показывал, что сделал.
Однажды паренек пришел ко мне с гитарой в чехле, с нашитым на него кленовым листочком, выложил передо мной свой записи и начал рассказывать, что приготовил. Я выслушал его, а потом заинтригованный музыкальным инструментом своего подопечного, спросил:
- Вы где-нибудь играете?
- Да, играю и пою в самодеятельном музыкальном ансамбле, - ответил он скупо.
- А что Вы исполняете?
- Песни Матвеевой, Окуджавы, Галича.
Он назвал еще несколько фамилий, которые мне были незнакомы. Я слышал об Окуджаве, но песен его не знал, и мне было неловко и неприятно, что я не знаю многого из того, чем интересуется сейчас молодежь. Задав пареньку еще несколько вопросов, касающихся его занятий музыкой, на которые тот отвечал как-то суховато, я свернул разговор. Первые дни студент держался независимо, чуждался и сторонился меня, а когда уходил, то не подавал руки, а прощался одним кивком. Но скоро в деловых беседах и следующими за ними разговорах о его успехах в музыке отношения наши стали упрощаться, натянутость и чуждость пропадали, он стал подавать мне руку и мягко говорить «до свидания». Наверное, поведение со мной зависело от настроения студента, оттого как держу себя с ним я сам. Я часто, когда видел, что он в хорошем настроении, прежде чем задавать вопросы по работе, спрашивал его о музыкальных делах и дальнейших планах их ансамбля. Паренек отвечал мне охотно, но ограничивался только ответом на поставленный вопрос и никогда сам не заговаривал о себе и о своих интересах. Этот парнишка занимал меня. Мне хотелось больше поговорить с ним, и я нередко спрашивал его дружелюбным полушутливым тоном:
- Ну, перейдем сразу к работе или сначала поговорим о чем-нибудь другом?
- Да, сразу к работе, - отвечал он коротко всегда.
Его упорство в нежелании раскрываться, демонстрируемое умение держать себя независимо, твердо и спокойно, вызывали у меня какое-то негативное чувство, хотя все равно парнишка продолжал мне нравиться. Нравиться потому, что усидчиво работал, что не болтал ни с другими студентами, ни с сотрудниками лаборатории, что все же немножко краснел и сбивался, когда разговаривал со мной. Иногда за работой Саша начинал петь своим мальчишеским голоском, как будто забыв про окружающих, и такое пение носило у него характер нескрываемого озорства – его как будто не интересовало, что могут сказать окружающие о такой ребяческой забаве. Он представлялся мне в такие моменты каким-то особым, сильно отличавшимся от большинства людей его возраста. Мне казалось, что этот паренек живет совсем другой, не такой как у всех его товарищей, жизнью, что у него есть свой собственный мирок, который понятен только ему одному и в который он не хочет никого впускать. Были минуты, когда Саша казался мне совсем ребенком. Он смотрел на меня чистым, детским, игривым взглядом, словно был влюблен во что-то и хотел очаровать меня. Он больше всего мне нравился в эти минуты, меня тянуло к этому мальчику, я хотел всегда видеть его таким и всегда быть с ним вместе.
Каждую неделю встречался я с Сашей два раза, но так и ничего не узнал о нем до конца учебного года.