Мини-город представляет собой миниатюрный центр Питера (Скульптор: Александр Таратынов), масштаб 1:50. Масштаб моделей памятников архитектуры 1:40 с увеличенным вертикальным масштабом 1:37 для лучшего восприятия фасадов в ракурсе.
Самую знаменитую фотографию Альфред Эйзенштедт сделал 14 августа 1945 года, когда вся Америка праздновала так называемый «V-J Day» (Victory over Japan Day – день победы над Японией). В вечер этого дня он прогуливался по площади Таймс-Сквер, где находился пункт набора добровольцев в армию. Около 7 часов вечера по радио объявили о капитуляции Японии и площадь взорвалась криками радости. Видимо происходящее весьма напоминало события мая того же года в Советском Союзе, знакомые нам по фотографиям, кинофильмам и рассказам родителей: совсем незнакомые люди обнимались, плакали друг у друга на груди, целовались и поздравляли друг друга с победой.
Недалеко от Ангулема, в небольшой, даже не знаю как назвать - деревушке или селе (население около 3500 человек), находится фамильный замок семейства Лярошфуко. Старинный дворянский род произвел немало известных баронов, графов и герцогов за средневековую историю Франции.
Императрица Елизавета Петровна крайне удивила лекарей, когда за полминуты до смерти поднялась на подушках и, как всегда, грозно, спросила: “Я что, все еще жива?!”. Но, не успели врачи испугаться, как все исправилось само собой.
Граф Толстой последнее, что произнес на смертном одре: “Мне бы цыган услышать – и ничего больше не надо!”
Композитор Эдвард Григ: “Ну что ж, если это неизбежно…”.
Павлов: “Академик Павлов занят. Он умирает”.
Знаменитый натуралист Ласепед отдал распоряжение сыну: “Шарль, напиши крупными буквами слово КОНЕЦ в конце моей рукописи”.
Физик Гей-Люссак: “Жаль уходить в такой интересный момент”.
Легендарный Каспар Бекеш, всю жизнь проживший воинствующим безбожником, на смертном одре уступил уговорам набожного Батория и согласился принять священника. Священник попытаться утешить Бекеша тем, что последний ныне покидает юдоль скорбей и скоро узреет мир лучший. Тот послушал-послушал, потом приподнялся на ложе и сколь было сил отчетливо высказал: “Пшел вон. Жизнь прекрасна.” С чем и умер.
Дочь Людовика XV Луиза: “Галопом в небеса! Галопом в небеса!”.
Писательница Гертруда Стайн: “В чем вопрос? В чем вопрос? Если нет вопроса, то нет и ответа”
Виктор Гюго: “Я вижу черный свет…”.
Юджин О`Нейл, писатель: “Я так и знал! Я так и знал! Родился в отеле и… черт побери… умираю в отеле”.
Единственное, что успел сказать перед смертью Генри VIII: “Монахи… монахи… монахи”. В последний день жизни его мучили галлюцинации. Но наследники Генри на всякий случай устроили гонения на все доступные монастыри, подозревая, что короля отравил кто-то из священников.
Джордж Байрон: “Ну, я пошел спать”.
Людовик XIV кричал на домочадцев: “Чего вы ревете? Думали, я бессмертен?”
Отец диалектики Фридрих Гегель: “Только один человек меня понимал на протяжении всей жизни… А в сущности… и он меня не понимал!”.
Вацлав Нижинский, Анатоль Франс, Гарибальди перед смертью прошептали одно и то же слово: “Мама!”.
“Подождите минуточку”. Это сказал Папа Римский Александр VI. Все так и сделали, но, увы – ничего не получилось, папа все-таки скончался.
Еврипид, который, по слухам, был просто в ужасе от близкой кончины, на вопрос, чего может бояться в смерти такой великий философ, ответил: “Того, что я ничего не знаю”.
Умирая, Бальзак вспоминал одного из персонажей своих рассказов, опытного врача Бианшона: “Он бы меня спас…”.
Петр Ильич Чайковский: “Надежда!.. Надежда! Надежда!.. Проклятая!”
Михаил Романов перед казнью отдал палачам свои сапоги: “Пользуйтесь, ребята, все-таки царские”.
Шпионка-танцовщица Мата Хари послала целящимся в нее солдатам воздушный поцелуй: “Я готова, мальчики”.
Философ Иммануил Кант произнес перед самой смертью всего одно слово: “Достаточно”.
Один из братьев-кинематографистов, 92-летний О.Люмьер: “Моя пленка кончается”.
Ибсен, пролежав несколько лет в немом параличе, привстав, сказал: “Напротив!” – и умер.
Надежда Мандельштам – своей сиделке: “Да ты не бойся”. Сомерсет Моэм: “Умирать – скучное занятие. Никогда этим не занимайтесь!”.
Генрих Гейне: “Господь меня простит! Это его работа”.
Иван Сергеевич Тургенев на смертном одре изрек странное: “Прощайте, мои милые, мои белесоватые…”.
Поэт Феликс Арвер, услышав, что санитарка говорит кому-то: “Это в конце коЛидора”, простонал из последних сил: “Не коЛидора, а коРидора” и умер.
Художник Антуан Ватто: “Уберите от меня этот крест! Как можно было так плохо изобразить Христа!”
Оскар Уайльд, умиравший в гостиничном номере, оглядел угасающим взором безвкусные обои на стенах и вздохнул: “Они меня убивают. Кому-то из нас придется уйти”. Ушел он. Обои остались.
А вот последние слова Эйнштейна канули в Лету – сиделка не знала немецкого.
Недавно отшумел очередной День Победы. Эта дата, каждый год, заставляет нас вспомнить о тех грозных исторических событиях и об исковерканных той войной судьбах. Этот пост о концетрационных лагерях для военнопленных я задумал ещё месяц назад, путешествуя по французскому Эльзасу. Именно тогда, мы ненадолго заехали в музей-мемориал “Natzweiler-Struthof”, расположеный в 40 километрах от Страсбурга на месте самого большого лагеря для военнопленных времён II мировой войны на территории Франции. Находясь здесь, я вспомнил, что всю свою жизнь прожил рядом с местом, где располагался другой большой контационный лагерь советских военнопленных, который во время войны находился под Вильнюсом в районе Ново-Вильни. Истории этих лагерей в чём-то похожи, но их настоящее разительно отличается.
